Дворец сожалений.

Да, мужчины действительно опасны. Но скальпель тоже опасен. Он может ранить, а может спасти вам жизнь. Вы не пытаетесь сделать его безопасным, затупив его; вы вкладываете его в руку тому, кто знает, как с ним обращаться. Джон Элдридж. Необузданное сердце

Солнце томилось в верхушках деревьев, и вечерняя прохлада приятно холодила разгорячённое тело. После тренировки Саске всегда приходил к обрыву и смотрел, как внизу с шумом несётся горная река. Ледяная вода этой реки часто помогала ему забыть о боли в мышцах и костях. Он любил тренироваться с братом ещё с самого раннего детства. Тогда он не понимал, насколько важен точный удар, как важно быть беспощадным и жестоким — именно такими хотел видеть своих сыновей их покойный отец. Но тогда, для маленького темноволосого мальчика, всё это было лишь забавой. А его старший брат был просто братом — не Королём. Но сегодня он не хотел просто сидеть здесь, предаваясь воспоминаниям о прошлом. Сегодня ему хотелось забыться — в алкоголе и женщинах, тех самых, что продавали свою любовь. Принцам это было позволено. Как и любому мужчине, ему, по мнению двора, это было необходимо. А все женщины при дворе — будь то служанка или кухарка — считались женщинами Его Величества. Не то чтобы Король делил ложе с каждой из них, но и другим прикасаться к ним было запрещено. Таков был порядок. Саске уже давно советовали найти жену, но он пока не желал связывать себя семьёй. Всякий раз, когда он покидал дворец, его сопровождали двое охранников из дворцовой стражи. Саске это неизменно забавляло, ведь во всём дворце не было мечников лучше него и его брата. В защите он едва ли нуждался. В городе звучала приятная музыка, разливаясь по вечерним улицам, и он по привычке свернул на знакомую дорогу, ведущую к лучшему «Дому Цветов». — Добро пожаловать, господин, — льстиво защебетала хозяйка дома. — Вам, как обычно? — Пожалуй, — ответил он и вложил ей в ладонь увесистый мешочек. В нём было куда больше, чем обычно тратили здесь знатные мужи, а значит, Саске мог без лишних беспокойств провести в этом доме хоть всю ночь — до самого утра. Его охрана, как всегда, осталась снаружи, за дверью комнаты. — Прошу за мной, господин. Хозяйка провела его в один из покоев. Внутри стоял низкий столик для напитков и еды, а рядом уже ждали две миловидные женщины с пышными формами. На них был одет яркий ханбок с разноцветной вышивкой. Они были не просто красивы — они были тщательно созданным образом: шёлк, пудра, красные губы, гладко уложенные волосы и украшения, звеневшие при каждом движении. Настоящие цветы этого дома — обученные улыбаться, петь, слушать и превращать мужскую усталость в забвение. Кисэн не были обычными женщинами из дешёвых домов удовольствий. Их с детства обучали музыке, танцу, поэзии, искусству беседы и умению развлекать знатных гостей так, чтобы вечер казался лёгким и безмятежным. Они могли петь, играть на инструментах, читать стихи и поддерживать разговор не хуже образованных мужчин, хотя их собственное положение оставалось куда более хрупким. Для одних они были украшением пира, для других — временным утешением, для третьих — игрушкой, купленной на вечер властью и золотом. Саске нравилось проводить время именно с ними: не из-за одной лишь плотской близости, а из-за той утончённости, которую они умели создавать вокруг себя. Дворовые девки, готовые улыбнуться любому знатному мужчине ради подарка или обещания защиты, его не привлекали. Женитьба же и семейные обязательства — тем более. Саске не желал связывать себя ни клятвами, ни домом, ни женщиной, которая однажды получила бы право ждать от него верности. — Всё ли хорошо у нашего господина? — спросила одна из «цветков», мягко снимая с принца верхнее кимоно, чтобы освободить его плечи. Другая тем временем села за музыкальный инструмент, наполняя комнату нежной, тягучей мелодией. — Всё как всегда, — ответил Саске. — Я просто хочу немного отдохнуть. — У вас так напряжены мышцы. Вы много тренируетесь, господин, — заметила первая кисэн и провела изящными пальцами по его плечам. — Очень, очень твёрдые. Она принялась разминать его тело плавными, уверенными движениями. — Мужчины всегда интересуются двумя вещами: войной и женщинами, — сказала вторая, не переставая играть. — И первое, и второе, как ни странно, одинаково влияет на историю мира, — поддержала её первая. Саске рассмеялся — впервые за долгое время. Смех вышел низким, почти чужим, будто принадлежал не ему, а человеку, который когда-то умел быть живым. Тело наконец отпустило напряжение, но облегчение было пустым, мутным, как вода в застоявшемся колодце. Когда принесли еду и алкоголь, мысли начали медленно гаснуть одна за другой. Края мира расплывались. Голоса «цветков» становились мягче, лица — красивее, а боль внутри — тише. Всё, чего он хотел, — раствориться в этом тепле, в вине, в чужих руках и опытных улыбках. Забыть, что он брат Короля. Забыть, что его кровь всегда была оковами. Забыть, что отец никогда его не любил... Он вежливо извинился перед «цветками» и пообещал вернуться через несколько минут. Ему нужно было проветриться: выпитое уже стягивало голову лёгкой дымкой, сладкой и опасной, как обещание смерти без боли. У выхода он остановился. На полу, прямо у ног старой владелицы «Дома цветов», стояла на коленях женщина. Её плечи тряслись, лицо было мокрым от слёз, а голос срывался в хриплый, унизительный шёпот. Она умоляла купить её дочь. Не принять. Не пожалеть. Не спасти. Купить. «Дом цветов» всегда платил за девочек больше, чем другие подобные заведения. Здесь красоту умели превращать в золото, а чужое отчаяние — в прибыль. Поэтому женщина и пришла сюда: сломленная, нищая, лишённая выбора. Она предлагала последнее, что у неё осталось, в надежде, что высокая цена сделает предательство хоть немного похожим на спасение. — На кой прок мне ваша безродная девка? — сухо бросила старуха, даже не потрудившись понизить голос. Саске перевёл взгляд на девчонку. Совсем ещё юная. Худенькая, почти прозрачная, с большими зелёными глазами, в которых страх застыл так глубоко, будто она уже поняла свою судьбу. Розовые волосы, спутанные и покрытые грязью, липли к лицу тонкими прядями. На ней было что-то старое, бесформенное, больше похожее на тряпьё, чем на одежду. И всё же он мог бы поспорить: если её отмыть, накормить, затянуть в яркие шелка и научить молчать тогда, когда нужно молчать, она стала бы ничем не хуже тех «цветков», что смеялись за закрытыми дверями. От этой мысли в груди у Саске болезненно защемило. Он тут же прогнал это чувство прочь — с презрением, почти со злостью. Жалость была бесполезной роскошью. Особенно здесь. Конечно, девчонка была красива. Даже под грязью, страхом и нищетой это было видно. И мать, должно быть, тоже это знала. Потому и привела её не куда-нибудь, а в самый дорогой бордель города — туда, где за юность платили щедро, а за невинность ещё щедрее. Женщина не продавала дочь дешево. И, возможно, именно это делало происходящее ещё отвратительнее. — Она невинная, — торопливо заговорила женщина, будто это слово могло перевесить грязь на подоле её платья и стыд в её голосе. — И посмотрите на её волосы… на её розовые волосы! Где вы ещё видели такие? Она станет очень ценной кисэн! Старая владелица «Дома цветов» медленно скользнула взглядом по девочке. Холодно, оценивающе — так смотрят не на человека, а на вещь, которую собираются купить подешевле и продать дороже. — Хм... Могу дать за неё пятьдесят золотых монет. — Она стоит сто, — тут же запротестовала мать. Розоволосая девушка смотрела в пустоту мёртвым взглядом. Она не сопротивлялась. Не плакала. Не молила о спасении. В ней не было ни страха, ни надежды — только пугающая неподвижность, словно всё живое внутри неё уже давно погасло. Саске сжал кулаки. Он слишком хорошо знал людей, что приходили в такие места под покровом ночи, скрывая свои гнилые желания за дорогими одеждами, титулами и благорождением. Старые чиновники, важные господа, почтенные мужи — все они любили то, что можно было купить и сломать без последствий. А эта девчонка была слишком юна. Слишком худа. Слишком пуста в глазах. В «Доме цветов» взрослая, опытная женщина могла прожить дольше и спокойнее, зная правила, умея улыбаться тогда, когда хотелось кричать, и молчать тогда, когда хотелось умереть. Но эта едва сформировавшаяся девочка с грязными розовыми волосами не проживёт здесь долго. Эта мысль ударила Саске сильнее, чем он хотел признать. Он выругался про себя, не понимая, откуда вообще взялась эта глупая, опасная мысль. Почему его это задело. Почему он не мог просто отвернуться, как делал всегда. Проклятье. — Ты, — резко сказал он одному из охранников. Тот сразу выпрямился. — Подойди к матери этой девушки и скажи, чтобы завтра она явилась пришла к восточному входу во дворец к закату. Скажи, что дворец купит её в служанки за сто пятьдесят золотых. Охранник на мгновение замер. По его лицу почти ничего не дрогнуло — годы службы при дворе хорошо учили держать выражение спокойным, — но одна бровь всё же едва заметно дёрнулась вверх. Не от удивления. От зависти. Сто пятьдесят золотых. Для знати это могла быть прихоть, брошенная на стол между чашей вина и ленивым приказом. Для простого народа — целая жизнь. На двадцать золотых семья могла прожить год, если не болеть, не голодать слишком сильно и не злить сборщиков налогов. Двадцать пять обычно давали в приданое, когда хотели выдать дочь замуж без позора. За пятьдесят можно было купить небольшой дом — не роскошный, но с крышей, очагом и дверью, которую можно было запереть от чужого мира. А сто пятьдесят… — Слушаюсь. Саске не хотел смотреть, что будет дальше. Он просто хотел вернуться к своим дамам. К вину. К теплу. К ласковым рукам. К забвению. «Цветки» обрадовались возвращению господина. Они всё ещё ждали его в тонких нижних сорочках — прекрасные, покорные, выученно спокойные. В тусклом свете подсвечников ткань почти ничего не скрывала: сквозь неё проступали мягкие очертания тел, изгибы бёдер и напряжённые линии груди. Их взгляды скользили по лицу принца, осторожно пытаясь уловить его настроение, угадать желание, предугадать следующий шаг. Но на лице Саске не было ничего. Ни жалости. Ни гнева. Ни сожаления. Только пустота. Он подошёл к женщинам молча и снял последние элементы их сложных одеяний. Шёлк тихо соскользнул вниз, мягко, почти бесшумно, как падает занавес перед чем-то неизбежным. После Саске взял чашу саке и выпил до дна. Горечь обожгла горло, но не смогла вытравить из памяти розовые волосы, грязные пряди у тонкого лица и взгляд, в котором уже не осталось ни просьбы, ни надежды. Он освободился от собственной одежды, обнажая сильное, безупречно сложенное тело. Кисэн окружили его. Они умели дарить удовольствие, умели быть нежными без любви, желанными без права желать, живыми без права принадлежать себе. Они услаждали его, а Саске принимал их ласки — холодно, почти безучастно, будто и это было всего лишь ещё одной чашей вина, ещё одним способом заглушить тишину внутри. Иногда сами «цветки» срывались на тихие вскрики, теряя свою выученную сдержанность и падая в тёмную пучину наслаждения. Саске был их любимым гостем — не только потому, что платил щедро. В нём было что-то опасное, красивое и недостижимое. То, к чему хотелось прикоснуться, даже зная, что за это можно обжечься. Вот только кисэн были запрещены чувства. А для Саске всё это оставалось услугой за деньги. Ничего более. Ни радости. Ни привязанности. Ни сожаления. Тело отвечало на прикосновения, но душа молчала. И всё же, когда он закрыл глаза, перед ним снова возникла розоволосая девчонка. Её худые плечи. Грязные волосы. Пустой взгляд человека, которого уже продали в собственных мыслях задолго до того, как за него назвали цену. Саске стиснул зубы. Знает ли она, что теперь её свобода стоит сто пятьдесят золотых? К рассвету Саске вернулся во дворец. Дворцовые дворы ещё хранили ночной холод. Влажный воздух стелился над серыми каменными плитами, между которыми темнели тонкие линии мха. Первые лучи солнца скользили по изогнутым крышам, крытым тёмной черепицей, цеплялись за резные края карнизов и медленно пробуждали краски на расписных балках — потускневшие зелёные, красные и золотые узоры, скрытые под тенью навесов. — Любишь ночные прогулки, Итачи? — голос Саске разрезал тишину. Король остановился у высокого окна и медленно обернулся на брата. — А ты всё ещё любишь кисэн? Саске усмехнулся, даже не пытаясь скрыть усталость под глазами. — А кто их не любит? У меня нет наложниц, как у тебя. Итачи посмотрел на него спокойно, но в этом спокойствии было слишком много власти. — Наложницы не запрещены и тебе. Но для начала женись. Дети рождённые от наложниц могут быть признаны его детьми. Вот почему я хочу, чтобы ты поскорее выбрал себе жену. Саске тихо рассмеялся. — Я вовремя вынимаю, брат мой. На лице Итачи не дрогнул ни один мускул. — Ты говоришь так, будто судьба всегда слушается мужчин. — А разве нет? — Саске лениво склонил голову набок. — Жениться я могу хоть завтра. Но пока не вижу смысла менять уклад своей жизни. Мне не нужно плодить наследников, как тебе. Он сделал паузу, и улыбка на его губах стала тоньше, острее. — Кстати, как успехи? Итачи не ответил сразу. Саске знал, куда ударил. Знал, что Король всё реже разделял ложе с Королевой. Знал, что та с каждым месяцем становилась всё отчаяннее: меняла наряды, причёски, благовония, улыбки — всё, кроме пустоты в своих покоях. Во дворце об этом не говорили вслух. Старший Учиха — а именно так звался их великий род — тоже не любил постоянства. Королева была ему противна. Она вечно являлась с глупыми вопросами, не имела вкуса, не читала книг и, что раздражало Итачи сильнее всего, отчаянно старалась быть ему нужной. Её улыбки казались выученными, прикосновения — навязчивыми, а попытки угодить лишь усиливали отвращение. Разумеется, долг перед государством никто не отменял. Раз в месяц, когда придворные лекари называли лучший день для зачатия, Итачи приходилось посещать её покои. Двор ждал наследника. Советники ждали наследника. Само королевство, казалось, затаило дыхание у её пустого ложа. Но Королева не могла понести. А в последние месяцы Итачи и вовсе перестал доводить дело до конца. Иногда он являлся к ней уже пьяным, пахнущий вином и чужими благовониями, ложился рядом и засыпал, оставляя её в темноте — униженную, беспомощную и всё ещё бездетную. Совсем иным делом были наложницы. С ними Итачи проводил время охотнее, когда было время. Они были красивы, молчаливы, умели не задавать лишних вопросов и знали, когда следует исчезнуть. Некоторым даже удавалось забеременеть. Но ни одна не доносила ребёнка. Все они теряли детей ещё во чреве. И никто во дворце до сих пор не знал причины... — Я делаю всё, что в моих силах, — сказал Король устало. Саске взглянул на брата внимательнее. Всего тридцать лет, — подумал он, вглядываясь в бледное лицо Итачи, в тени под глазами, в напряжённую линию губ. — А выглядит так, будто вот-вот отдаст концы. — Проблемы со сном? Итачи отвернулся к окну. — Слишком много мыслей. Не беспокойся. Иди спать. Так он и сделал. Вернувшись в свои покои, Саске почти не помнил, как дошёл до постели. Стоило его голове коснуться подушки, как сон мгновенно сомкнулся над ним — тяжёлый, вязкий, лишённый покоя. Ему снилась та самая девушка. Розовые волосы. Худые плечи. Пустой взгляд. Только во сне она была иной. Он видел, как прикасается к её волосам, как они мягко скользят между пальцами, очищенные от грязи и дорожной пыли. Она улыбалась ему — но каждый раз по-разному. То робко, почти незаметно. То тепло. То так, будто знала его всю жизнь. И каждый раз эта улыбка казалась ложью. Потому что Саске не знал, как на самом деле может улыбаться это существо. Не знал, дрогнут ли у неё губы. Смягчатся ли зелёные глаза. Останется ли в них хоть что-то живое, если с неё смыть грязь, страх и унижение. Во сне он хотел обмыть её тело. Стереть с белой кожи толстый слой грязи, вернуть ей человеческий облик, будто чистая вода могла смыть не только пыль, но и всё, что с ней уже успели сделать люди. Он видел изгибы её худого тела сквозь туман сна и сам ненавидел себя за то, что смотрел. Потом сон изменился. Она уже танцевала в «Доме цветов». В ярком одеяние. С распущенными розовыми волосами. С лицом, на котором не было ни стыда, ни желания, ни жизни — только выученная покорность, та самая, которой этот дом учил лучше любого наставника. Она подошла к нему. Медленно. Беззвучно. Её пальцы легли на завязки.. Саске резко проснулся. Горло пересохло так, будто он всю ночь пил не саке, а пепел. Он сел на постели и жадно потянулся к воде, осушив чашу почти одним глотком. Сердце билось слишком быстро. Тело помнило сон, но разум уже пытался оттолкнуть его, назвать случайностью, грязным остатком ночи, дурным следом «Дома цветов». Никогда ему ещё не снились подобные сны. Не после женщин. Не после вина. Не после борделей, где лица забывались быстрее имён. Саске казалось странным, почти постыдным, что он мог так сильно хотеть кого-то, кого видел лишь однажды. Кого купил не для себя. Кого, как он убеждал себя, просто вытащил из худшей участи. Он сжал зубы. Это всё из-за борделя. Из-за саке. Из-за усталости. Из-за того мерзкого дома, где человеческую жизнь взвешивали на золото. Утром он поднялся раньше обычного. Облил тело ледяной водой, позволяя холоду впиться в кожу и вытравить остатки сна. Затем вышел во двор и принялся за тренировку. Удары. Блоки. Повороты. Выпады. Снова и снова. Он отрабатывал каждый блок так долго, что мышцы начали гореть, а дыхание стало ровным и глубоким. Казалось, разбуди его посреди ночи — и он ответил бы на любой удар прежде, чем успел бы открыть глаза. Но ни холодная вода, ни сталь, ни боль в теле не смогли заглушить одну мысль. Сегодня её приведут сюда. Саске остановился, сжимая рукоять меча. И почему-то от этой мысли утро стало тяжелее. Он направился к смотрительнице — старой женщине, что ведала новыми девушками при дворце: записывала имена, распределяла обязанности, решала, кому служить в покоях, кому — на кухне, а кому исчезнуть в тех частях дворца, о которых приличные люди предпочитали не говорить. Смотрительница склонилась перед ним низко, как и полагалось. — Вчера в борделе я пожалел одну девчонку, — произнёс Саске ровно. — Сказал её матери, что дворец купит её за сто пятьдесят золотых. Старуха подняла голову так резко, что складки на её шее дрогнули. — Сто пятьдесят золотых, Ваше Высочество? — выдохнула она. — Это непомерные деньги. Мы не платим больше тридцати даже за крепких, обученных девушек. Казначей никогда не одобрит такой расход. — Казначей ничего не узнает. Учиха бросил ей тяжёлую связку монет. Золото глухо звякнуло в её руках, и смотрительница невольно сжала пальцы, будто боялась, что деньги исчезнут. — Это мои личные деньги, — сказал он холодно. — Не дворцовые. Я выиграл их в азартной игре, и именно ими ты заплатишь матери за розоволосую девчонку. В книгах казны этой покупки не будет. В отчётах — тоже. Старуха побледнела. Теперь она поняла: принц не просто переплачивал. Он не хотел, чтобы кто-либо узнал, что заплатил за девочку сам. Саске заметил, как быстро её глаза скользнули по его лицу, пытаясь понять, что всё это значит. Его голос стал тише. И опаснее. — Проследи, чтобы её не отдали в наложницы. Ни к кому. Ни под каким предлогом. Пусть работает на кухне или в женских умывальнях. Что-нибудь простое. Не слишком тяжёлое. — Как прикажете, Ваше Высочество. — И ещё... Смотрительница замерла. Саске сделал шаг ближе. Почти лениво. Но от этого старуха побледнела ещё сильнее. — Вы ведь знаете, как я ненавижу людей, которые распускают обо мне слухи. Её губы дрогнули. — Знаю, Ваше Высочество. — И знаете, как я плачу тем, кто об этом забывает. Старуха глубже склонилась, прижимая связку золотых к груди так, будто держала не деньги, а собственную жизнь. — Всё будет исполнено, Ваше Высочество, — прошептала она. — Казначей не узнает. И ни одна душа не услышит об этом от меня. Саске задержал на ней взгляд ещё на мгновение. — Хорошо. И вышел, оставив старуху стоять посреди комнаты с золотом в руках и страхом на лице. ... В тот день мать Сакуры — той самой розоволосой девушки — вела себя необычайно вежливо. Почти ласково. С утра она даже сходила на рынок и купила две небольшие рыбки — редкую роскошь для их дома, где обычно считали каждую горсть риса и каждый глоток похлёбки. Отец молчал больше обычного, сидел у стены, укутанный в старое одеяло, с лицом серым от болезни. В доме пахло дымом, влажной одеждой и чем-то прощальным. Сакура ещё на рассвете ходила к горной реке. Вода была ледяной, такой холодной, что перехватывало дыхание, но она терпела. Смывала с кожи грязь, пыль дороги, запах бедности — всё, что могла смыть. Только страх не уходил. Он сидел где-то глубоко под рёбрами и становился тяжелее с каждым движением. Она тщательно расчесала розовые волосы и заплела их в тугую косу, доходившую почти до талии. Потом мать помогла ей одеться в лучшее из того, что у них было: старое платье, давно потерявшее цвет, но аккуратно заштопанное, с залатанными дырками и выстиранным воротом. Мать долго смотрела на неё, будто пыталась запомнить лицо дочери до того, как мир окончательно заберёт её себе. — Послушай меня, Сакура, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым. — Сегодня ты покинешь этот дом. Я не знаю, какие боги посмотрели на тебя с жалостью, но то, что тебе выпало, — больше, чем то, о чём могли мечтать ты или я. Сакура молча опустила глаза. — Ты ведь знаешь, Сакура… про дворец всякое говорят, — мать понизила голос. — Я сама там не была, но на рынке бабы болтают: если девушка попадёт во дворец, да если лицом хороша, её могут заметить. А если сам Король заметит — жизнь уже другой станет. Только одной красоты мало, дочка. Там женщин много: красивых, хитрых, злых. Ты будь умной по-женски: молчи, когда надо, слушай больше, чем говоришь, не спорь с теми, кто выше, и жди своего часа. А если Его Величество посмотрит на тебя не как на служанку — не упусти. От этого может зависеть вся твоя жизнь. И наша тоже. Сакура слушала неподвижно. Мать подошла ближе и поправила выбившуюся прядь у её виска. — Ты достойна, чтобы тебя взяли в наложницы, Сакура... Не смотри на меня так. Достойна. У тебя волосы редкие, лицо чистое, молодость есть — а это, говорят, во дворце много значит. Но если тебя сразу не заметят, не сиди как камень. Слушай, смотри, где надо — поклонись, где надо — промолчи, где надо — улыбнись. Сделай так, чтобы тебя увидели. А если появится хоть малая возможность попасть в покои Короля — не упусти её. Понимаешь? Такое второй раз не приходит. Девушка кивнула. — Запомни, Сакура: во дворце тебе будет тяжело. Там будут женщины, которые захотят тебя сломать, и мужчины, которые будут смотреть на тебя как на вещь. Но ты должна держать в голове одну цель — чтобы Король заметил тебя. А если позовёт в свои покои — иди и не упусти этот шанс. Сакура подняла на мать глаза. Та говорила не как мать, а как женщина, передающая дочери проклятие вместо благословения. — И никогда не люби никого, кроме Его Величества, — добавила она глухо. — Во дворце такая любовь убивает быстрее яда. Сакура молчала и слушала. Но мысли всё равно ускользали куда-то далеко — к дому, детству и людям, которых она, скорее всего, больше никогда не увидит. Она вспоминала двор, где когда-то бегала с соседскими ребятами. Грязные колени. Смех у колодца. Жаркое лето, босые ноги на пыльной дороге. Мальчишку, который однажды подарил ей кривой деревянный гребень и сказал, что её волосы похожи на рассвет. Скорее всего, она больше никогда их не увидит. Эта мысль не вызвала слёз. Слёзы, казалось, кончились ещё вчера. — Когда получите деньги, мама, — тихо сказала Сакура, — уезжайте с отцом на юг. Говорят, там мягче климат и хорошие лекари. Когда отец поправится, вернётесь сюда. Мать вздрогнула, но промолчала. Сакура попыталась улыбнуться. Улыбка вышла слабой, почти чужой. — А я… я уже никогда не буду такой, как сейчас. Я сделаю всё, как вы сказали, мама. Сегодня был её последний день в семье. И Сакура отчаянно хотела запомнить его не как день, когда её продали, а как день, когда мать впервые за долгое время купила рыбу, заплела ей волосы и говорила с ней так, будто у неё всё ещё было будущее.