The watching

Общежитие опустело за один день. Сессия выжала студентов настолько, что все сразу же забрали вещи и разъехались, выдохнув с облегчением от того, что остались на стипендии, зажигая благовонии за тех, кому так усердно молились последние недели. За минувший месяц здесь выкурили столько сигарет, что пожарная сигнализация срабатывала трижды. В первый раз все испугались и выбежали, во второй – матерились, а на третий вахтёрша пришла с веником и била им по дверям, пока виновные не выползли наружу с лицами мучеников. Докладные она писала с ненавистью, но сегодня настроение у неё было почти праздничное. Здание наконец затихло. Хена, истинная активистка и участник студсовета, который организовывал всё — от субботников до тайных вечеринок, — знала: Хэллоуин в пустом общежитии бывает раз в жизни. С той самой вахтёршей она договорилась за три дня до. Та была женщиной старой закалки — суровой, медлительной, с лицом, которое не выражало ничего кроме усталости, однако Хёна знала подход. Она пришла вечером, когда дежурство только начиналось и поставила на стол бутылку коньяка – пыльную, с выцветшей этикеткой, которую они с Лукой нашли в подсобке ещё в сентябре. Оно было старым, приятно настоявшимся. Вахтерша с прищуром посмотрела на этикетку и ничего не сказала. Хёна добавила коробку с тортом из кондитерской через дорогу, всё по-человечески. Вахтёрша закрыла глаза на то, что будет происходить в гостиной во время её дежурства. Буквально закрыла — пообещала не слышать, не видеть и, по возможности, уехать к внукам. — До утра? — До утра, — кивнула вахтерша, — шуметь будете? — Будем культурно. — Не верю. — И правильно. Старуха хмыкнула. Это уже было почти согласием. — Если кто наблюёт — на твоей ответственности, будешь отмывать сама. — Если кто наблюёт – того сама заставлю мыть. — Если полиция — я вас не знаю. — Мы вас тоже. На этом сделка была заключена. И вот теперь, за день до вечеринки, девушка стояла посреди пустой гостиной и прикидывала, куда повесить гирлянды. За окнами в очередной раз моросил мелкий, ноябрьский, почти туманный, дождь. Комната была большой и унылой: длинные батареи под окнами, выцветшие шторы, столы, по ощущениям пережившие несколько поколений студентов, диван с продавленным центром, шкаф в углу, который выглядел так, словно внутри него десятилетиями прятали запрещенку. — Выглядит как место, где либо уходят в запой, либо находят тело, — сказала Хёна вслух. — Хорошая новость: это можно совместить. Лука стоял в дверях. Он вошёл, стряхивая с плеч мелкие капли дождя. Волосы были влажными и растрёпанными, ломая тот аккуратный, почти безупречный образ, который почти сиял во время учёбы. На плече висела огромная чёрная сумка-мессенджер, тяжёлая настолько, что ремень заметно вдавливался в ткань толстовки. На карабине болтался маленький чёрный пульт-брелок, тихо постукивая о металлическую фурнитуру при каждом шаге. Он снял сумку и поставил её на ближайший стол так, будто сбросил мешок с кирпичами. Молния разошлась с громким звуком. Внутри лежал ноутбук, зарядка, связки проводов, удлинитель, переходники, стяжки, маленькая отвёртка, таблетки и ещё куча вещей, которые нормальные люди не носят с собой просто так. — Ты переезжаешь сюда? — Хёна кивнула на содержимое сумки. — Кто знает, что может случится? Лука достал ноутбук и раскрыл его прямо на столе. Экран вспыхнул холодным светом, сразу сделав его лицо строже и бледнее. Он подключил зарядку, проверил розетку, воткнул мышку и одним движением закатал рукава толстовки до локтей. Пальцы побежали по клавиатуре быстро и уверенно. На экране открывались вкладки, папки, настройки звука, окна с фильмами, списки устройств. Иногда он задерживал взгляд на комнате, будто мысленно что-то примерял к стенам, и снова возвращался к работе. Хёна постояла рядом пару секунд, наблюдая за ним. — Ты сейчас пугающе похож на взрослого человека. — Не распространяй слухи. — Поздно. Я уже разочарована. — с наигранным разочарованием ответила девушка. Она полезла в коробку с украшениями, вытащила спутанный клубок гирлянд и с раздражением встряхнула его. Узлы только затянулись сильнее. — Ненавижу эти штуки. — Потому что ты каждый год просто засовываешь их обратно как попало. — Это называется быстро убрать. — Это называется лень. Проблема для будущей себя. — Будущая я сама виновата. Лука поднялся, подошёл, взял гирлянду из её рук и за пару движений распутал половину узлов. Хёна скрестила руки на груди: — Показушник. — Компетентный. — Сам себя не похвалишь... — Жаль, что ты слишком занята, чтобы похвалить меня. Она ткнула его пальцем в плечо и развернулась к столу, где уже лежали выпотрошенные тыквы, и принялась выскребать оранжевую мякоть, пряча свою улыбку. Семечки влажно падали на расстеленную газету. — Хенву обещал помочь, — сказала Хёна, не оборачиваясь. — Должен подойти скоро. Лука чуть повернул голову, но не ответил. Его отношение к Хенву было ровным, как линия на кардиограмме покойника: не ненависть, не злость, а просто отсутствие желания иметь с ним дело. Они не собачились открыто, не спорили, не выясняли отношения. Просто между ними всегда висело высокое напряжение от конкуренции. Через час дверь наконец-то открылась с грохотом и резким хлопком, от которого одна из тыкв на подоконнике покачнулась. Хенву вошёл, стряхивая капли с тёмной куртки: высокий, сутулый, с вечно нахмуренными бровями и манерой смотреть на мир так, будто тот ему что-то должен. Он бросил дорожную сумку у порога и оглядел гостиную. — И это всё? Тыквы и гирлянды? Я думал, будет что-то посерьёзнее. — с легким возмущением произнес парень. — Будет, когда ты поможешь, — отозвалась Хёна. — Бери коробку с паутиной. Хенву взял коробку, но глаз не сводил с Луки. Тот сидел у стола с ноутбуком, что-то настраивал: — А ты чего расселся? — Настраиваю систему, — ответил Лука, не поднимая головы. — Систему… Звучит как оправдание. — Это объяснение. Хенву хмыкнул и шагнул ближе. Он был выше Луки на полголовы и, кажется, в эти моменты особенно остро это чувствовал. Взгляд его упал на чёрный пульт-брелок, который висел на карабине сумки и едва заметно покачивался, когда Лука двигался. — А это что? — Хенву кивнул на пульт. Лука перевёл взгляд на брелок, потом на Хенву: — Старый пульт. Нерабочий. — Зачем таскаешь? — Привычка. Хёна покачала головой, глядя, как Хенву отходит к дальней стене. Её брат развернул паутину так резко, что та затрещала, и принялся закреплять её на углу книжного шкафа. Лука вновь опустил глаза к экрану, и в гостиной повисла тишина. — Ты мог бы быть повежливее, — негромко сказала Хёна, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я вежлив, — ответил Лука, не отрываясь от клавиатуры. — Ты с ним не разговариваешь. — Я с ним разговариваю. Он задаёт вопросы – я отвечаю. Со стороны шкафа донёсся короткий смешок. Хенву натянул паутину между полками и закрепил край канцелярской кнопкой. — Он отвечает, — повторил Хенву в пространство. — как робот. Ты на все вопросы так отвечаешь или только на мои? — Зависит от вопросов. — А если я спрошу, зачем тебе столько мусора в сумке? — Я после сокрытия места преступления. Забыл сжечь. — ответил он с ухмылкой. — Сестра, я же говорил, что он психопат! — наигранно пожаловался парень. Хёна отложила ложку, которой выскребала тыкву, и вытерла руки о полотенце. Её голос прозвучал громче, чем она, вероятно, хотела: — Если вы сейчас начнёте – я выставлю обоих. Лука, заканчивай с ноутбуком. Хенву, у тебя ещё половина паутины в коробке. Вы как два кота, честное слово. Хенву отвернулся первым. Он достал из коробки остатки паутины и молча принялся растягивать её над дверным проёмом. Лука закрыл крышку ноутбука, встал и подошёл к столу, где лежали тыквы. Без слов взял одну из них — самую кривую, с неровным хвостиком — и принялся аккуратно вырезать отверстие для свечи. Час прошел практически в тишине. Гирлянды легли ровнее, паутина заполнила углы, тыквы обрели рты и глаза. К вечеру гостиная перестала быть унылой казённой комнатой. Хенву вызвал такси. Подхватив дорожную сумку, обнял сестру на прощанье, и Хёна на секунду прижалась к нему крепче обычного. Она всегда так делала, когда он уезжал к родителям. Он помедлил у двери, потом повернулся к Луке, что стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел на дождь. Хенву на секунду задержал на нём заостренный от недоверия взгляд. — Если ты сделаешь с моей сестрой хоть что-то... — не успел он договорить как Хена от усталости просто выпихнула его и закрыли перед лицом дверь — то я…! В гостиной стало тихо. Хёна выдохнула и повернулась к Луке: — Ну вот. Завтра наши придут. Она стояла, скрестив руки на груди, и оглядывала плоды их трудов. Лицо у неё было уставшим, но довольным – лицо человека, который сделал всё, что мог, и теперь ждёт результата. — Я хочу, чтобы они запомнили этот вечер. Не как очередную вечеринку с попкорном и дурацкими костюмами, а как что-то пиздец крутое! Говорили, что студенческая жизнь – самый запоминающий момент, но еще не происходило чего-то прям масштабно крутого. Лука, сидевший на диване с закрытым ноутбуком на коленях, поднял на неё глаза. Снизу вверх. — Ты этого хочешь? — Да. Лука помолчал. Потом медленно кивнул, и уголок его рта дрогнул в той странной, почти неуловимой полуулыбке и с капелькой психопатического в глазах, которые всегда появлялась у него, когда он принимал вызов. — Хорошо. Они запомнят. — Обещаешь? — Обещаю.