Дворец сожалений.

Ты ведь не назовешь женщину красивой только потому, что она имеет красивый нос или красивые руки; она красива тогда, когда в ней всё пропорционально. Откуда проистекает эта красота? Вникни, и ты увидишь, что из души… Поставь рядом двух женщин одинаковой красоты. Одна из них добра, нравственна и чиста, другая — блудница… Ты увидишь, что та, святая, будет любима всеми, что на неё обратятся взоры всех… Это происходит оттого, что прекрасная душа сопричастна красоте божественной и отражает свою небесную прелесть в теле человека. Джироламо Савонарола

Придя к восточному входу для слуг, мать Сакуры объявила охране, что ее дочь была выбрана для службы во дворце. Один из стражников, равнодушно оглядев девушку, послал за смотрительницей. Та явилась почти сразу — сухая, прямая, с лицом человека, привыкшего распоряжаться чужими судьбами. Не сказав Сакуре ни слова, она отсчитала деньги и вложила мешочек в руки матери. Потом схватила девушку за кисть так крепко, что Сакура едва не вскрикнула. Она обернулась. Мать стояла у ворот и счастливо перебирала пальцами мешочек с монетами. Такой Сакура давно ее не видела: оживленной, почти молодой, будто в этих холодных монетах уже заключалось исцеление отца. «Теперь папа поправится, — подумала она, стараясь не замечать боли в запястье. — Благодаря этим деньгам он обязательно поправится». — Как тебя зовут, дитя? — спросила смотрительница, не выпуская ее руки. — Сакура… — И сколько тебе лет, Сакура? — Семнадцать, — тихо ответила девушка. Смотрительница приподняла ее лицо за подбородок и внимательно осмотрела с обеих сторон. Под ее пальцами кожа Сакуры казалась слишком нежной, почти детской. Это ей не понравилось. Она вспомнила приказ младшего принца: девушку не отправлять в наложницы. А жаль. Во дворце служба была тяжелой, и эта тонкая, хрупкая девочка едва ли была создана для черной работы. Смотрительница отпустила ее подбородок и нахмурилась. — У нас мало времени, поэтому слушай внимательно. Теперь ты принадлежишь дворцу. Отныне тебе запрещено сближаться с мужчинами. С любыми мужчинами. Кроме короля, разумеется. Она сделала короткую паузу, пристально глядя Сакуре в глаза, потом резко добавила: — Но не вздумай мечтать о его ложе. Если попытаешься проникнуть в покои короля, пока он спит, тебя изобьют палками так, что ты больше никогда не поднимешься. — Слушаюсь… — Всегда подчиняйся королеве. Она управляет внутренним двором, слугами и наложницами. Ее долг — дать стране наследника, пусть даже с помощью других женщин, и заботиться о семье короля. Любой ее приказ для тебя — закон. Сакура молча кивнула. — Соблюдай чистоту. Убирай за собой. Не спорь. Не лги мне, потому что правду я все равно узнаю. Любое неповиновение здесь карается жестоко. Так что будь добра — не нарушай правил. Вскоре Сакуру привели к другим девушкам. Их было около восьми — такие же новенькие, купленные дворцом для службы. Одни стояли, опустив головы, другие испуганно оглядывались, не зная, куда деть руки. Среди них расхаживала женщина средних лет с острым, внимательным взглядом. Она то останавливалась перед одной девушкой, то переходила к другой, словно выбирала не людей, а ткань на рынке. Когда Сакура встала в общий ряд, женщина подошла к ней и вдруг крепко сжала ее лицо пальцами. От боли Сакура приоткрыла рот. — Зубы ровные. Здоровые, — сказала женщина, внимательно заглянув ей в рот. Потом она отступила на шаг, провела взглядом по ее плечам, талии, бедрам и одобрительно хмыкнула. — Таз широкий, грудь средняя, кожа ровная. Только слишком уж худая. Думаю, она могла бы подойти для отбора в наложницы. Смотрительница, приведшая Сакуру, приблизилась к ней и что-то негромко шепнула. Женщина нахмурилась, снова взглянула на девушку, но спорить не стала. — Ты пойдешь в купальню королевы, — сухо сказала она. И, будто Сакура уже перестала существовать, принялась рассматривать следующую девушку. «Хорошо это или плохо?» — подумала Сакура. Быть рядом с королевой казалось чем-то необычайным. Смотреть, как она живет, что ест, какие масла выбирает для тела, вдыхать запах ее духов, видеть шкатулки с пудрой, гребни, шелка, украшения… Наверное, эта женщина была прекрасна и мудра, раз стала главной женой самого короля. Когда распределение закончилось, новеньких отправили в бани для служащих. Там их вымыли горячей водой с золой и душистыми травами, подстригли неровные ногти, расчесали волосы и выдали дворцовую одежду. Сакура получила чистое нижнее платье из белого хлопка, мягкие носки-посон и короткую светлую кофту-чогори, завязывавшуюся узкими лентами у груди. Поверх ей надели длинную широкую юбку-чхима приглушенного зеленовато-серого цвета — не такую яркую, как у знатных женщин, но и не такую грубую, как у прачек или кухонных служанок. Ткань была плотной, гладкой и пахла свежим крахмалом. Волосы ей собрали низко и туго, закрепив простой деревянной шпилькой, без украшений. Каждая деталь одежды показывала, к какому двору и к какой службе принадлежала девушка. У одних были темные передники для кухни, у других — короткие рабочие куртки для прачечной, у третьих — простые серые чхима для уборки. Наряд Сакуры выглядел скромно, но чище и богаче остальных. Видимо, потому, что теперь она должна была служить рядом с самой королевой. В купальне ее встретила строгая женщина с собранными в тугой узел волосами. Она оглядела Сакуру с ног до головы и спросила: — Новенькая. Как твое имя? — Сакура… — Запомни следующее, Сакура. Утром Ее Величество приходит сюда, чтобы натереть тело маслами. Волосы ей ополаскивают водой с настоем роз. Настой готовят заранее, до рассвета. Вода всегда должна быть теплой, но не горячей. Если королева поморщится — отвечать будешь ты. Сакура поспешно кивнула. — Вечером Ее Величество любит принимать ванну. Купальню также готовят заранее: вода, полотна, масла, гребни, чистая одежда — все должно быть на месте. И кстати, если король войдет к королеве, ты сразу опускаешь глаза. Не смотришь на него. Не поднимаешь головы, пока тебе не прикажут. Женщина сделала паузу и понизила голос: — Если по звукам ты поймешь, что их разговор перестал быть разговором, медленно отступишь и выйдешь из комнаты. Без шума. Без любопытства. Без единого взгляда. Лицо Сакуры вспыхнуло, но она снова кивнула. — Женая первого ранга тоже позволено приходить сюда, хотя сейчас таких во дворце нет. Знаешь ли ты, кто такие жены короля? — Нет, разве у него не одна жена, Королева? Смотрительница засмеялась и ответила: — Нет, — сказала женщина. — Королева не просто жена. Она — мать государства, хозяйка внутреннего двора и первая женщина во дворце. Её долг — дать стране наследника, сохранить порядок среди женщин короля и блюсти честь царского дома. Она посмотрела на Сакуру так, будто проверяла, понимает ли та хотя бы половину сказанного. — Но сердце государя, как говорят, редко довольствуется одной женщиной. Те, кого он приближает к себе, могут получить титул наложницы. У каждой из них есть ранг. Высший — первый: такая женщина зовётся благородной супругой и стоит выше всех прочих наложниц. Ниже идут второй, третий и четвёртый ранги. Чем выше ранг, тем больше покои, слуг, тканей, пищи и права говорить во дворце. Сакура слушала, не решаясь поднять глаз. — Но запомни: ни одна наложница, даже первого ранга, не равна королеве. Только если королева будет низложена или умрёт, государь может возвысить другую женщину до её места. Такое случается редко и всегда рождает кровь, зависть и заговоры. Женщина чуть наклонилась к Сакуре и добавила тише: — Рождение принца может поднять женщину выше, чем красота. Рождение наследника — выше, чем любовь государя. Но даже сын на руках не спасёт ту, кто наживёт себе врагов среди королевы, вдовствующей королевы и министров. — Женам других рангов разрешено приходить сюда? — осторожно спросила Сакура. — Нет. Только если сама королева позволит им, — ответила женщина. — Ну что, девочка, всё поняла? — Да, — тихо сказала Сакура. Но на самом деле она ничего не понимала до конца. Всё здесь было слишком сложно: ранги, запреты, покои, жёны, наложницы, королевская милость, которая могла возвысить женщину, а могла и погубить её. И всё же одна мысль вдруг проступила в её голове с пугающей ясностью. Теперь Сакура поняла, чего на самом деле хотела мать. Не просто службы. Не просто жалованья. Мать надеялась, что дочь попадёт на глаза королю, получит его благосклонность, станет женщиной с титулом — и тогда их нищенская жизнь исчезнет, будто дурной сон. Больной отец получит лекаря. В доме появится рис. Мать больше не будет считать последние монеты. Наверное, именно так она всё представляла. Сакура опустила глаза. Почему же от этой мысли ей стало так холодно? Весь день её учили готовить настои, отвары и мази для королевы. Ей показывали, как отмерять лепестки роз, как растирать душистые травы в каменной чаше, как процеживать тёплую воду через тонкую ткань, чтобы в ней не осталось ни соринки. Масла хранились в маленьких глиняных сосудах; одни пахли цветами, другие — горькими кореньями, третьи имели такой тонкий аромат, что Сакура невольно задерживала дыхание. Работа показалась ей приятной и не такой тяжёлой, как она боялась. Здесь не нужно было таскать воду из дальнего колодца до ломоты в спине, не нужно было стирать чужое бельё в ледяной реке. Всё требовало тишины, чистоты и внимательности. Кормили служанок тоже лучше, чем дома: рисом, жидкой похлёбкой, солёными овощами и маленьким кусочком рыбы. Без излишеств, но для Сакуры и это казалось почти роскошью. К вечеру купальня была готова к приходу королевы. Вода стояла в больших деревянных чанах, над которыми поднимался лёгкий пар. На низком столике были разложены полотна, гребни, масла и чаши с настоями. В воздухе смешались запахи роз, тёплого дерева и чистого хлопка. Сакура стояла у стены вместе с другими служанками, стараясь дышать как можно тише. С минуты на минуту должна была войти женщина, которую во дворце называли матерью государства. И Сакура вдруг почувствовала, что боится увидеть её лицо. Вскоре двери отворились, и в купальню вошла невысокая женщина в богатом, тяжёлом наряде. Шёлк её верхнего платья мерцал глубоким винным цветом, по подолу тянулась вышивка золотыми нитями, а на груди поблёскивали тонкие узоры, похожие на переплетённые ветви. Причёска королевы была высокой и сложной. В чёрных волосах сверкали золотые шпильки, нефритовые подвески и маленькие цветы из тончайшей эмали. Украшений было так много, что казалось: голова её держится прямо не от гордости, а от тяжести этого золота. Сакура замерла. Она представляла королеву иначе: спокойной, сияющей, недосягаемой. Но женщина, вошедшая в купальню, слегка покачнулась у порога, медленно оглядела комнату и раздражённо бросила: — Приготовить всё. От неё пахло вином. Тяжёлый сладковатый запах перебивал даже розовый настой и тёплое дерево купальни. В одной руке королева держала небольшую фарфоровую бутылку и, казалось, не собиралась с ней расставаться. Служанки сразу ожили. Две подошли к королеве и начали осторожно развязывать ленты её одежды. Третья склонилась перед ней и стала снимать украшения: одну шпильку за другой, одну подвеску за другой, укладывая их в шёлковую шкатулку так бережно, словно каждая могла стоить человеческой жизни. Сакура стояла у стены, не смея поднять глаз. Когда с королевы сняли верхнее платье, потом нижнее, а затем последнее тонкое покрывало, она без стеснения шагнула к большой деревянной купели. Вода уже ждала её — тёплая, с лёгким паром, пахнущая розами и травами. Королева спустилась в купель медленно, с усталым вздохом. Вода поднялась вокруг её тела, скрывая белую кожу и тонкие плечи. На миг она закрыла глаза, будто всё золото, все поклоны и все дворцовые обязанности остались за краем купели. — Чего стоишь? — резко прошептала старшая служанка Сакуре. — Займись волосами Её Величества! Сакура вздрогнула так, словно её обожгли. Она поспешно взяла гребень, затем чашу с розовым настоем и подошла к королеве, стараясь ступать бесшумно. Остановившись позади неё, Сакура опустила голову. — Могу ли я расчесать ваши волосы, Ваше Величество? — тихо спросила она. Королева повернула голову на её голос. В её взгляде было что-то мутное от вина, но вместе с тем острое и насмешливое. — Ты, верно, новенькая, раз спрашиваешь о таком. Сакура побледнела. — Прошу прощения, Ваше Величество. Королева вдруг рассмеялась. Смех её был негромким, но неприятно пустым, словно она смеялась не над Сакурой, а над чем-то давно известным только ей одной. — Как тебя зовут? — Сакура. — Красивое имя, — сказала королева, медленно оглядывая её лицо. — И лицо красивое. Она протянула руку и взяла Сакуру за подбородок. Длинные ногти впились в кожу так больно, что девушка едва не отшатнулась, но заставила себя стоять неподвижно. — Волосы розовые, как рассвет, — продолжила королева. — Как же такую милую девочку не отправили в покои нашего государя? — Она не была одобрена старшей повитухой внутреннего двора, Ваше Величество! — поспешно ответила придворная дама, отвечавшая за купальню. Королева не сразу отпустила Сакуру. Её взгляд задержался на лице девушки ещё на несколько мгновений — тяжёлый, внимательный, будто она рассматривала не служанку, а вещь, цену которой ещё только прикидывала. — Вот как, — протянула она. — А мне она определённо нравится. Только после этого королева убрала руку. На подбородке Сакуры осталось жгучее чувство, будто ногти всё ещё держали её кожу. — Можешь причёсывать мои волосы, — сказала королева и отвернулась. Сакура поклонилась так низко, как только могла. Она подошла сзади, взяла гребень и на мгновение замерла. Ей казалось, что вся её душа опустилась к самым кончикам пальцев, а жизнь держится на одном тонком волоске. В купальне было тепло, пахло розовой водой, вином и влажным деревом, но Сакуре стало холодно. Взгляд королевы, даже когда та отвернулась, всё ещё будто лежал на ней тяжестью. Девушка заставила руки не дрожать и осторожно коснулась гребнем волос Её Величества. Волосы оказались густыми, гладкими, почти шёлковыми. Сакура начала с кончиков, медленно и бережно распутывая пряди, затем поднялась выше, к середине, и только потом — к корням, как её учили. — Сакура, — вдруг сказала королева, не открывая глаз. — Тебе нравятся мои волосы? — Да, Ваше Величество. Они прекрасны, — поспешно ответила девушка. — А я сама? — спросила королева. — Считаешь ли ты меня красивой? Сакура замерла с гребнем в руках. — Прошу прощения, Ваше Величество. Я не посмела рассматривать вас. Королева тихо усмехнулась. Потом неожиданно поднялась из воды. Служанки тотчас опустили головы. Сакура тоже поспешила склонить взгляд, но всё же успела увидеть тонкие плечи, гладкую светлую кожу, хрупкие ключицы и руки, на которых ещё оставались красные следы от тяжёлых браслетов. Королева была прекрасна — но не той спокойной, счастливой красотой, какую Сакура представляла себе раньше. В ней было что-то ломкое, тревожное, будто в драгоценном сосуде уже давно появилась трещина. — А теперь? — спросила королева. — Что ты скажешь теперь? Сакура сглотнула. — Вы прекрасны, Ваше Величество, — тихо сказала она. — Очень прекрасны. Королева снова опустилась в воду. На мгновение показалось, что ответ её удовлетворил. Но уже в следующую секунду она схватила фарфоровую бутылочку и сделала глоток. — Тогда почему? — резко спросила она. Сакура не поняла. — Ваше Величество? — Почему мужчина, перед которым такая женщина, может смотреть сквозь неё? — голос королевы дрогнул, но тут же стал громче. — У меня есть лицо, волосы, кожа, тело, титул. Я сижу рядом с ним на церемониях. Я ношу его имя перед всем двором. Разве он не должен желать меня? Разве не должен хотя бы смотреть на меня?! Последние слова она почти выкрикнула. В купальне стало так тихо, что Сакура услышала, как с кончика гребня упала капля воды. И вдруг перед ней была уже не мать государства, не хозяйка внутреннего двора, не женщина, чей приказ мог изменить чужую судьбу. Перед ней была несчастная жена — прекрасная, наряженная в золото, окружённая слугами, но оставленная без любви. Сакура никогда не оставалась с мужчиной наедине в том смысле, о котором сейчас говорила королева. Она не знала, что заставляет мужчин желать, любить или отворачиваться. Но королева казалась ей такой красивой, что Сакура не могла понять, как кто-то мог пройти мимо этой красоты равнодушно. Она сказала первое, что пришло ей в голову: — Если бы я была мужчиной, Ваше Величество… думаю, я бы возжелала вас. Королева медленно повернула к ней голову. Сакура похолодела. — То есть… как бы я посмела! — быстро добавила она, чувствуя, как кровь бросилась ей в лицо. Она замолчала, испугавшись собственной дерзости. Несколько мгновений королева смотрела на неё широко раскрытыми глазами. А потом вдруг рассмеялась. Сначала коротко, почти хрипло. Потом громче. Смех её разлетелся по купальне, ударился о деревянные стены и вернулся обратно. Служанки не смели поднять голов. Сакура стояла неподвижно, не понимая, спасла она себя или окончательно погубила. — Прошу простить меня, Ваше Величество… — Нет, — сказала королева, всё ещё улыбаясь. — Не проси. Мне нравятся твои шутки. Я уже очень давно не смеялась. Она откинулась на край купели и посмотрела на Сакуру уже иначе: не как на вещь, не как на угрозу, а как на редкую забаву, случайно найденную среди скуки и вина. — Хочешь служить при мне? Быть среди моих личных служанок? Сакура подняла глаза. — Я… могу? — Если королева прикажет, значит, можешь. Сакура поспешно поклонилась. — Благодарю вас за милость, Ваше Величество. Королева махнула рукой. — Благодари тише. Быть рядом со мной не так приятно, как тебе кажется... После этого она вышла из купели. Служанки тотчас окружили её: одна подала мягкое полотно, другая осторожно промокнула волосы, третья растёрла на ладонях душистое масло. Кожу королевы натёрли тонким слоем жасминового состава, затем надели на неё лёгкое вечернее платье для сна — белое, почти прозрачное в свете ламп, но закрытое у горла и запястий. У двери королева остановилась и, не оборачиваясь, сказала: — Сегодня я довольна работой служанок. Это прозвучало как милость. Когда она ушла, все в купальне ещё несколько мгновений молчали. Потом старшая служанка резко выдохнула и посмотрела на Сакуру так, будто та только что прошла по краю крыши и не сорвалась. Сакура опустила глаза. В этот вечер она поняла: милость королевы может быть такой же опасной, как её гнев. Когда королева ушла, купальня ещё несколько мгновений оставалась неподвижной, будто её присутствие продолжало держать всех за горло. Потом старшая придворная дама медленно повернулась к Сакуре. Девушка не сразу поняла, что этот взгляд предназначен ей. Она всё ещё стояла с опущенной головой, сжимая гребень в руках, и сердце её билось часто-часто: королева рассмеялась, королева была довольна, королева приказала взять её к себе. Значит, всё закончилось хорошо. В следующее мгновение придворная дама подошла и со всей силы ударила её по лицу. Удар был таким резким, что Сакура не удержалась на ногах и упала на пол. Гребень выскользнул из её пальцев и глухо стукнулся о дерево. Девушка прижала ладони к щеке, не сразу почувствовав боль — сначала было только изумление. — Как ты посмела, дрянь, так дерзко разговаривать с королевой? — прошипела придворная дама. — Думаешь, если Её Величество рассмеялась, тебе всё дозволено? Сакура подняла на неё испуганные глаза. — Я… я не хотела… — Молчать! — оборвала её женщина. — Сегодня останешься без ужина. Спать пойдёшь только тогда, когда вымоешь здесь всё до последней доски. И запомни: служанка не смешит госпожу. Служанка служит. Сакура склонилась почти до пола. — Простите меня… — Простить? — женщина холодно усмехнулась. — Благодари Небо, что королева была в хорошем настроении. После этого все ушли. Дверь закрылась, и в купальне стало тихо. Только вода в большой купели ещё едва покачивалась, отражая свет ламп. Сакура так и осталась сидеть на полу. Щека горела, в ушах звенело. По лицу катились слёзы — не столько от боли, сколько от непонимания. Что она сделала не так? Но, видимо, во дворце правильное и дозволенное были разными вещами. Позже ей принесли тряпки, деревянное ведро и щётку с жёсткой щетиной. Одна из младших служанок, не глядя ей в глаза, коротко объяснила, что нужно вымыть: пол у купели, скамьи, подставки для масел, деревянные решётки, по которым стекала вода. Сакура не боялась работы. Дома она мыла, стирала, таскала воду и знала, как болит спина после долгого дня. Но сейчас усталость была другой. Голова казалась налитой чугуном — то ли от тяжести этого странного дня, то ли от голода, то ли от слёз, которые она никак не могла остановить. Она опустилась на колени, намочила тряпку и начала тереть пол. Вода быстро стала мутной. Руки покраснели. Щека всё ещё пылала. Сакура тёрла доски всё сильнее и сильнее. Когда работа была закончена, было уже далеко за полночь. Дворец погрузился в ночную тишину. Только кое-где, у ворот и поворотов крытых переходов, медленно ходила стража. Лампы горели редко, и их тусклый свет едва доставал до каменных дорожек. До дома, где спали служанки, было далеко. Королевский дворец и в самом деле походил на небольшой город, обнесённый высокими стенами. За одними воротами находились залы для приёмов и государственных церемоний, за другими — покои королевской семьи, закрытые дворы, павильоны, кладовые, кухни, караульни и длинные переходы, где днём всё время слышались шаги, голоса и шорохи одежды. Дома слуг стояли дальше всех — там, где роскошь дворца почти не чувствовалась, а вместо благовоний пахло золой, мокрым деревом и дешёвой похлёбкой. Сакура шла по плохо освещённой дорожке, глядя себе под ноги. Щека всё ещё горела после удара, руки саднило от жёсткой щётки, а в животе пусто и болезненно тянуло от голода. Она так устала, что уже не думала ни о королеве, ни о своей новой службе, ни даже о матери. Ей хотелось только лечь. Только закрыть глаза. Из-за поворота внезапно показалась тёмная фигура. Сакура подняла голову слишком поздно и больно врезалась во что-то твёрдое — в широкую мужскую грудь. Она охнула, схватилась за нос и уже готова была упасть, но чья-то рука успела подхватить её за локоть. От неожиданности Сакура широко раскрыла глаза. Перед ней стоял высокий молодой мужчина в дорогой тёмной одежде. Даже при слабом свете ламп было видно: это не слуга. Ткань его верхнего одеяния была плотной, гладкой, с едва заметным узором у ворота; пояс украшала тонкая металлическая пряжка. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, падали ему на лоб, а кожа в лунном свете казалась почти серебряной. Сакура испугалась этого прикосновения сильнее, чем самого столкновения. Вспомнив все запреты, она резко вырвала руку и поклонилась. — Прошу прощения! Мужчина смотрел на неё несколько мгновений молча. Это был Саске. Он узнал её сразу — ту самую розоволосую девушку, которую вчера привели во дворец. И теперь, увидев её одну посреди ночи, с красной щекой, усталыми глазами и дрожащими пальцами, он не сразу понял, что почувствовал: удивление, раздражение или злость. — Почему ты ещё не спишь? — спросил он. Сакура подняла на него глаза, всё ещё не понимая, кто перед ней. — Я только что закончила убирать купальню Её Величества… — тихо ответила она. Потом, не сдержавшись, добавила: — А почему вы спрашиваете? Её собственный вопрос прозвучал дерзко, и она тут же пожалела о нём. Но усталость притупила осторожность. Саске усмехнулся. — Потому что слугам не положено бродить ночью. Или ты решила пробраться в покои короля? Он сказал это насмешливо, почти лениво, но Сакура не поняла шутки. Лицо её вспыхнуло. — Нет! Ни в коем случае! — воскликнула она. — Я была наказана, поэтому одна убирала купальню. Слова вырвались сами собой. Саске перестал улыбаться. — Тебя наказали? Сакура опустила глаза. — Да. — Ты ела? Она молчала. Саске почувствовал, как в груди поднимается тяжёлая, холодная злость. Он хотел дать ей более спокойную жизнь — по крайней мере такую, где ей не пришлось бы продавать своё тело или ждать, пока кто-то из мужчин решит её судьбу. Так он это понимал. Так он оправдывал собственное вмешательство. А в итоге в первый же день её ударили, лишили ужина и заставили мыть купальню до глубокой ночи. — Неважно, — резко сказал он. Он взял её за руку и потянул за собой. Сакура испуганно вырвалась. — Мне нужно идти. Завтра рано вставать. Саске остановился. Его лицо сразу стало холодным. — Никогда, — сказал он медленно, отчётливо, — не вырывай руку, когда я её беру. У Сакуры от страха перехватило дыхание. Кто он такой? Не слуга. Не стражник. Не простой дворянин, с которым можно было спорить и потом убежать. В его голосе не было просьбы; в нём была привычка к тому, что люди повинуются раньше, чем успевают понять приказ. Саске снова взял её за руку. На этот раз Сакура не вырвалась. Он привёл её к небольшому пустующему павильону в стороне от главной дорожки. Внутри было темно и пыльно; по углам висела старая паутина, а на полу лежал тонкий слой серой пыли. Здесь давно никто не жил. — Жди здесь, — сказал Саске. Сакура посмотрела на дверь, потом на него. — Но… — Если уйдёшь, пожалеешь. Он вышел, оставив её одну. Сакура осталась стоять посреди комнаты, не решаясь даже сесть. Сердце билось так сильно, что ей казалось, его слышно за дверью. Всё случившееся было неправильным: ночь, пустой павильон, незнакомый мужчина, его рука на её запястье. Если бы кто-нибудь увидел их, её могли бы наказать куда страшнее, чем за дерзкий разговор с королевой. Она уже почти решила бежать, когда дверь снова открылась. Саске вернулся со свёртком в руках. — Ешь, — сказал он и протянул ей узелок. Сакура нерешительно развязала ткань. Внутри лежали рис и мясо. Она замерла. Мясо. Дома его почти никогда не покупали. Оно было слишком дорогим, и мать всегда говорила, что больному отцу оно нужнее, чем ей. — Это… мне? — спросила Сакура. — Тебе. Первый день во дворце. Нужны силы. Она всё ещё ничего не понимала. Кто он? Почему принёс ей еду? Почему знает, что это её первый день? Почему смотрит так, будто имеет право злиться за неё? Но голод оказался сильнее страха. Голова кружилась, пальцы дрожали, и, едва сделав первый кусок, Сакура уже не смогла остановиться. Она ела быстро, почти стыдливо, стараясь не смотреть на Саске. Рис казался сладким, мясо — таким тёплым и сытным, что на глаза снова навернулись слёзы. Только теперь это были не те слёзы, что в купальне. Саске молча смотрел, как она ест. — Твоё имя? — спросил он наконец. Сакура подняла голову. — Сакура. — Сакура, — повторил он, будто запоминал. Она немного помолчала, затем осторожно спросила: — А ваше? Саске посмотрел на неё так, что она тут же пожалела о вопросе. — Тебе не нужно его знать. Сакура опустила глаза. — Простите. — Закончила? — Да. — Тогда иди спать. Пойдёшь прямо по дорожке — выйдешь к дому служанок. Она поклонилась. — Спасибо. Саске ничего не ответил. Сакура вышла из павильона и пошла туда, куда он указал. Ночь казалась ещё темнее прежнего, но теперь дорожка уже не пугала её так сильно. В животе было тепло от еды, во рту ещё оставался вкус мяса, а в голове теснились вопросы, на которые она не находила ответа. До дома служанок она добралась быстро. Все уже давно спали. В комнате было душно, тихо и пахло чужими телами, хлопком и усталостью. Сакура осторожно сняла верхнюю одежду, легла на своё место и свернулась на боку. Всё тело ныло, руки горели, голова тяжелела с каждым вдохом. «Какой странный день, — подумала она. — Такой длинный… будто он длился не один день, а целую жизнь». Перед глазами снова возникло лицо того мужчины: тёмные волосы, холодный голос, рука, не позволившая ей упасть. «Кто же он?» Мысль не успела оформиться до конца. Сон накрыл её раньше.