Предел досягаемости

На запястье остался сине-зелёный след, и я его сперва тру пальцем, проверяя, сильно ли будет болеть, а затем прячу под рукавом. Хотя Чонгук и так бы не заметил. Он меня теперь подвозит из школы домой каждый раз, когда у нас с Хосоком в разное время заканчиваются занятия — это раза три в неделю. Мы с ним обычно не разговариваем. Я только раз поблагодарил его за новый фотоаппарат, а он мне даже ничего не ответил, только кивнул, как будто ничего не было. К концу поездки я всегда знаю, чего он ждёт: что я снова позову его к себе, и у него будет ещё одна попытка заняться со мной сексом. Я больше не хочу пробовать, поэтому придумываю разные отговорки, например, что мои родители сегодня дома, или что мне нужно готовиться к экзаменам. Сразу после того, как говорю это, я целую его в щёку (на ней наверняка остаётся карамельный привкус от конфет из его бардачка) и выхожу, чтобы не видеть его хмурого лица. Чонгук никогда не пытается возразить, не уговаривает и не целует в ответ. Сегодня я не в настроении, потому что фотографии из моего аккаунта, который я уже давно удалил, снова разлетелись по школьным чатам и дошли до директора. Он вызвал меня к себе, отчитал и пригрозил, что если нечто подобное повторится, то ему придётся разговаривать с моими родителями, а я совсем не хочу, чтобы они об этом узнали. И почему всем не всё равно? Я думаю об этом, пока сижу в машине Чонгука и шмыгаю носом. Мне не нравится при нём плакать, я и так делаю это слишком часто, а ему, единственному, кому мне хотелось бы, чтобы было дело до моих слёз, действительно всё равно. От этих мыслей плакать хочется ещё больше, я их вытираю уже промокшим насквозь рукавом, а Чонгук как ни в чём не бывало ведёт машину и даже не спрашивает, что случилось. В этот раз я не целую его в щёку и отговорок тоже не придумываю — пусть сам догадается, почему больше его не зову. Когда дохожу до дверей дома, слышу, как он уезжает. Проходят выходные, а на следующей неделе он перестаёт меня забирать. Я сперва не верю, даже жду его на парковке на том самом месте, где обычно стоит его машина, но он не появляется ни через десять, ни через двадцать минут, и я иду домой пешком. У меня ведь даже номера его нет, чтобы спросить, приедет ли он, а у него нет моего, чтобы предупредить. Хотя он, даже будь у него мой номер, всё равно никогда бы не позвонил. Юнги говорил, с ним такое бывает, может пропасть и неделю не появляться. Но я думаю, что в этот раз дело не в этом. Думаю, ему просто надоело со мной возиться, вот он меня и бросил. Хосок спрашивает, почему я в последнее время такой молчаливый и почти не выхожу гулять, а я отвечаю, что переживаю из-за экзаменов. Мы с ним ещё два года назад решили, что будем вместе поступать в другой город, и я теперь настроен на это гораздо твёрже. Ни за что не хочу здесь оставаться, даже на выходные приезжать не буду. Каждый вечер, засыпая, только и думаю о том, как бы отсюда поскорее уехать. И ещё сильнее в этом убеждаюсь, когда несколько дней спустя фотографии всё же доходят до моих родителей. Я этого не ожидаю, сижу за уроками в своей комнате, когда туда врывается отец и без слов начинает выдвигать ящики, вытряхивая из них всё содержимое. Вместе с тетрадями и старыми рисунками на пол, разбиваясь, падают палетки и пудры, а под кровать с бряцкающим звуком закатываются помады и лаки. Я не пытаюсь возразить, сразу прижимаю колени к груди и прячу в них голову. Закрываю уши, чтобы не слышать криков, но отец не кричит, только громко через нос дышит. Открывает шкаф, роется, под стопками обычной одежды и школьной формы находит мои рубашки, шарфы с принтами и обтягивающие футболки — всё это тоже сваливает на пол, в кучу, как демонстрацию моего позора. Слёз нет, мне просто очень-очень страшно. Я осторожно выглядываю, смотрю на маму, которая стоит в проходе и молча, поджав губы наблюдает. Мне кажется, я её разочаровал. От этой мысли больнее всего. Когда все улики оказываются вскрыты, отец всё ещё не кричит, а только хрипло приказывает, запыхавшийся: — Чтобы завтра здесь всего этого не было. Он уходит, я слышу, как грузно топает, пока спускается по лестнице. Мама стоит в проходе, я за неё цепляюсь отчаянным, немного злым взглядом. Хочу, чтобы она хотя бы что-нибудь сказала, а лучше — чтобы подошла и молча обняла. Пару минут спустя она уходит следом за ним. Ну и плевать. Всё равно я скоро отсюда уеду, и даже на выходные приезжать не буду. Я это себе повторяю, когда натягиваю первую попавшуюся толстовку с капюшоном и весь в слезах, которые в какой-то момент всё-таки потекли по щекам, пробегаю мимо гостиной. Слышу, как родители там негромко меня обсуждают. Не хочу знать, как именно, и мыслями пытаюсь заглушить их голоса, снова и снова про себя повторяя, что мне всё равно. Кое-как шнурую кроссовки и ухожу из дома, тихонько закрыв за собой дверь. Не знаю, сколько сейчас времени, но на улице уже темно. Я сначала подумал пойти к Хосоку, но так торопился, что даже не взял с собой телефон, чтобы спросить, спит он уже или нет. Юнги мог бы меня впустить, но я не могу его тревожить, потому что никогда не был с ним настолько близок. А на самом деле это всё — отговорки. На самом деле я не хочу никого видеть. Один бреду по улицам, где через один горят фонари. Прячу голову под капюшоном, руки держу в карманах и смотрю на свои заплетающиеся ноги через туманную пелену. Мне ощутимо холодно, я чувствую дрожь в собственных костях и сильнее сжимаю плечи, но согреться не получается. Слёзы будто замерзают на моих щеках, и теперь я только часто-часто дышу, пока иду по обочине в неизвестном направлении. Мне уже неважно, если я заблужусь. Может, я даже хочу заблудиться, и чтобы меня никто никогда не нашёл. А потом и исчезнуть, чтобы никто никогда обо мне не вспомнил. Мне всё равно, кто что думает. Всё равно, если забудут. Всё равно, если никто не будет меня искать. В какой-то момент ноги отказываются идти, и я спотыкаюсь, обессиленно падая на колени, а затем сам переворачиваюсь и спиной ощущаю холодную землю. Я больше не плачу, только шмыгаю и вытираю нос рукавом, смотря на безоблачное звёздное небо. В голове сразу пусто, нет ничего, кроме стрекотания сверчков и летнего ночного воздуха, заполняющего лёгкие. Вечность бы так лежал. Осознание возвращается ко мне постепенно, сперва от навязчивого ощущения, что подо мной куча мелких камней, на которых не очень удобно лежать. Странно, что я не заметил этого сразу, и всё-таки выпрямляюсь, ладонью отряхиваю сперва затылок, затем — коленки, потом поднимаюсь и отряхиваю всё остальное. Осматриваюсь по сторонам, хочу понять, где я всё-таки заблудился, а мои глаза цепляются за одну деталь, от которой дыхание снова перехватывает. Оказывается, Чонгук живёт от меня всего в паре улиц. Его машина стоит на окраине одной из них. Я, конечно, соврал. Мне правда не так уж важно, будут ли обо мне помнить Хосок, Юнги или мои родители. Наверное, будь у меня возможность по-настоящему исчезнуть, я бы даже предпочёл, чтобы они все обо мне забыли, будто меня никогда и не было в их жизни. Но всё же есть один человек, который, я хотел бы, чтобы всегда меня помнил. Чтобы я жил в его голове. Чтобы мой образ сплёлся с его мыслями, а мой голос ему повсюду мерещился. Чтобы его пальцы всегда знали, какие на ощупь мои волосы, а его губы фантомно ощущали прикосновения моих и немели от того, что меня нет. Чтобы я ему снился, и эти сны поутру не рассыпались на мелкие частицы, а оставались в нём яркой недосягаемой картинкой. Чтобы я жил в его голове так, как он живёт в моей. В доме этого человека горит свет. Я подхожу неуверенно, сперва осторожно заглядываю в окна машины с мыслью, что он может быть там, но никого не нахожу. Здесь невысокий деревянный забор с прорехами, такой же низкий, с приплюснутой крышей дом. На калитке без дела висит ржавый расхлябанный замок, я легонько её толкаю — она с противным скрипом поддаётся. Мне очень страшно. Сердце колотится так, что в ушах теперь слышны только глухие удары и никаких сверчков. Но больше, чем страшно, мне хочется его увидеть. Или чтобы он увидел меня. Хочется напомнить ему, что вот он — я, пока ещё живой и почти невредимый, и что меня ещё можно услышать, меня ещё можно коснуться, меня ещё можно запомнить так, чтобы образ крепче вцепился в сознание, если завтра я вдруг исчезну. В окне, где висит прохудившаяся занавеска, вижу несколько силуэтов. Не могу посчитать точно, сколько их там, и лишь отдалённо различаю голоса — пара мужских и один точно женский. Мне страшно. Я не знаю, почему мои ноги идут по протоптанной на заросшем газоне тропинке, почему поднимаются по трухлявым ступеням, почему останавливаются у входной двери, краска на которой давно потрескалась. Точнее, я знаю почему, просто не хочу признавать. Потому что я снова соврал. Или, вернее, недоговорил. Потому что я хочу, чтобы Чонгук обо мне всегда помнил, даже если исчезну, но ещё больше мне хочется, чтобы увидел, как мне плохо, и погладил по голове. Чтобы прижал к своему плечу — и мне сразу перехотелось бы плакать. Неуверенно стучу в окно, а стекло вдруг так громко дребезжит, что я сам вздрагиваю. По ту сторону слышатся недовольный голос и гулкие шаги — я замираю, подбираюсь, готовлюсь к чему-то страшному. Переживаю, что дверь сейчас откроет не он, и оказываюсь прав: — Вы к кому? Худощавая женщина со впалыми щеками опирается на косяк острым плечом. На ней висит домашнее синее платье прямого кроя с пуговицами у воротника. Смольно-чёрные длинные волосы собраны в небрежный хвост, а её тёмный, давящий взгляд сильно напоминает мне тот, с каким Чонгук порой на меня смотрит. Я нервно сглатываю и несвязно бормочу: — Здравствуйте… а Чонгук дома? Она меня рассматривает пристальнее, с подозрением. Не отводит взгляда, когда неохотно зовёт его, крича через весь дом: — Чонгук! Тут к тебе. Значит, он здесь. Я мысленно выдыхаю, думаю, что зря переживал. Сейчас он выйдет, а я ему честно скажу, что совсем не обижаюсь ни из-за фотоаппарата, ни из-за того, как он груб со мной, и за то, что он вечно молчит, тоже не обижаюсь. Я даже сам к нему прижмусь, и у него не останется другого выхода, кроме как прижать меня в ответ. Я слышу шаги. Сейчас, ещё чуть-чуть, увижу его — и прижмусь. — О! А ты чего парня на пороге держишь? Это не Чонгук. Это мужчина лет тридцати пяти, я вижу, что он моложе его матери. Крупный: на голову выше меня и полный. Волосы до плеч сальные, серая майка вся в тёмных разводах, и он протягивает мне свою огромную руку, видимо, хочет, чтобы я её пожал. Я в странной надежде кошусь на женщину со взглядом Чонгука, а она только без особого интереса рассматривает меня с ног до головы и бесшумно уходит, теряясь где-то в глубине дома с приплюснутой крышей. — Ну, проходи! Чего стоишь? У меня получается только тихо лепетать, ещё больше сжавшись: — Я Чонгука здесь подожду… — Чонгука? — Мужчина театрально вскидывает лохматые брови. Он ко мне так близко, что я чувствую запах из его рта. — Зачем тебе он? Чонгук сегодня не в духе, злой и на всех обиженный, только ругается. — Он усмехается совсем не по-доброму, а у меня все внутренности проваливаются вниз. Если Чонгук сегодня злой и на всех обиженный, то в другие дни он что, обычный? Я внезапно передумываю. Инстинкт самосохранения бьёт тревогу, кричит, что мне нужно бежать и прятаться, пока ещё не поздно: — Я тогда лучше… пойду… Огромная рука хватает меня за запястье и тянет в дом. — Заходи, не бойся! Рассудишь нас. А то Чонгук говорит, из меня папаша никудышный. Разве я похож на никудышного папашу? До меня не доходит смысл слов, сказанных оскорблённым пьяным голосом. Перед глазами грязными пятнами сперва старые обои в цветочек и жёлтые разводы от клея на них, затем сваленные бесформенной кучей куртки и сбитый ковёр, о который я спотыкаюсь, пока сильная рука тащит меня за собой. Я безвольной куклой подчиняюсь и тянусь следом. Коридор узкий и такой короткий, что я оказываюсь на крохотной кухне, где горит всего одна лампочка, за считанные секунды, а в следующую в страхе замираю, потому что вижу его. Точнее, только его спину. Чонгук сгорбившись сидит на табуретке за низким квадратным столом и пальцами крепко держится за короткие волосы на затылке. Я боюсь даже вдохнуть, чтобы он по этому вдоху меня не узнал, и не могу пошевелиться. Плечом вжимаюсь в рваные обои, хочу исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть. — Ну, чего встал? Садись! Сейчас тебе тоже стопку найдём. — Огромная рука наконец меня выпускает, мужчина подходит к шкафчикам без дверек и гремит посудой. Я это слышу только эхом, потому что Чонгук на меня оборачивается. Его взгляд тоже пьяный, но в момент, когда видит меня — сразу по-звериному яростный. Густые брови, одна из которых сейчас угрожающе рассечена на конце, почти смыкаются над носом от того, как сильно он хмурится. Вижу, как заходятся желваки на его скулах, а сухие губы сжимаются в строгую линию. Табуретка под ним отодвигается с протяжным скрежетом, он с неё встаёт и сразу надо мной возвышается, а я зажимаюсь в угол всё тем же испуганным зверьком и смотрю на него круглыми глазами. Он ничего не говорит. Грубо хватает за руку и тащит через узкий коридор обратно — его шаги тяжёлые, я снова слышу, как он громко дышит, и трусливо жмурюсь, еле успеваю перебирать ногами. На улицу он меня почти вышвыривает, я едва не падаю от того, как резко отпускает. — Иди отсюда. Дверь захлопывается перед моим носом, а злой голос повторяется в голове заевшей кассетой и расшифровывается по буквам. Иди отсюда. Заблудись. Исчезни. Я тебя никогда не хочу знать и помнить тебя тоже не буду. Плакать можно сколько угодно, а легче от этого всё равно не станет — в этом я сегодня окончательно убедился. И почему от этой боли, которая будто в клочья рвёт всё, что в груди, ещё не придумали лекарства? Мне кажется, что от неё можно только убежать. Вернувшись домой, я тихонько поднимаюсь к себе в комнату, переступаю через кучу вещей, знаменующих мой позор, и хватаю телефон. Пишу Хосоку, что хочу уехать сразу после выпускного и ни дня тут не задерживаться. Хосок с утра отвечает мне, что он только за. У него в городе есть знакомый, который мог бы приютить нас на пару месяцев, пока не заселимся в общежитие. Я за эти мысли цепляюсь всякий раз, когда сижу с родителями за одним столом. Они как ни в чём не бывало завтракают, обсуждают новости из телевизора, а со мной почти не разговаривают. Спрашивают только, как дела в школе. Про свой план я им ничего не говорю, все уцелевшие вещи спрятал в чемоданы и сумки, с которыми уеду, а билеты на автобус мы с Хосоком уже купили на отложенные деньги. Я неплохо сдаю экзамены. Юнги говорит, что хочет позвать к себе одногруппников и с ними отметить конец семестра. Нас тоже приглашает, потому что знает, что ни на какой выпускной с одноклассниками я не пойду, а значит Хосок не пойдёт тоже. Я знаю, что Чонгук там будет. Я теперь хожу другой дорогой и всегда проверяю, стоит ли его машина у дома с приплюснутой крышей — её там больше нет, и это значит, что он снова живёт у Юнги. Вам может показаться, что я Чонгуком немного одержим. Но что я могу поделать, если забыть его никак не получается? Хочется хотя бы разок попасться ему на глаза, и даже если он вновь промолчит, всё равно увидеть, стыдно ли ему за то, как он со мной обошёлся. Хотя я и так знаю, что ему до меня нет дела, но моё глупое сердце надеется, что стыдно, и он, может, даже хочет как-то загладить вину, как тогда с конфетами или фотоаппаратом. Должна же у него быть хоть какая-то совесть? И всё-таки я дурак, что тогда на заброшке первым его поцеловал. И в ванной Юнги первым намекнул, что хочу его. Даже если у него есть совесть, всё равно ему от меня нужно только одно — с этим я уже смирился. С утра, пока моюсь в душе, думаю: а чем я хуже? Может, мне тоже всё это время нужно было от него только одно, я просто… просто пока что был не готов. А теперь сделаю всё правильно. Хосок находит одногруппников Юнги очень смешными. Но вообще он что угодно найдёт смешным, если выпьет. Вот как сейчас: кто-то из ребят пролил пиво на закуски и пиццу, и Хосок не может перестать смеяться, указательным пальцем тыкая на уставшее и без тени улыбки лицо Юнги. Я улыбаюсь натянуто, мне на самом деле нисколько не весело. Ёрзаю в кресле, не привыкший к странному ощущению внизу, не могу ничего съесть и всё поглядываю в сторону коридора. Потому что Чонгука здесь нет, а я очень надеюсь и жду, что он придёт. Билеты на автобус датированы завтрашним числом. Уже завтра днём я отсюда уеду и больше никогда не вернусь. Исчезну — и он меня больше никогда не услышит, не увидит, не коснётся. А мне так сильно хочется ему запомниться, хотя бы ненадолго поселиться в его голове, и чтобы сны со мной снились ему пусть не каждый день, но хотя бы иногда. Потому что я сам, наверное, уже никогда его забыть не смогу. Никто в компании не замечает, а я слышу щелчок, с которым открывается входная дверь, и звон ключей, брошенных на тумбочку. Сразу подбираюсь. Все смеются, громко что-то обсуждают, в комнате темно и виден только мерцающий экран телевизора, где идёт «Парк юрского периода». Юнги говорит, что велоцирапторы даже близко не могут быть такого размера. Его голос заедает в моей голове, потому что в эту секунду Чонгук тенью поднимается по лестнице и его никто, кроме меня, не видит. Он даже не оборачивается посмотреть, кто здесь есть, и меня глазами не ищет, но я больше не обижаюсь. Тихонько встаю с места и такой же тенью поднимаюсь следом. Дверь в ванную приоткрыта, и свет из неё проникает в коридор. Слышу, как шумит вода, и совсем немного даю себе времени. Когда она затихает, делаю пару робких шагов и оказываюсь с ним рядом. Чонгук не смотрит в зеркало, поэтому не сразу меня замечает. Склонившись над раковиной, он усердно намыливает руки. Я и раньше замечал, что они у него сухие и все в мозолях. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной, готовлюсь с вызовом на него взглянуть, а как только он оборачивается — опасливо задерживаю дыхание. Он не выглядит удивлённым, только немного хмурится, но это он и так всегда и делает. Чувствую на себе его мажущий и уже почти безразличный взгляд — у меня внутри всё сжимается, скручивается плотными узлами, я под ним будто уменьшаюсь. Ничего не говорит, смывает пену с рук и тянется за полотенцем, как будто меня здесь нет, как будто я для него уже исчез. Но это ведь не так. Я здесь, и мне перед тем, как исчезну, очень нужно ему запомниться. Пока он вытирает руки, я берусь за ремень на его джинсах и несмело тяну на себя. Говорю на выдохе: — Пойдём в комнату. Чонгук хмурится сильнее, но не по-злому, а скорее озадаченно. Я тоже помню свои слова о том, что ни за что не стану заниматься этим в комнате Юнги. Но что я могу поделать, если времени осталось так мало? У меня просто нет выбора. Он всё ещё ничего не говорит, не тянется ко мне, не трогает. Я ему не верю. Он же так хотел меня, и всякий раз, когда мы с ним виделись, пытался залезть мне в штаны, а теперь стоит каменной статуей и не шевелится. Может, ему всё-таки стыдно? Или может он думает, что в этот раз у нас снова ничего не получится? Я подбираюсь к нему в пару мелких шагов, приподнимаясь на носочках так, чтобы губами дотянуться до его уха, и дрогнувшим голосом признаюсь: — Я подготовился. Слышишь, Чонгук? По тому, как он нервно сглатывает, понимаю, что да, слышит. Отстраняюсь, снова опустившись на пятки, а он нервно кусает изнутри губы, смотрит на меня, уже не скрывая интереса и глазами бегая вверх вниз. Не знаю почему, но его вид вызывает у меня робкую улыбку. Я всё понимаю, отпускаю его ремень, напоследок мазнув пальцами по животу, и выхожу из ванной. По громкому дыханию и тяжёлым шагам за спиной понимаю, что он идёт за мной. Мы оказываемся в комнате Юнги, которая на замок не закрывается. Односпальная кровать, на которой, видимо, спит хозяин, стоит с разложенным креслом по соседству — я в темноте вижу на нём скомканные простыни и небрежно накинутое покрывало. Чонгук ведёт меня к нему, крепко взяв за ладонь, а не за запястье, и у меня от этого осознания что-то тёплое разливается между рёбер. Он останавливается, ещё разок с сомнением меня осматривает, а я уже поскорее хочу его поцеловать. Тянусь к нему первым, ладонями обхватив щёки, касаюсь его губ своими и уже знаю, что это чувство никогда не забуду. Вот бы он тоже не забыл. Чонгук несдержанно отвечает, рвано дышит, покрепче обхватывает талию и укладывает на жёсткий матрас. Сразу нависает сверху и не церемонится, дёргает толстовку вверх, оголяя живот и грудь, и припадает к ним губами тоже жадно, как отпущенный на волю дикий зверь. Целует, лижет, кусает, а я только немного жалобно под ним скулю, стараясь быть потише, и пальцами цепляюсь за его короткие волосы. Его руки уже расстёгивают ширинку на моих джинсах, а я смелее приподнимаю бёдра, чтобы было проще их стянуть. Он откидывает мою одежду в сторону, а когда подцепляет резинку белья, то сперва, как уже делал до этого, переворачивает на живот и за косточки подтягивает к себе поближе. Я стараюсь не издавать ни звука. Руками сжимаю покрывало под собой и зажмуриваюсь, лицом уткнувшись в подушку. Он сперва снимает ремень (я слышу, как брякает брошенная на пол пряжка), а затем недолго роется в тумбочке. Звучит знакомый скрип упаковки. Вжикает молния. Шуршит одежда. Он пристраивается позади меня, только одну ладонь кладёт мне на бедро и медленно пробует толкнуться. Мне казалось, что чувство должно быть уже знакомым, похожим на то, что я испытывал утром в ванной, но оно похоже только отдалённо — странное жжение ощущается ярче, боль пронзает всё тело, и я сразу сжимаюсь, позволив вырваться из горла обрывистому «а». Чонгук кладёт вторую ладонь мне на поясницу, хрипло приказывает: — Прогнись, — и я повинуюсь. Плотнее упираюсь щекой в подушку, когда у него получается целиком войти, и часто дышу, привыкая к этому ощущению. Чонгук проскальзывает ладонью от поясницы вверх и коротко, почти небрежно треплет мои волосы. Я так и замираю под ним, задержав дыхание, пока он во мне двигается. До ушей доносятся его громкие выдохи, порой срывающиеся на низкие стоны. Он двигается быстрее, даже слегка наваливается на меня сверху, а я отзываюсь только короткими звуками в такт его темпу. Носом жадно втягиваю запах простыней, на которых он спит. Моё тело мелко подрагивает, когда слышу, как он уже несдержанно стонет, и чувствую, как пальцами цепляется за мои бёдра крепче. Я думаю о том, как ему, должно быть, приятно во мне, и рукой довожу себя до оргазма. Нечаянно сжимаюсь — и Чонгук почти сразу кончает следом, пальцами крепко сжав мои бёдра. Прежде чем отстраниться, толкается ещё пару раз и выходит. Я обессиленно падаю вниз, вытягиваюсь на простынях и наблюдаю за ним краем глаза. Чонгук всё ещё тяжело дышит, обратно натягивает джинсы, которые до конца и не снимал. Недолго молчит и вдруг предлагает: — Хочешь покурить? Я сглатываю и облизываю высохшие губы. Говорю осипшим голосом, пытаясь звучать игриво: — А ты меня угостишь? Он пожимает плечами, хватает с тумбочки пачку и, проверив, протягивает. В ней всего две сигареты — мне и ему. Я беру одну и закутываюсь в покрывало, чтобы встать с ним рядом, пока он открывает форточку и закуривает. В лёгких приятно оседает дым вперемешку с ночным воздухом. Я уже не хочу ничего говорить. И чтобы он что-то сказал — тоже не хочу. Мне в этой тишине с ним впервые спокойно и не думается ни о чём. Докурив первым, я выкидываю окурок в окно и начинаю подбирать с пола одежду. Чонгук наблюдает, пока я одеваюсь, закрывает форточку и без сил валится на кресло, а до меня только сейчас доходит главное. Он ведь даже не догадывается, что завтра меня здесь уже не будет. И тот факт, что мы с ним… помирились, ничего не значит. Я не хочу, чтобы всё так заканчивалось, поэтому робко предлагаю: — Может, спустишься? Там ещё осталось, что выпить. Он открывает только один глаз и невозмутимо говорит: — Я не пью. Мои губы сами растягиваются в поражённой усмешке. Так нагло он мне ещё не врал. Думает, я ничего не понял по его глазам в тот вечер? — Да ну? Он знает, что я не поверил, и сразу чувствует себя неуютно. Я это вижу по тому, как он вздыхает и ёрзает на своём жёстком матрасе, поджав губы, но всё равно складываю руки на груди и жду, пока он ответит. Иначе зачем было врать? — Любовники моей матери не считают авторитетом, пока с ними не выпьешь. Я это не по своей воле. Плечи сами собой опускаются. Мне отчего-то больно в груди. «Любовники моей матери» — вот, значит, кто это был. И пускай это никакое не оправдание тому, как он был со мной груб, в горле всё равно ком от того, каким безразличным и спокойным тоном он об этом говорит. — А твой отец? — спрашиваю и сам боюсь услышать ответ. — Разбился на машине, но это было уже давно. Я знаю этот тон. Знаю, что он говорит про это, как про что-то из далёкого прошлого, чтобы его не жалели, будто рана уже зажила и даже шрама не оставила. Но я в это не верю, сглатываю подступающие слёзы и вдруг испытываю к нему щемящую нежность хотя бы потому, что он со мной впервые так откровенен. Хочу подойти и крепко его обнять, но сперва осторожно пробую: — Чонгук, мне… — Не надо, Тэхён. Иди вниз. Он закрывает глаза и делает вид, что спит, а я ещё немного жмусь у двери, тихо говорю напоследок: — Спокойной ночи, — и исчезаю. Пока спускаюсь по лестнице, слышу с первого этажа всё тот же возмущённый голос пьяного Юнги: — Да где они видели такого огромного велоцираптора? — и понимаю, что меня не было всего каких-то десять минут. Я набираю маме сообщение о том, что уехал, уже постфактум. Мы с Хосоком в это время сидим на автобусном вокзале и ждём его друга, который должен нас забрать и поселить у себя на пару месяцев. Его вроде бы зовут Чимин, они с Хосоком познакомились на соревнованиях по лёгкой атлетике. Он живёт с родителями в квартире, но те уехали на дачу до конца лета. Юнги, когда нас провожал, сказал, что как-нибудь приедет нас проведать. Я сплю на надувном матрасе и работаю официантом в кафешке за углом. Здешний ритм сбивает меня с ног: я почти каждый день с кем-то знакомлюсь, много гуляю, сильно устаю и порой засыпаю сразу, как только голова касается подушки. У меня просто нет времени, чтобы вспоминать о той, прошлой жизни. Иногда мне кажется, что она со мной никогда не случалась, что принадлежит кому-то другому, но точно не мне. Пару недель спустя мне звонит мама. Я на неё не обижаюсь, спокойно говорю, что со мной всё в порядке. Рассказываю, что подал документы в университет на направление дизайна и обязательно туда поступлю. С банковского счёта отца раз в месяц начинают приходить деньги. Мне не о чем жаловаться. Я только иногда, когда лежу в комнате с распахнутыми настежь окнами и слушаю храп Хосока, не могу уснуть. Не думаю, что я скучаю по Чонгуку. Всё-таки его нельзя назвать хорошим парнем, он холодный, закрытый, грубый, даже немного странный, хотя это и не по его вине — всё равно скучать тут особо не по чему. Поэтому я лежу, вспоминаю его и думаю только об одном. А он обо мне вспоминает? Хотя бы иногда. На работе со мной часто хотят познакомиться и просят номер, а я всегда смущённо отказываю. Не потому, что всё ещё привязан к нему, мне просто это непривычно — получать столько внимания от незнакомцев. Я чую в этом какой-то подвох и не хочу рисковать. Но Инсон — хороший парень. Нас с ним знакомит Чимин, когда тот приходит в гости и рассказывает, что учится на том же направлении, на которое я поступаю. Я ему нравлюсь. Я знаю это, потому что он этого не скрывает и спустя пару дней знакомства сам пишет мне и зовёт на свидание в местную картинную галерею на выставку. Я говорю, что работаю в этот день, а он предлагает забрать меня и взять билеты на вечер. Мне перед ним неловко, я соглашаюсь и отпрашиваюсь, чтобы уйти пораньше. Инсон увлечённо рассказывает о картинах, художниках, истории. Я и сам многое из этого знал, потому что начал интересоваться искусством ещё в школе, но всё равно его не перебиваю, изображаю удивлённое лицо и много киваю. Инсон хочет мне понравиться, поэтому нервничает и так много говорит — я это понимаю и ничего не имею против. Меня это даже немного смешит. Когда после свидания он подвозит меня домой, Хосок с Чимином сразу набрасываются с вопросами: — Ну, как прошло? Я и сам не знаю, как прошло, поэтому могу только коротко пожать плечами: — Он милый. — И всё? — А что ещё? — Ну… он тебе нравится? — Мы же только на одно свидание сходили. — Но он тебе нравится? Я вздыхаю и больше ничего не говорю, только немного улыбаюсь уголком губ. Чимин с Хосоком растягивают «о», как будто всё поняли, и отстают. Может, Инсон мне и правда нравится, я пока не разобрался. Но мне точно приятно от того, что я нравлюсь ему, поэтому соглашаюсь сходить с ним ещё на несколько свиданий. Инсон на них часто упоминает, что я красивый, и думает, что я такой молчаливый, потому что стесняюсь. Все свидания заканчиваются коротким поцелуем в щёку. От него. За несколько дней до начала учёбы должен приехать Юнги. Не знаю почему, но я очень нервничаю перед его приездом. Инсон хочет с ним познакомиться, поэтому тоже приходит к Чимину домой. Заметив, как я переживаю, он берёт меня за руку и большим пальцем поглаживает кожу. Я стараюсь улыбнуться, хотя внутри всё немеет от того, как это прикосновение мне чуждо и неприятно. Меня даже слегка подташнивает. Я списываю это на волнение. Юнги пишет, что его не нужно встречать, он приедет на квартиру сам — его подвезёт знакомый на машине. Я стараюсь не подавать виду, но у меня все внутренности переворачиваются от одной только мысли, кем этот знакомый может оказаться. Как только слышу хлопок входной двери, сразу выдёргиваю руку из чужой хватки и бегу его встречать. Юнги стоит в прихожей один. Я дожидаюсь, пока все с ним поздороваются, и тоже коротко его обнимаю. Конечно, я скучал, но меня так сильно тревожит другое, что не могу ни о чём больше думать. Как только появляется возможность, и мы с ним остаёмся в коридоре одни, я хватаю его за рукав, подхожу ближе и спрашиваю так тихо, будто делюсь своим стыдным секретом: — Юнги, а ты… один приехал? — у меня в горле пересыхает, и я смотрю на него круглыми глазами, сам себе боюсь признаться в том, как сильно надеюсь. Он хмурится: — А с кем я должен был приехать? Я мнусь на месте, оглядываюсь назад, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, и всё равно шепчу ему на ухо: — А Чонгук не с тобой? Из Юнги вырывается смешок, и все перевёрнутые внутренности падают вниз. — Нет конечно. Я его звал, он сказал, ему не до этого. Ему не до этого. Заевшая кассета снова расшифровывает всё по буквам. Ему не до этого — значит, не до меня. Значит, он меня не то, что не вспоминал, он обо мне никогда и не помнил. И всё, что было ему нужно — это меня под себя подмять. Я ему это дал — и сразу стал для него никем. У меня спирает дыхание, я в это отчаянно не хочу верить. Набираюсь смелости спросить, ещё не зная, что ответ меня убьёт: — А он ничего про меня не спрашивал? — Нет. Тэхён, я чего-то не знаю? Я мотаю головой и говорю быстро, чтобы голос не успел задрожать: — Неважно, забудь. И не говори ему, что я спрашивал, ладно? Юнги неуверенно кивает, а я снова пытаюсь натянуто улыбнуться, но боюсь, что выходит совсем криво, и ухожу к себе. Я думал, внутри уже нечему болеть, а нет — в сердце один за другим вонзаются осколки, оставляя сквозные раны, от которых, как мне кажется, можно и умереть. Инсон находит меня в комнате, где я обхватываю и прижимаю к груди колени, спрятав в них голову. У меня снова нет слёз, только очень больно дышать. — Тэхён? Что-то случилось? — слышу его обеспокоенный голос, он подбегает и садится рядом, ладонью накрывает мне спину — и я вздрагиваю, инстинктивно отодвигаюсь от него подальше. Он смотрит на меня испуганными глазами. Я опускаю взгляд на его губы и думаю, что мне эти сквозные раны нужно срочно чем-то залатать. Закрываю глаза, хочу представить, что его губы сейчас вовсе не его, обхватываю такое непривычно гладкое лицо ладонями и отчаянно целую. А он не целует в ответ, берёт мои ладони и осторожно от себя отодвигает, говоря заботливым голосом: — Тэхён, ты уверен? Я не хочу на тебя давить. Ты точно в порядке? У меня перед глазами всё плывёт. Я ими хлопаю, пытаюсь сморгнуть пелену, которой ещё пару минут назад не было, и ощущаю, как онемели губы. Всегда я думаю, что слёз уже не осталось, а они, как назло, опять обжигают кожу. Инсон хочет стереть их ладонью — она у него мягкая и без мозолей. Я её отталкиваю и, как трус, сбегаю в ванную, ничего не объяснив. От душевной боли нельзя спрятаться. Можно сколько угодно пытаться от неё убежать, а она всё равно в тебе живёт и со временем только притупляется. Это не значит, что болит уже не так сильно. Это значит, что ты к этой боли привык.