Предел досягаемости

Выкуриваю уже вторую сигарету, пока опираюсь на крыло тачки и вглядываюсь в окна многоэтажки. Пытаюсь угадать, в каком из них живёт он. Я честно предложил ему помочь спустить чемоданы, но он сказал, что в этом нет никакой необходимости, ведь ему может помочь Чимин. Я вовсе не ревную, только немного злюсь на себя за то, что так спокойно согласился и не стал возражать. Они там возятся уже пятнадцать минут, пока я стою без дела и жду, как болван. Уже думаю, может, стоит подняться и всё-таки помочь, но не знаю ни этажа, ни квартиры. Тянусь за телефоном и хочу позвонить, но они сразу, будто почувствовав, выходят из подъезда. За Тэхёном катится чемодан, а Чимин позади несёт ещё пару сумок. Я ничего не говорю, сразу открываю багажник, который вчера специально освободил, перехватываю и складываю вещи так, чтобы он наверняка закрылся. Краем глаза замечаю, как Чимин с Тэхёном тянутся друг к другу, словно магниты, и крепко обнимаются. Челюсти клацают сами собой, и багажник громко хлопает тоже случайно — я не ревную, это абсолютно честно. Я ведь с самого начала понял, что с Чимином они не встречаются, а просто дружат, поэтому в ревности нет никакого смысла. Я просто не выношу публичных проявлений нежности, вот и всё. — Ты звони хоть иногда, ладно? — Чимин хлопает его по плечу, отпуская, а Тэхён в ответ дразняще улыбается: — Ты же всё равно не выдержишь и первым позвонишь сразу, как соскучишься. Это минут через пятнадцать. — Не дождёшься. Они ещё какое-то время прощаются, а я в это время уже сижу за рулём, пытаясь не сжимать его слишком сильно. Чимин уходит, а Тэхён садится на переднее сиденье, тянется ко мне и быстро целует в щёку, большим пальцем тут же стирая влажный след. — Привет, — спокойно говорит, устраиваясь на своём месте удобнее, а я даже не сразу замечаю, что руки уже не сжимают руль вовсе. — Привет, — отвечаю хрипло и разрешаю себе ненадолго задержать на нём взгляд. Клянусь, последняя неделя для меня — как подозрительно реалистичный сон. Я по утрам просыпаюсь и не верю, что это происходит со мной, поэтому приходится каждый раз проверять, что я это всё не выдумал. Беру телефон, открываю список контактов, пролистываю к тем, что на «т», перехожу в чат, а там больше нет той надписи, от которой неделю назад в груди всё оборвалось. Вместо неё там теперь несколько уведомлений о входящих звонках. Это началось, когда Тэхён проснулся в коробке, называемой студией. Я в это время старался как можно тише готовить завтрак, но всё равно, видимо, его разбудил. Когда обернулся, он уже сидел за столом и смотрел на меня своими решительными глазами. Я знал, что нам предстоит снова поговорить, но хотел начать с чего-то нейтрального: — Доброе утро. — Получилось хрипло, и я сразу откашлялся, поставив перед ним тарелку с тостами. Тэхён на них даже не взглянул. Помолчал недолго и сказал так, будто уже давно всё придумал: — У меня через неделю защита диплома и выпускной. Я сразу после них перееду к тебе. Если бы я что-то пил, то наверняка бы поперхнулся. В первую очередь, конечно, потому, что Юнги снова оказался не прав, и тот, ради кого я собирался переехать сюда, готов точно также переехать ко мне. От услышанного по телу разлилось тепло, к которому не привыкло, и поэтому я начал осторожно уточнять: — Ты уверен? Это необязательно, правда. Я могу переехать, мне только нужно… — Я уверен, Чонгук. Я хочу переехать к тебе. Я же не совсем дурак, чтобы с этим спорить. Конечно, я тоже хочу, чтобы он ко мне переехал. Да я и мечтать о таком не мог. Но что я могу поделать, если в груди вместе с радостью и облегчением всегда рождается это противное чувство, что я этой радости не заслуживаю и что здесь наверняка есть какой-то подвох. — А если… — Если что-то пойдёт не так, то я просто уеду обратно, — и подвох действительно есть, у меня из-за него всё внутри испуганно скрутилось в узел, но Тэхёна это совершенно не волновало. — Ты меня заберёшь или я возьму билеты на автобус? Ответ вырвался из меня сам собой, я не потратил на раздумья и секунды: — Заберу. Тэхён кивнул и принялся за свой тост. Мы позавтракали молча, потому что я боялся сказать что-то не так, а он как будто уже сказал всё, что хотел. Затем он принял душ и попросил отвезти его домой в их с Чимином квартиру, и я, хотя и хотел побыть с ним подольше, не стал возражать и согласился. Мы больше не разговаривали. Только когда я остановился у нужного подъезда и Тэхён не спешил выходить, мы как-то одновременно посмотрели друг другу в глаза — и он первым ко мне потянулся, чтобы поцеловать в губы. Моё тело не способно реагировать на такое спокойно, поэтому сразу начало активно отвечать и рукой тянуться к его затылку, хотеть прижать к себе поближе и насытиться, но Тэхён, едва я успел его коснуться, без слов выскочил из машины и даже не обернулся. Я ещё минуты две сидел и пытался отдышаться. В основном потому, что перед тем, как он ушёл, сквозь поцелуй заметил, что его губы растянулись в усмешке. На следующий день мне нужно было на работу, поэтому я уехал из города. В этот раз Бам почти не скулил, может, только немного в самом начале, а потом устроился на переднем сиденье, где ещё днём сидел Тэхён, и заснул. Я узнал, что мой номер больше не заблокирован, пока намыливал его шёрстку в душевой. Телефон зазвонил, а я, весь мокрый от того, что Бам терпеть не может мыться и вечно упрямится, сначала выругался и думал вовсе проигнорировать, но всё же взглянул на экран, где горело то самое имя на «т». Кое-как нервно вытер ладони о спортивки, несколько секунд пялился и не верил. Моей первой мыслью было, что он ошибся номером. Второй — что он передумал переезжать ко мне. Третьей не было, потому что я испугался, что звонок сейчас прекратится, и поднёс телефон к уху, не узнавая собственный голос: — Да? — Ты занят? — Тэхён на том конце звучал бодро, поэтому первую мысль я отмёл. Бегло глянул на покрытого пеной пса и вышел из ванной комнаты, откашливаясь: — Теперь не занят. — А что делал? — Мыл Бама. — Я могу перезвонить попозже. Мне не хотелось переставать слушать его голос ни на секунду, поэтому я начал выдумывать на ходу всякую чушь: — Нет, не надо, он там… сам дальше справится. Ещё больше мне не хотелось переставать слушать его смех. — У тебя всё хорошо? — он спросил, пока я сидел на подлокотнике дивана, кусая губы, которые так и норовили расплыться в глупой улыбке. — Да. — И я ответил ему абсолютно честно, потому что у меня не могло быть иначе в момент, когда он мне звонит. Вот только та вторая мысль сидела во мне крепко и не давала покоя, поэтому, когда между нами повисла пауза, я набрался смелости в этом признаться. — Тэхён? — Мм? — Ты передумал? Тишина с каждой секундой отрезала от меня по кусочку, но мне всё равно хотелось услышать любой ответ, лишь бы тот был сказан его голосом. А Тэхён на том конце вздохнул и ответил, как мне показалось, с улыбкой: — Нет, Чонгук. Не передумал. Я думал, что уже не смогу быть счастлив больше, а Тэхён позвонил мне и на следующий день. И на день после. Он звонил мне каждый вечер вплоть до субботы, когда мне стоило лечь пораньше, чтобы с утра выезжать за ним в город. И я, как попугай, каждый раз спрашивал, не передумал ли он. Тэхёна это не злило, он только раз решил надо мной подшутить, после долгой паузы протянув: — Знаешь, наверное я всё-таки передумал. — Я замер, а сразу после услышал его тихий смех. — Я пошутил, Чонгук. Ты правда поверил? Поэтому сейчас он сидит рядом со мной на пассажирском кресле, моя щека помнит прикосновение его губ, а его глаза вопросительно смотрят в мои: — Поедем уже? Потому что он не передумал, а я всё не могу в это поверить. Когда выезжаю на трассу, Тэхён, заскучав, открывает бардачок. Он легко поддаётся, потому что был неплотно закрыт из-за торчащего уголка журнала. Я его с того дня ни разу не трогал. — Зачем ты хранишь это всё? — он спрашивает, пока по очереди достаёт документы, глянцевые журналы, кассеты, пачки сигарет и пустые зажигалки. Всё складывает у себя на коленях. Я жму плечами, потому что не знаю правильного ответа: — На память. Тэхён больше ничего не говорит, потому что увлекается тем, что в обратном порядке всё аккуратно складывает. Пустые зажигалки — в пустые пачки от сигарет. Кассеты — друг на дружку в стопочку. Журналы и документы — в самый низ, чтобы под весом остального хлама разгладились. Затем он выгребает кучу фантиков. Несколько штук так и валяются где-то у нас под ногами. — Их мог бы и выкинуть, — он говорит, покосив на меня взгляд, а я ничего не отвечаю, потому что он и так знает, что из всего барахла эти фантики я выкинул бы в последнюю очередь. Я останавливаюсь на заправке, и когда возвращаюсь из магазинчика, где заплатил за бензин, то протягиваю ему несколько шоколадных батончиков. Он их принимает с робкой улыбкой и съедает один, а пустую упаковку без раздумий кладёт в бардачок, где теперь достаточно места. Всю оставшуюся дорогу мы молчим и слушаем на повторе одну из отцовских кассет, которую Тэхён вставил в магнитолу. Я с улицы слышу нетерпеливый лай, с которым Бам меня обычно встречает. Отдаю Тэхёну ключ, а сам пока достаю из багажника его вещи. Пока вожусь, издалека наблюдаю, как Бам выбегает на крыльцо и с лапами забирается ему на плечи, так и норовя свалить с ног. Тэхён одобрительно чешет ему шею. — Бам, слезь с него, — говорю строгим тоном, пока прохожу мимо с сумками в руках. Тихо поскуливая, он опускается на лапы и заходит обратно в дом, а я слышу за спиной ласковый голос: — Не слушай его. Чонгук просто ревнует. Я в ответ только фыркаю. И так ясно, что это неправда. Оставляю сумки в спальне и снова иду к машине, в этот раз за чемоданом. Когда возвращаюсь, Тэхён уже лежит на кровати, растянувшись посередине и уткнувшись лицом в одну из подушек. Я недолго мнусь на месте, потом подхожу к шкафу: — В общем, я не знал, сколько тебе нужно места, освободил тут полки… — Чонгук, иди сюда. Закрываю дверцу и медленно подбираюсь к кровати, присаживаясь на корточки перед его лицом. Тэхён протягивает ко мне руку и пальцами разглаживает брови. Сам не заметил, как их нахмурил. — Ты устал? — Нет, — снова отвечаю, не потратив на раздумья и секунды, а Тэхён мне снова не верит — я вижу по глазам. А я и правда ничуть не устал. Только не спал всю ночь, переживая, что опоздаю к нему, и провёл шесть часов за рулём, но это сущие пустяки. Он не спорит. Убирает руку под подушку и пристально разглядывает, а у меня под этим взглядом ноги сразу становятся ватными. Я поэтому выпрямляюсь: — Пойду разогрею что-нибудь на ужин, — и выхожу из комнаты, оставляя его разбирать вещи. Бам вертится под ногами, выпрашивая еду, и я протягиваю ему кусочек сыра. Он довольный облизывается и отходит к миске, а я только сейчас замечаю, что Тэхён стоит у входа на кухню. На нём из одежды только бельё и моя футболка, висящая на плечах. Я хорошо помню его слова, потому что он во многом был прав. Конечно, моему эгоистичному «я» хотелось, чтобы он переехал. Хотелось, чтобы он был рядом и радовал глаз. И конечно я был бы не против брать его всякий раз, когда мне этого хочется, но как он и сказал, здесь есть одна загвоздка. Больше, чем этого, мне хотелось, чтобы он сам желал того же. Поэтому я усмиряю своё изголодавшееся тело и отворачиваюсь, наверняка снова хмурясь. — Я взял у тебя на полке. Ты не против? — Не против. — Кажется, выходит немного грубо, но так даже лучше. Не хочу, чтобы он думал, что я привёз его сюда только с одной целью. Тэхён ещё немного мнётся в коридоре, прежде чем сесть за стол, куда я ставлю две дымящиеся тарелки с рагу. Сажусь напротив него, и взгляд сам цепляется за голое колено, которое он прижимает к груди, пока ест. Моё изголодавшееся тело теперь работает в паре с моим предателем-мозгом, подбрасывая сознанию яркие картинки, как эти колени сводились и подрагивали, пока я растягивал его неделю назад. Вы уже наверняка запомнили, каким я становлюсь, когда нервничаю. Бам крутится у стола, тычется носом мне в ноги и ждёт, что я дам ему ещё кусочек чего-то вкусного, а злость, если дать ей повод, вырывается из меня, не спрашивая разрешения: — Ты только что ел. Иди отсюда. Вилка в руках Тэхёна звонко брякает о тарелку. Мне казалось, я сказал это даже не так уж громко, а его глаза вдруг испуганно опустились вниз. Бам тоскливо уходит на свою лежанку, медленно цокая коготками по полу. Мой стыд побеждает моё возбуждение. Мы ужинаем в тишине. Тэхён принимает душ, пока я убираюсь на кухне и мою посуду. После него в кабинке с запотевшими стёклами так сильно пахнет его гелем для душа и шампунем, что я не сдерживаюсь и всё-таки позволяю себе сбросить напряжение, вспоминая о дрожащих коленях. Надеюсь, тело и предатель-мозг остались довольны. Когда выхожу, вытирая волосы полотенцем, Тэхён уже спит, свернувшись калачиком у самой стенки. Я не хочу его тревожить, поэтому ложусь на самом краю и, едва голова касается подушки, засыпаю. Всё-таки он был прав, а я ему снова соврал. Хотя сейчас каникулы, у меня всё равно много работы. Я и так всегда просыпаюсь в шесть, чтобы выводить Бама на прогулки, поэтому для меня не проблема вставать пораньше и уходить на секции для детей, которых на лето отправляют в школьный лагерь. Оставив завтрак в сковородке на плите, я, перед тем, как уйти, ненадолго задерживаюсь у входа в нашу спальню. Тэхён ещё лежит, закутавшись в одеяло, которое стянул с меня ночью, и спрятав нос в подушке спит так, что разглядеть лицо не получается. Я мог бы подойти и потрепать его по голове, но не хотел будить, поэтому просто подольше вглядываюсь, чтобы наверняка запомнить этот вид и не так сильно скучать по нему на работе. Вы наверное задаётесь вопросом, как у меня получается ладить с детьми. Я скажу честно, что не знаю, как так вышло, но справляюсь я довольно неплохо. Дети побаиваются меня только первое время, возможно, здесь всему виной моё злое лицо. Но они быстро понимают, что я никогда не бываю к ним слишком требователен — я же сам учился в школе и понимаю, что физкультура и нормативы для многих не так уж важны. Я строг только с теми, кто занимается активно и хочет в будущем делать это профессионально, а за остальными хватает наблюдать, чтобы никто себе ничего не сломал. За год работы мне даже удалось привыкнуть к тому, как часто дети плачут. Помню, у меня на уроке разревелась девочка лет одиннадцати. Я впал в ступор, потом позвал Юнги, но он ничем не помог (у него на попечении только старшие классы, в которых так никто уже не делает), и мне пришлось подойти самому и спросить, в чём дело. Решение оказалось до элементарного простым: стоило заставить мальчишку, влепившего жвачку в длинные кудрявые волосы, пробежать ещё десять штрафных кругов по стадиону — и слёз как не бывало. Иногда мне даже кажется, что дети ко мне… ну, привязываются. Но я быстро отгоняю эти мысли, потому что боюсь привязаться к ним сам. Мне кажется, со мной такое не приводит ни к чему хорошему. — Ты сегодня какой-то довольный. Юнги с подозрением щурится, пока мы курим всё в том же переулке за школой. Я сразу понимаю, о чём он, но нарочно хмурюсь. — Чего? — Я ещё на прошлой неделе заметил, но сегодня даже чересчур. Что-то случилось, пока ты был в городе? Стряхиваю пепел с сигареты и, не удержавшись, всё-таки довольно хмыкаю. Потому что да, случилось, и это «случилось» сейчас спит в моей спальне. Наверное, уже пришло время об этом рассказать, но я ещё не отомстил ему за то, что он отказался брать Бама к себе на выходные, поэтому начинаю издалека: — А ты угадай. Юнги, в отличие от меня, довольным не выглядит. Безразлично дёргает плечом: — Да плевать я хотел на то, что там у тебя случилось. — Нет, ты угадай. — Он первым это начал, поэтому меня, которому в этот раз правота приносит огромное удовольствие, уже не остановить. — Угадай, кто переехал сюда, в эту глушь, и теперь живёт со мной. Даю подсказку: имя начинается на «тэ». Вторая нужна? Он какое-то время обдумывает мои слова. Я его понимаю, ведь сам ещё не до конца верю. Не без интереса спрашивает: — И как это вышло? Я сразу замолкаю и прислоняюсь к стенке позади, пока довольная улыбка сходит с лица. Не говорить же ему, что вышло это благодаря его плану. — Не знаю. Наверное, дело в моём природном обаянии. Он нисколько не впечатлён. Тушит сигарету, поправляет на себе пиджак и первым уходит: — Радуйся, пока он тебя ещё терпит. Это ненадолго. — Пошёл ты. Я огрызаюсь, потому что его слова больно жалят. Тэхён ведь так и сказал: если что-то пойдёт не так, он уедет. А я совсем не хочу, чтобы что-то пошло не так, но так уж сложилось, что с ним у меня по-другому порой не получается. Поэтому следующие пару дней я стараюсь его не трогать. Хочу, чтобы он привык к дому, устроился и перестал чувствовать себя гостем. Я ухожу до того, как он просыпается, а когда возвращаюсь, то готовлю нам ужин и слушаю, как прошёл его день. Тэхён увлечённо рассказывает обо всех проказах Бама, о том, какие сплетни узнал от Чимина, пока они говорили по телефону, и о сериале, который он смотрел днём на телевизоре. Я в основном только киваю, потому что, если быть до конца честным, слишком привык жить один и ни с кем не разговаривать. — Тебе неинтересно? — одним вечером Тэхён всё же спрашивает, пока мы ужинаем, а я почему-то чувствую себя пойманным. Отвечаю абсолютно честно: — Интересно, — и сам себе не верю. Тэхён поджимает губы, затем говорит, ковыряясь вилкой в салате: — Ну… а как у тебя дела? — Нормально. Он задерживает на мне взгляд, расшифровать который я не могу. Чувствую, будто это «что-то не так» где-то рядом, но не могу уловить. Он отодвигает от себя тарелку, не съев и половины: — Спасибо за ужин. Я пойду спать. Тэхён всегда ложится раньше меня, отвернувшись к стенке. Я думаю, может у него просто такая привычка, и не придаю значения. А на следующее утро просыпаюсь и не нахожу его рядом. Первым делом думаю, что это всё-таки был подозрительно реалистичный сон, и Тэхён ко мне никогда не переезжал. Притягиваю к себе его подушку и жадно вдыхаю запах, но всё ещё переживаю, что это мне только кажется, поэтому тянусь за телефоном и проверяю, на месте ли входящие вызовы. Не успеваю выдохнуть с облегчением, потому что теперь начинаю думать, что это «что-то не так» уже случилось. Поднимаюсь с постели, проверяю, лежат ли вещи на полках, а на тумбочке вижу его телефон. Выхожу в гостиную и обнаруживаю, что Бама тоже нет, и на вешалке в прихожей не висит моя спортивка, в которой я с ним обычно гуляю. Выдохнуть всё равно не получается. Я терпеть не могу, когда день начинается не так, как я привык. Я третий год каждый день встаю в шесть утра на пробежку, и два из них — беру с собой Бама. Даже если на улице идёт дождь. Или снег. Или град. Можете назвать меня сумасшедшим, но я просто не чувствую себя спокойно, если не сделаю этого, и, по-моему, прошу не так уж много. А сейчас ещё и Тэхёна здесь нет, а я только привык к тому, что, открывая глаза, в первую очередь вижу его разбросанные на подушке волосы. Нервно чищу зубы, когда до меня доносится хлопок входной двери. Сразу выхожу и вижу, что вся моя спортивка в грязи, а у Тэхёна разбит подбородок и рассечены ладони. — Что случилось? — обеспокоенно спрашиваю, пока внутри всё немеет, а Тэхён раздосадованно вздыхает: — Я не ожидал, что он может так сильно дёрнуть поводок, и упал. Я честно пытаюсь сдержаться. Сжимаю и разжимаю кулаки, крепко сжав челюсти, и наверняка громко топаю, пока иду в ванную, где лежит аптечка. Дрожащими руками её открываю и ругаюсь сквозь зубы, пока пытаюсь найти пластырь. — Чонгук? — Тэхён подбирается так незаметно, что я даже вздрагиваю, и вопрос, который вертелся у меня на языке всё утро, вырывается слишком резко: — Разве я просил тебя с ним гулять? Тэхён тоже вздрагивает. Вся моя злость сразу куда-то девается, когда сталкиваюсь с его круглыми глазами, которые в ту же секунду начинают блестеть. — Я просто не мог уснуть и пошёл попить воды. Бам просился на улицу, а ты ещё спал, и я подумал… Я слушаю его дрожащий голос, и мои плечи сами собой опускаются, лоб расслабляется, а рот, мой бестолковый злой рот, открывается совсем беспомощно. Потому что я могу выслушать хоть сотню плачущих девочек и наказать ещё сотню обидевших их мальчиков, но ничего не могу поделать, когда передо мной плачет он. Наверное, потому что обидевший его мальчик — это я сам. Нервно сглатываю, всё теми же дрожащими пальцами беру пластыри и перекись и хочу всё исправить, но Тэхён вырывает их у меня из рук: — Я сам справлюсь, — и ждёт, пока я уйду. А что мне ещё остаётся? Я бы сам себя видеть не хотел. Он закрывается в ванной на замок, а я прислоняюсь к двери лбом и закрываю глаза. Думаю, какой же я всё-таки идиот. И как же всё-таки прав Юнги. Не знаю, как он меня до сих пор терпит. Голодный Бам грызёт мою штанину, и я только тогда отмираю, снова позволяя телу двигаться на автопилоте. Насыпаю корм, варю кофе, готовлю завтрак. Если начну думать, что то самое «что-то не так» случилось уже сейчас, когда Тэхён не прожил у меня и недели, то точно сойду с ума. Он выходит только полчаса спустя. Я знаю это, потому что глазами то и дело проверял время, которое для меня тянулось целую вечность. Садится за стол, бросает безразличный взгляд на завтрак и, потирая пальцами пластырь на подбородке, тихо говорит: — Прости за куртку. Я больше не буду с ним гулять. Мне в эту секунду больше всего на свете хочется исчезнуть. Или хотя бы отмотать время назад. Но лучше — исчезнуть. — Тэхён… — вырывается из меня на выдохе, и я честно пытаюсь подобрать верные слова. — Я не хотел тебя пугать. — Я просто не понимаю, Чонгук, — он вдруг говорит так расстроенно, что это пригвождает меня к стулу. — Я думал, ты скучал по мне, а мы ведём себя как два незнакомца, и я из нас двоих — тот, кто тебя только раздражает. Ты ни разу за эти четыре дня меня не поцеловал. Ни разу не обнял. Какой толк тогда спать в одной кровати? Ты ведь даже не разговариваешь со мной, а я понятия не имею, что у тебя в голове, и мне кажется, что это из-за того, что ты на меня злишься. — Я не злюсь на тебя. — Вчера я случайно разбил тарелку, а ты даже ничего не сказал. — Так это просто тарелка, что я должен был тебе сказать? — Я не знаю, Чонгук. — Тэхён будто выдыхается, на секунду закрывает лицо руками и быстро поднимается со стула. — Спасибо за завтрак, но я не голодный. Дверь в спальню закрывается с тихим щелчком. Я уже не решаюсь, как пару дней назад, называть её нашей. У меня тоже пропадает аппетит, и я свою порцию вываливаю Баму в миску, а порцию Тэхёна — обратно в сковородку, если он захочет есть позже. Бросаю взгляд на часы и понимаю, что опаздываю. Вечером сижу в пустом кабинете Юнги, уперев локти в парту и пальцами крепко стиснув волосы: — Я так и не понял, что должен был ему сказать. Это же просто тарелка. — Чонгук, тебе со мной стало слишком комфортно. Мне больше нравилось, когда ты молчал. Я хмурюсь, поднимая глаза. Юнги на моё нытьё не обращает никакого внимания, продолжает заполнять журнал, сосредоточенно поджав губы. Громко выдыхаю через нос, думаю снова начать протестующие раскачиваться на стуле, но слова выливаются из меня жалким потоком: — Но я же правда не хотел его пугать. Я скорее сам испугался, когда он зашёл весь в грязи, а потом… не знаю, что на меня вдруг находит, но я… — Чонгук, ты себя вообще видел? — Юнги устало снимает очки и трёт переносицу, а я с недоумением замолкаю. — Ты же на пол головы его выше, ещё и накачался. Любой испугается, если ты ни с того ни с сего начнёшь кричать или ещё хуже, будешь молча злиться. Ты ведь даже своему отражению в зеркале не улыбаешься. Теперь я с недоумением выгибаю бровь: — А кто-то реально так делает? Юнги снова нисколько не впечатлён, а я, как провинившийся ученик, который очень хочет исправиться, сажусь ровнее и всем видом показываю, что готов слушать дальше. — Просто поговори с ним. — Только Юнги мог совместить «просто» и «поговори с ним», как будто хоть что-то, связанное с Тэхёном, можно назвать… — Нормально поговори, а не так, как ты обычно это делаешь. Не нужно ничего выдумывать, просто скажи как есть, что чувствуешь к нему, и всё. Я так и замираю, а Юнги снова надевает очки и возвращается к работе так, как будто говорил мне подобное уже тысячу раз. Может, так и было, но прислушиваюсь я впервые. В доме темно и слышно только голос из телевизора. Меня никто не встречает, и я тихо захожу в гостиную, а там на диване спит сразу всё, что мне в этой жизни осталось дорого. Бам сопит у Тэхёна в ногах. Я его только коротко глажу, выключаю телевизор и присаживаюсь на корточки перед лицом, которое так люблю разглядывать, когда глаза на нём закрыты или смотрят в сторону. Протягиваю к нему руку и пальцами провожу между мягких прядей — это снова получается у меня так легко, будто тело двигается без моего ведома. Тэхён вздрагивает и сразу просыпается: — Чонгук? Я медленно убираю руку, но уже не делаю вид, что ничего не было. — Ты чего на диване спишь? — спрашиваю и сразу мотаю головой, неловко исправляясь. — Точнее, конечно спи, если хочешь. Я не против. Тэхён недолго меня разглядывает, видимо, удивлённый этой переменой. Я и сам не знал, что так умею. — Где ты был? — У Юнги. Он сказал, что я странный, если не улыбаюсь своему отражению в зеркале. Он тихо смеётся, и я тоже немного улыбаюсь. Тэхён ничего не говорит, только присаживается на диване и осторожно на меня смотрит. Между нами повисает та самая пауза, на которой мне стоит сделать вдох и посмотреть ему в глаза так, чтобы он в моих всё прочитал, но мне для этого уже не нужны ни смелость, ни сила, ни даже любовь. Я просто чувствую, что хочу ему обо всём сказать, и слова находятся сами. — Я не умею это… разговаривать, обниматься. Ты и сам знаешь, что получается, когда я пытаюсь. Но ты не незнакомец мне, Тэхён, я всегда о тебе думаю и всегда по тебе скучаю. Мне просто достаточно и того, что ты… ну, рядом. Я никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в эти четыре дня. Тэхён хлопает глазами, а я неловко чешу затылок. В горле уже пересохло от того, как много говорю. — И я не разговариваю с тобой не потому, что не хочу, просто боюсь сказать что-то не так и обидеть. А я никогда не хочу тебя обижать, слышишь? Я это не нарочно, правда. — Я знаю, Чонгук, — Тэхён меня перебивает, и я снова вижу, как у него в глазах блестят слёзы. — Прости, что так обижаюсь. Может, мне просто всё ещё хочется думать, что я для тебя особенный, и ты со мной будешь другим. — Ты особенный, Тэхён. Я и так с тобой самый другой, каким только могу быть. Я же никогда на тебя не злюсь, а злит меня, поверь, многое. С тобой я скорее злюсь на себя, что не могу от всего уберечь. Ты для меня не просто особенный, ты же единственный. У меня уже почти заканчиваются слова, когда Тэхён вдруг тянется ко мне, обвивая руками шею. Я на выдохе обнимаю его в ответ — впервые настолько крепко. Носом втягиваю его запах и губами пару раз касаюсь мягких волос перед тем, как сказать главное: — Ты прости меня, ладно? За то, что я такой нехороший. Его слова звучат неразборчиво, тонут в складках моей ветровки: — Я поэтому и небезразличен к тебе, Чонгук. Потому что ты нехороший. Тэхён льнёт ко мне ближе, и мы обнимаемся так долго, что у меня начинают затекать ноги. Я медленно выпрямляюсь, но он крепко держится и тянется за мной следом. — В кровать? — хрипло спрашиваю, и он согласно мычит «угу». Я его отношу, осторожно укладываю на ту половину, где он привык спать, и уже хочу отойти, а он цепляется за мой рукав: — Чонгук. — Я замираю, прислушиваясь, а он просит, опустив глаза: — Можешь разбудить меня утром, когда пойдёшь гулять с Бамом? Я хочу с вами. И как я мог думать, что во мне совсем нет нежности? Сейчас кажется, что её во мне навалом. Я же именно в её порыве тянусь к нему и ещё разок провожу ладонью по мягким волосам, пока он смотрит на меня уже сонными глазами. — Хорошо. Спи, Тэхён. Я ненадолго отхожу, только чтобы снять одежду и умыться, а когда возвращаюсь, он уже лежит на моей половине, лицом уткнувшись в подушку. Стараюсь не разбудить, устраиваясь с ним рядом, и долго смотрю на мягкие волосы, раскиданные на покрывале. На ум приходит одна простая вещь. Мне его притянуть к себе и обнять на самом деле ничего не стоит.