лед и пламень

Ледяную тишину катка прорезал резкий свисток тренера: — Все, парни, освобождаем лед, — Петрович махнул рукой, призывая команду шевелить ногами. — Быстрее, быстрее! Шевелим батонами, мы у фигуристок и так время отжали. Оглушающая сосредоточенность быстро сменилась разговорами, хохотом. Кто-то толкнул кого-то в бок, пытаясь первым добраться до бортика. Кто-то пихнул в ответ, включаясь в игру. Завязалась привычная толкотня, когда с противоположной стороны арены на лед плавно, словно не касаясь его, спустились разновозрастные хрупкие девушки в облегающих штанах. На их фоне взопревшие хоккеисты смотрелись медведями-шатунами, не иначе. — Вот это булки… — восхищенно выдохнул кто-то над самым Сашиным ухом. Рагулин скосил глаза, пытаясь высмотреть, кого именно там имел в виду его товарищ. Задница в плотно прилегающих к ногам штанах и правда выглядела как с картинки. Повинуясь внезапной молодецкой придури, которая обычно заканчивалась суровым взглядом Петровича, Саша залихватски свистнул, сунув два пальца в рот. Громко. С переливом. Товарищи по команде прыснули со смеху, пихая друг друга локтями. Толпа красно-белых свитеров наперебой рванула к выходу, трусливо оставляя Рагулина в одиночестве расхлебывать последствия. «Ну вы и крысы», — Саша едва успел мотнуть головой в сторону так предательски поступивших друзей, как обладательница восхитительных ягодиц, закончив поправлять шнуровку, встала в полный рост. Вот только не «обладательница». Обладатель. Мужчина резко, даже как-то хищно, обернулся на освиставшего его нахала. — Блядь… — выдохнул Саша и невольно попятился назад, чувствуя, как щеки заливает краска. Он уже видел это лицо. Да что там, его все видели, вот, падлы, и разбежались. Максим Заусалин, тренер по фигурному катанию, не первый год зловеще улыбался с городской доски почета, висевшей у спорткомплекса. Гроза юниоров и надежда федерации. Только вот Саше сейчас улыбок не перепало. Ни зловещих, ни вообще каких-либо. Взгляд, которым одарил его Заусалин, не предвещал ничего хорошего. Наверное Саша так бы и стоял, как контуженный суслик перед удавом, если бы от борта его не окликнул Петрович: — Рагулин, бл… твою бабушку! — Петрович удивительным образом начинал фильтровать базар, когда на смену его медведям на лед выходили тощие юниорки. Суперспособность не иначе. — Тебе отдельное приглашение нужно? — А? — предательское отупение спало. Рагулин моргнул, отвел глаза и даже, о чудо, смог сдвинуться с места. Правда спиной вперед. Так, на всякий случай. В раздевалке уже стоял обыденный гомон. Стучали шкафчики, шумел душ, кто-то хором гоготал над чьей-то неудачной шуткой. Саша плюхнулся на лавку, пытаясь прийти в себя от пережитого позора. Он. Свистнул. Мужику. Ладно бы просто какому-то мужику. Это ж, блядь, Заусалин, который на всех, кроме своих юниорок, смотрит как на говно. Хотя может и на них тоже. Саша как-то не интересовался. А теперь видимо придется. Потому что ближайшие пару недель ему ходить по спорткомплексу и оглядываться. Еще и шутки тупые от сокомандников терпеть. Понятно же, что пацаны развели его как лоха. Небось давно сговорились, еще когда в командном чате Рагулин единственный в опросе «сиськи VS жопа» проголосовал за последнее. — Ребзя, смотрите, — рядом на лавку довольно оскалившись плюхнулся Корнеев. Рагулин покосился на него с кислой миной. Почему-то сомневаться в том, что именно Корнеев и затеял всю эту херню не приходилось. Димон Корнеев, второй нападающий из третьего звена, был сукой редкостной, но своей. С Сашей у него были давние терки, еще с молодежки. Рагулин уже и забыл из-за чего: то ли бабу не поделили, то ли шайбу. А потом еще и Петрович сделал на Рагулина ставку и начал продвигать в лидеры, вот Димон и ссучился, персонально ополчившись на центрового первого звена. Корнеев что-то потыкал на планшете, запуская видео. — Спорткомплекс нарезку с нашим балеруном вчера выложил… «Балерун» — это, конечно, Заусалин. Как-то давно так тренера по фигурному окрестил их вратарь Леха, чья младшая сестра ходила к тому в секцию. Кликуха прилипла быстро и намертво. — …но я полное видео нарыл. Человек пять подтянулось поближе. Да и Саша невольно скосил глазами. Больше из стадного чувства, чем из интереса. На экране как раз прогрузилось старое видео. Качество не ахти, похоже, запись с каких-то давних соревнований. Но фигуру на льду было видно сразу. Тихий голос по-английски объявил выступающего. Максим Заусалин. Правда младше лет на десять. Тоньше, острее. Черный облегающий костюм, ворот под самое горло, рукава от запястий до плеч — плотная ткань, обрисовывающая каждую линию тела. Никаких стразов, никаких перьев, все строго, но именно эта строгость и делала эффект сильнее: костюм не прячет, а подчеркивает. Икры, бедра, талия — все как на анатомической схеме, только живое, дышащее, двигающееся. — Гляди, обтянулся как… — фыркнул кто-то с боку. — Да он в этих лосинах слаще любой бабы, — вторил другой, и заржал. Корнеев прибавил звук. — Ща, ща, самое интересное будет. Я вообще не понимаю, как мужик может ТАК двигаться. Это ж, блядь, позорище. Заиграла музыка. Заусалин на видео начал прокат. И Саша, который только что ухмылялся за компанию, вдруг перестал слышать гогот. Кажется он вообще оглох. Потому что это… не позорище. Максим двигался — и это были не плавные девчачьи па, которых Саша подсознательно ждал. А жесткая, резкая, почти агрессивная пластика. Дорожка шагов — колючая, рваная, каждый поворот корпуса как удар. Прыжок — легкий, невесомый, но приземление стальное. Руки не порхают, а режут воздух. Лицо — сосредоточенное, почти злое, и только в паре моментов на губах мелькнуло что-то похожее на улыбку — быструю, хищную, но гораздо более живую, чем на доске почета. Это было не то чтобы красиво. В привычном смысле. Это завораживало. Как море в шторм. Как лесной пожар. — …и вот это вращение, видали? — прогундел над ухом Димон. — Я б так закружился — блевал бы до завтра. Кто-то заулюлюкал. Саша молчал. На экране Максим ушел в долгое вращение, запрокинув голову. Шея длинная, кадык острый, камера наехала ближе — и на секунду стало видно его глаза. Обращенные не в объектив, а будто внутрь себя. Саша сглотнул. Жар прилил к лицу внезапно и предательски. Он почувствовал, как горят уши, и мысленно взмолился, чтобы никто не заметил. Сердце бухало о ребра — сильно, тяжело, совсем не по-товарищески. И ниже — там, где должно быть спокойно после тренировки, — вдруг стало тесно. Блядь. Он на автомате попытался закинуть ногу на ногу. Печально звякнула защита. Хоккейные трусы впились в пах. Рагулин страдальчески зажмурился, отворачиваясь от экрана. Но было поздно: картинка уже впечаталась под веки. Черная ткань на чужих бедрах. Резкий разворот плеч. Запрокинутая голова. — Рагула, ты че затих? — Леха, вернувшийся из душа где-то на середине видео, беззлобно пихнул его локтем. — Не впечатлило? Или впечатлило? Парни заржали. Саша выдавил из себя кривую усмешку. Голос слушался плохо: — Да ну, хрень какая-то. — О, а то я смотрю — покраснел аж, — заржал Корнеев. Подло так заржал. — На тренировке укатался, — огрызнулся Саша, поднимаясь слишком резво. — Лучше бы игры соперников так смотрели. Грянула новая порция смешков, но Саша уже был «в домике» — суетливо стаскивая форменный свитер через голову. Пара мгновений темноты и душного тепла. Сердце все еще колотилось как бешеное. И это пиздец, подумал он устало. Это абсолютный пиздец. Потому что он никогда раньше не смотрел на мужика и не чувствовал, как перехватывает дыхание. И что с этим делать — было решительно непонятно.

***

Видео не отпускало. Саша честно пытался забыть. Выкинуть из головы. Мало ли что там в раздевалке показали — пацаны вечно какую-то херню смотрят, ржут и потом забывают. Но это видео не забывалось. Оно засело где-то под коркой, как заноза, и напоминало о себе в самые неожиданные моменты. В душе. Перед сном. На раскатке. Черная ткань на чужих бедрах. Резкий разворот плеч. Запрокинутая голова. На третий день, залипая на сон грядущий в ютуб, он сам не заметил как пальцы набрали в поиске «Заусалин выступление юниоры». Видео нашлось сразу — то самое, что показывал Димон. Рагулин пересмотрел его дважды. На первом прогоне — просто чтобы убедиться, что ничего особенного. Ну, танцует какой-то пацан. В лосинах. Прыгает, крутится. Ничего такого. На втором — уже внимательнее. Как он двигается? Почему это выглядит так, будто он не касается льда? Как можно так прыгать и приземляться, даже не покачнувшись? Саша смотрел, и внутри что-то переворачивалось — медленно, тяжело, как лед под многотонным ледоколом. Это не было похоже на возбуждение из раздевалки. Скорее — на голод. Такой, какой он испытывал в детстве, когда впервые увидел взрослый хоккей и понял: я тоже так хочу. Он нашел еще одно видео. С какого-то международного турнира — качество получше, звук чище. Комментатор что-то частил на незнакомом языке, но Саше было плевать. Он смотрел на Максима. Гибкий, едва ли не гуттаперчевый. Одно движение незаметно перетекает в другое, словно у него вовсе нет ни суставов, ни костей. Даже гимнастки на Сашиной памяти так не двигались. А он на них в свое время насмотрелся, когда Леха мутил с какой-то девицей из школы олимпийского резерва и таскал его на каждое второе соревнование. И Саша сидел там как дурак, не понимая, куда смотреть — на шпагаты или на Лехину подружку, имя которой вечно вылетало из головы. Девчонки там были конечно талантливые, но сейчас Рагулин отчетливо понимал, что им до Заусалина как до луны раком. А возраст казалось бы один. Вот Максим разгоняется перед прыжком. Группируется в воздухе. Обманчивая мягкость разом исчезает. Он приземляется — стально, точно, будто лед сам под него выгнулся. Ебена матерь… Человек летает. Он, Саша, на коньках с пяти лет, а так не умеет. Даже близко. Рагулин нашел третье видео. Четвертое. Пятое. Одно с соревнований, другое — с показательных, третье — старая запись с тренировки, где Максим отрабатывал один и тот же прыжок снова и снова. Падал — жестко, то на бок, то на задницу, и ведь ни щитков, ни шлема, — вставал без единой гримасы и пробовал опять. Острый, сосредоточенный, ну чисто оголенный провод — подойдешь, убьет. И только когда элемент наконец получился — мелькнула улыбка. И даже ни капельки не зловещая. Саша залип. Он сам не понимал, что его так цепляет. Неужели просто «красиво»? Или что-то другое? Зависть быть может? Любопытство? Желание понять — как он это делает? Чем он, Рагулин, хуже? Он тоже спортсмен. Тоже на льду с детства. Тоже быстрый: пробежать — пробежит, прокатиться передом-задом — прокатится, и даже перепрыгнуть через препятствие сможет, если надо. Но так? Так — нет. Так — никогда. Неделя прошла в мутном полузабытьи. Саша ходил на тренировки, забивал шайбы, слушал матюки Петровича, ржал с пацанами. А по вечерам, под тихое гудение старенького холодильника, смотрел видео. И с каждым просмотром желание попробовать самому росло, как снежный ком: пустой каток, ночь, никто не видит. Ни ржущих сокомандников с телефонами. Ни багровеющего Петровича. Один. Просто попробует. Никто даже не узнает. Уборщица уже прогнала свою машину по коридору, и гул ее затихал, как удаляющийся поезд. Спорткомплекс медленно выдыхал из себя дневной шум: стихли голоса в раздевалках, погас свет в холле, и только над катком еще гудели лампы — заливали лед мертвым белым светом. Саша знал, что поступает глупо. Знал и все равно перелез через бортик. Коньки привычно впились в лед. Свои, хоккейные — тяжелые, не предназначенные для того, что он задумал. Но других не было, да и не взял бы он в местном прокате «фигурки» ни за что — даже если бы никто не видел. Пацан за стойкой, наверное, сначала охуел бы, а потом скорую вызвал. А на утро вся команда забросала бы чат мемасами и кривыми коллажами. И первым в этом деле непременно бы был Корнеев. Ну и Леха, от предложения попить пивка которого Рагулин сегодня на силу отбрехался. Он отъехал к центру, размял плечи, пару раз присел, разгоняя кровь. Оглянулся по сторонам — пусто. Трибуны чернели провалами, стекла тренерских балконов не отсвечивали. Никого. — Ну, давай, Рагулин, — пробормотал он себе под нос. — Позориться так позориться. Первая попытка была жалкой. Он попытался повторить ту самую дорожку — резкие повороты корпуса, быстрые переборы ног. На видео это выглядело как вспышка, как удар хлыста. У Саши вышло… ну, как если бы хлыстом пытался щелкать медведь. Тяжело. Неуклюже. Он проехал метра три, запнулся о собственный носок, взмахнул руками и чудом удержался на ногах. — Да ебаный ж ты… — выдохнул в пустоту. Но не остановился. Вторая попытка. Третья. Он пытался вращаться — просто вокруг себя, не пируэт, а так, детский сад, — и его заносило. Он пытался прыгнуть — не тулуп, не аксель, обычный подскок с разворота, — и приземлился так, что лязгнули зубы, а мозг, в существовании которого он уже начал сомневаться, припечатался к крышке черепной коробки. На видео этот чертов Заусалин делал все будто без усилий. Будто не прыгал — перетекал из одного положения в другое. Будто лед сам его держал, сам нес, сам стелился под лезвия. Саша вспотел. Толстовка прилипла к спине, волосы взмокли. Он снова и снова прокручивал в голове кадры: вот Максим уходит в низкий выпад, вот запрокидывает голову, вот руки идут вверх — и в этот момент Саша попытался сделать что-то похожее. Проехал на одной ноге, неуклюже вытянул вторую назад, поднял руки, запрокинул лицо к потолку… — Ты не так это делаешь. Голос был негромкий. Спокойный. Почти ленивый. Саша дернулся всем телом, как от удара током. Правая нога ушла вперед, левая предательски подвернулась, и он рухнул на лед — всей массой, прямо на задницу. Копчик взвыл. Хорошо хоть головой не приложился. А может и зря, что «не». На бортике, с той стороны, где был выход в служебный коридор, стоял Максим Заусалин. Не с доски почета. Не с видео. Живой. В простой куртке, в джинсах, с сумкой через плечо. В руке — папка, видимо, за ней и возвращался. Свет падал на него сбоку, рисовал скулы, и Саша, суетясь на льду как опрокинутая черепаха, почему-то подумал: на видео он был моложе, а сейчас… Додумать не вышло — слов не хватало. Просто: сейчас — он. Здесь. Настоящий. Заусалин смотрел на Сашу сверху вниз и усмехался. И это была не та зловещая улыбка с доски почета — выверенная, официальная, «для галочки». И не та хищная, с видео. Совсем другая. Кривая, чуть ленивая, с какой-то непонятной искрой в глазах. То ли насмешливая, то ли… заинтересованная? Саша не разобрал, потому что в груди у него все замерло, сжалось и рухнуло куда-то в живот. «Сердце сделало еблык о ширинку» — как выразился бы Леха, будь он рядом. — Давно стоите? — голос у Саши получился сиплым. — Достаточно. Заусалин не уходил. И не помогал встать. Просто стоял и смотрел — и Саша, красный, взмокший, сидящий задницей на льду, чувствовал себя голым. Не физически — хуже. Его застукали за тем, за чем не должен быть застукан никто. Хуже чем за просмотром порно. Хуже чем за дрочкой в душе. Он, блядь, пытался танцевать. Как Максим. И попался. — Я… я просто… — он начал подниматься, неуклюже цепляясь за лед. — Пробовал. — Я заметил. Усмешка стала чуть шире. Не злая. Но и не добрая — скорее, оценивающая. Так смотрят на забавную зверушку, которая неожиданно показала фокус. Саша наконец встал. Отряхнул лед с джинсов. Посмотрел на Максима — и утонул. В глазах, в изгибе губ, в том, как падает свет на острые скулы. Как ярко выделяется маленький шрам на левой щеке: Саша, в поисках видео, наткнулся на какую-то древнюю статью, в которой кратко описывали несчастный случай на выступлении — поддержка сорвалась и партнерша чиркнула Максима лезвием, пара сантиметров выше и минус глаз. Надо было что-то сказать. Шутку выдать, отмазаться, послать все к черту, уйти по-английски. Но вместо этого с губ сорвалось совсем другое: — А как надо? И тишина вокруг стала вдруг очень ощутимой. Даже звенящей. Максим перестал усмехаться. Посмотрел на Рагулина — теперь иначе. Словно взвешивая что-то. Примеряя. — Ты серьезно хочешь знать? — Я бы не спрашивал. Заусалин помолчал. Потом перекинул сумку через борт, положил на лавку. Снял куртку, оставшись в водолазке. И Саша заметил — под тканью проступили плечи, куда шире и крепче, чем он ожидал. Тренер фигуристов на деле оказался совсем не хрупким. — Переобуваться, — сказал Максим спокойно, — мне уже лень. Так что сойдет. И шагнул на лед. В джинсах, в обычных зимних ботинках. Скользнул легко, привычно, будто делал это каждый день. Саша сглотнул. Заусалин подошел ближе — на расстояние вытянутой руки. Пахнуло морозом с улицы и чем-то еще — тонким, горьковатым, то ли одеколон, то ли просто чужой запах, от которого у Саши слегка поплыла голова. — Показываю один раз, — сказал Максим. — Смотри. И Саша смотрел. Максим не стал ничего объяснять словами. Просто скользнул в ботинках по льду, как по маслу, и встал в начальную позицию. Руки чуть в стороны, подбородок вздернут, спина прямая. Замер на секунду, и Саша увидел, как у него меняется лицо: ушла усмешка, ушло все бытовое, осталась только сосредоточенность. Та самая, что на видео. А потом он сделал элемент. Вживую это выглядело еще убийственнее, чем на записи. Годы тренировок никуда не делись — они въелись в мышцы, в суставы, в саму манеру двигаться. Максим не прыгал — он взлетал. Не вращался — ввинчивался в воздух. И даже в обычных ботинках, на плоской подошве, без коньков, без нормального скольжения, каждое движение было точным, выверенным, хищно-красивым. И Саша, открыв рот, понял: записи не врали. Они просто не могли передать того, что происходило в двух метрах от него. Максим закончил связку, вернулся в стойку, выдохнул. И посмотрел на Сашу — уже без усмешки, по-деловому: — А теперь повтори. — Что, прямо так? — Прямо так. Давай. Саша вздохнул, собрался и попытался. Вышла хрень. Еще более корявая, чем до прихода Максима, — потому что теперь он нервничал, чувствовал чужой взгляд и отчаянно старался не ударить в грязь лицом. Получалось наоборот: ноги заплетались, руки болтались как веревки, корпус заваливался. — Стоп, — бросил Максим. Подошел ближе — и Саша замер. Близко, твою мать. Очень близко. Чувствовалось тепло от чужого тела, и тот самый горьковатый запах стал плотнее, ощутимее. — Ногу ты поднимаешь неправильно, — сказал Максим тоном, каким, наверное, объяснял своим девчонкам тройной тулуп. — Вот этой мышцей держи. И бесцеремонно положил ладонь Саше на бедро. Чуть выше колена, с внутренней стороны. Пальцы твердые, хватка уверенная — тренерская, без задней мысли, без подтекста. Просто показать. У Саши перехватило дыхание. Кровь, которая должна была приливать к работающей мышце, рванула казалось бы по направлению, но оказалась совсем в другом месте. Резко, горячо, предательски. Он дернулся, но Максим не отпустил — сжал крепче. — Вот здесь, чувствуешь? Напряги. Саша попытался. Мышца под чужой ладонью дрогнула. Ладонь была горячая. Пальцы — длинные, сильные — лежали поперек ляжки, и Саша молился только о том, чтобы Заусалин не опустил взгляд ниже пояса. Потому что там уже становилось… очевидно. — А носок ты зачем тянешь, как балерина? — продолжал Максим все тем же деловым тоном, не замечая ничего. Или делая вид, что не замечает. — Ты не в Мариинке, расслабь стопу. Вот так. Переместил руку — теперь на голень, поправил положение ноги. Саша стоял, боясь дышать. Каждое прикосновение отдавалось электричеством куда-то в позвоночник, в затылок, в пах. — Давай еще раз, — скомандовал Максим и отошел на шаг. Саша попытался снова. Вышло даже хуже, чем в первый раз. Ноги не слушались, руки тряслись, в голове был туман. Элемент развалился на середине, и Саша чуть не упал во второй раз за вечер. Максим вздохнул. Посмотрел на часы. — Ладно. Я и так задержался. Подошел к бортику, взял куртку, сумку. Закинул папку под мышку, обернулся через плечо — и снова эта усмешка, короткая, непонятная. — Душ прими. Мокрым на улицу не ходи. И ушел. Сама обыденность этой фразы — привычная тренерская скороговорка, — добила Сашу сильнее, чем если бы Заусалин что-то понял и съязвил. Потому что тот ничего не понял. Для него это был просто неловкий хоккеист, который решил подурачиться на льду. Неуклюжий, деревянный, не стоящий внимания. А Саша так и стоял посреди катка, слушая, как стихают шаги в коридоре. Потом выдохнул. Опустил взгляд вниз. Там все было красноречивее любых слов. — Да твою ж мать, — прошептал он в пустоту. Душ. Точно. Душ. Он доковылял до раздевалки на нетвердых ногах, пустил горячую воду и встал под нее, закрыв глаза. Тут же, как по команде, всплыло: ладонь на бедре. Пальцы на голени. «Вот здесь, чувствуешь?» Чувствовал. Еще, блядь, как. Вода била в затылок, в плечи, стекала по спине. Саша уперся одной рукой в стену, другой — обхватил то, что требовало немедленного внимания. Двигаться было почти больно. Он думал про Максима. Про его пальцы. Про то, как он смотрел, поправляя ногу. Про то, как сказал «ты не так это делаешь» — спокойно, без издевки. Интересно, он так же трогает своих фигуристок? Вот так — деловито, бесцеремонно? Или с ними он осторожнее, мягче, а Сашу можно хватать как мешок с картошкой, потому что хоккеист — он и есть мешок? От этой мысли почему-то стало еще горячее. Закусив губу, он спустил с глухим стоном в кулак, уперся лбом в холодный кафель и стоял так, пока вода не перестала обжигать. После вытерся, с усердием наждачной бумаги шлифующей брусок, оделся, вышел в коридор. В кармане пиликнул телефон — Леха в командный чат скинул какой-то мем. Посыпались покатывающиеся со смеху реакции. Саша тупо смотрел на экран, но буквы не складывались в слова. Он думал только об одном. Что завтра им снова пересекаться в коридорах, делить лед. И как теперь смотреть Заусалину в глаза — он решительно не знал.

***

Рагулин не планировал подглядывать. Ну, то есть планировал, конечно, но не признавался в этом даже себе. Просто после утренней тренировки ноги как-то сами понесли не прочь из спорткомплекса и даже не в буфет, а на верхние ряды, в самый дальний угол, где трибуны уходят в тень. Сел на откидное кресло, поднял ворот толстовки повыше, натянул капюшон. Снизу не видно. Сбоку не видно. Да и кому он нахрен тут нужен. Идеально. Внизу, на льду, уже разминались. Девчонки — тощие, угловатые, с острыми коленками и локтями — носились по кругу, разогреваясь. Лет по двенадцать, ну может с натяжкой четырнадцать, не больше. Саша смотрел на них и думал, что они похожи на молодых гончих: длинные ноги, узкие спины, никакой женской округлости — сплошные мышцы и сухожилия. Им еще рожать когда-нибудь, мелькнула шальная мысль. И тут же пропала — потому что на лед вышел Заусалин. — Так, — его голос разнесся по пустому катку гулко, жестким эхом. — Хватит прохлаждаться. Первая группа — прыжковая разминка. Вторая — вращения. Начали. Никаких «девочки, давайте, пожалуйста». Никаких сюсюканий. Максим встал у борта, скрестил руки на груди и смотрел — цепко, не упуская ни одного движения. Саша замер на своем кресле. Первая девчонка пошла на прыжок. Разбег, толчок, приземление — недокрут. Рагулин даже не понял, в чем ошибка, но Максим — мгновенно. — Стоп. Стоп, Петрова. Вернись. Девчонка подкатилась, запыхавшаяся, и Максим без малейшей паузы положил ладонь ей на талию — твердо, по-хозяйски. — Опять таз проваливаешь в заходе. Где у тебя центр тяжести? Здесь? Нет. Вот здесь он должен быть. — Он передвинул ладонь ниже, почти на крестец. — Пробуй снова. Ни смущения, ни неловкости. Для него это был просто инструмент. Мышцы, суставы, рычаги. Саша сглотнул — вспомнил эту же ладонь на своем бедре. Выходит, это не было каким-то особым вниманием к нему. Это была рутина. Обычный тренерский жест. Заусалин так со всеми. И от этой мысли вдруг стало обидно. И тут же — стыдно. Тем временем внизу все шло своим чередом. Прыжки сменялись вращениями, вращения — дорожками. И с каждым элементом Максим становился жестче. — Кривова, ты что, булки после тренировки жрала? — рявкнул он вдруг на весь каток. Рыжая как огонек девчонка — тонкая, что твоя тростинка, с выпирающими ключицами — замерла, испуганно глядя на тренера. Саше бы приглядеться, в миг бы опознал в этой пигалице Лехину мелкую, но взгляд его был прикован только к Максиму. — Я… нет… — Я что тебе говорил? Коровой выйдешь на лед, если не следишь за весом. Ты хочешь на соревнования с таким вращением? Хочешь? Отвечай! — Хочу, — голос у девчонки дрожал. — Тогда делай как велено. Еще раз. И чтобы я видел работу. Кривова шмыгнула носом, развернулась, пошла на заход. Глаза у нее подозрительно блестели. Саша сидел как пыльным мешком стукнутый. Это было… жестко. Даже для хоккея, где тренер мог и матом в четыре этажа покрыть, и клюшкой в борт запустить. Но там — мужики, там — контактный спорт, там все понятно. А тут — мелкая девчонка, которую только что при всех назвали коровой. А за что, собственно? За то, что у нее вращение не вышло? Но Заусалин не выглядел злым или истеричным. Он был спокоен. Сосредоточен. Профессионален до жути. Никаких оскорблений ради оскорблений — только констатация факта: не следишь за весом — не будет результата. Будешь коровой — не попадешь на соревнования. Это не жестокость, понял вдруг Саша. Это правда. Фигурное катание — спорт, где лишние триста граммов могут стоить карьеры. Максим стопудово знал это по себе. И готовил девчонок к реальности, в которой никто не будет с ними сюсюкать — ни судьи, ни федерация, ни лед. — Молодец, — бросил Максим, когда Кривова закончила элемент. — Видишь? Можешь, когда хочешь. Следующая. Никаких «прости, что накричал». Никаких «ты умничка». Просто «можешь, когда хочешь». И девчонка, еще секунду назад готовая разрыдаться, вдруг расцвела — скупо, сдержанно, но расцвела. Саша не заметил, как подался вперед. Он смотрел на Максима и словно видел его впервые. Не «балеруна», не «фигуриста в пидорских тряпках», не красивую картинку с видео. А мужика, который пашет. Который выжимает из своих подопечных все, не жалея ни их, ни себя. Который орет, не смягчая эпитетов, но не позволяет себе лишнего прикосновения — ни одного скользящего взгляда, ни одного сального намека. Который однажды поправил Саше ногу и ушел, не обернувшись. Потому что для него это было просто работой. — Рагулин! Голос раздался так близко и неожиданно, что Саша дернулся и едва не слетел с кресла. Сердце ухнуло в пятки. Сбоку, между рядами, стоял Леха — рыжий, вездесущий, с вечной дурацкой ухмылкой. В руке — бутылка воды, на плече — сумка. — Ты чего тут? — Леха прищурился. — Прячешься, как шпион. Я тебя снизу заметил, думал — показалось. — Я… — Рагулин судорожно соображал. — Чот задремал. Устал видимо. — Ага, — Леха перевел взгляд на лед, где как раз очередная девчонка уходила в прыжок. — Или ты за фигуристками нашими подглядываешь? Эт чо, Рагула, мелковаты они для тебя. — Иди в жопу. — Не, ну а чо ты тут сидишь тогда? В раздевалке тоже кресла есть. И не надо за колоннами прятаться. Саша открыл рот — и закрыл. Объяснять было нечего. Точнее, было — но такое, что самому себе не признаешься, не то что Лехе. — У меня сеструха тут, кстати, — кивнул Леха на лед. — Вон, рыжая. Мы ж ее поздно отдали, так что, может, и не выйдет ничего. Но старается. Он помолчал, глядя вниз, и вдруг добавил неожиданно серьезно: — А этот, Заусалин, он так-то реально жесткий. Я сначала думал — пизда котятам, садист каких поискать. А потом Юлька рассказала, как он с ними возится, когда никто не видит. Если травма — первый прибежит. Если кто-то из дома звонит с новостями плохими — он чует, бляха, и не орет в этот день. Вообще голос не повышает. Она говорит, он их всех наизусть знает. У кого что болит, у кого родители разводятся, у кого кошка сдохла. Саша молчал. В горле что-то застряло. — В общем, — Леха хлопнул его по плечу, возвращаясь к привычному тону, — если ты за девочками, то зря. Во-первых, это статья. А во-вторых, у него с этим строго. Выгонит с катка и еще по жалобе в федерацию накатает. — Да не за девочками я, — выдавил Саша. — А за чем? — Леха ухмыльнулся, но как-то рассеянно, уже отворачиваясь. — Ладно, сиди, шпион. Я погнал. И ушел, насвистывая что-то дурацкое. Рагулин остался один. Внизу тренировка продолжалась — Максим опять кого-то правил, опять хватал за талию, опять орал. Но теперь Саша смотрел на это иначе. Как он вообще выдерживает? Свою карьеру — закончил, не успев начать толком. И теперь чужие карьеры тащит. Чужие слезы вытирает — молча, без спасибо. И никто из них спасибо не скажет, пока медаль не возьмет. А может, и после не скажет. И какого хрена Максим тогда его не послал? Заметил, что пыжится, лоб здоровенный, — и вышел на лед в ботинках. Хотя мог просто пройти мимо. Ответа у Вселенной на эти бесконечные вопросы не было. Но где-то глубоко, под ребрами, у Саши уже зрело понимание: он влип. Не в «булки» (будь Корнеев неладен), не в красивое лицо, не в гипноз чужой пластики. Он влип в человека — сложного, колючего, неудобного. Профессионала, который безжалостно орет на тощих девчонок, но помнит, у кого из них сдохла кошка. И что с этим делать — по-прежнему непонятно.

***

Ночью ему снился лед. Не тот, что после тренировок или матчей, исчерченный следами коньков и клюшек. А гладкий, зеркальный, нетронутый — как перед выступлением. Абсолютно пустой каток, залитый все тем же мертвым белым светом, но сейчас этот свет казался не стерильным, а каким-то… интимным. Как будто весь спорткомплекс вымер, и они вдвоем — последние люди на Земле. Максим стоял в центре арены. Не пиздюк-юниор с нечеткого видео. Не прокачавшийся сеньор в облегающем костюме. А вот как в жизни. В простой черной водолазке, с той самой кривой усмешкой. Стоял и смотрел на Рагулина, скрестив руки на груди. Ждал. — Давай, — сказал он. И голос — как тогда: спокойный, требовательный, без вариантов. — Ты хотел знать как. Показываю. И снова та же связка. Только теперь Максим был еще ближе. Двигался медленнее — не для себя, для Саши. Каждое движение — четкое, выверенное, но при этом странно… мягкое? Нет, не мягкое. Плавное. Как вода, которая точит камень. — Теперь ты. Рагулин попытался. Тело во сне слушалось плохо — как это обычно бывает, когда хочешь бежать, а ноги вязнут. Но Максим не кричал, не отпускал язвительных комментариев. Он просто подошел. Близко. Так близко, что Саша почувствовал тепло. И тот самый запах — мороз, одеколон, что-то горьковатое. — Опять не то, — сказал Максим. Но теперь это звучало не как приговор, а как… обещание? Он положил ладонь Саше на бедро — и это было совсем не так, как запомнилось. Не по-тренерски. Медленнее. Тяжелее. Пальцы легли поперек мышцы и не убрались. Наоборот — скользнули чуть выше, и Сашино дыхание сбилось. — Вот здесь, — голос Максима прозвучал глуше. — Чувствуешь? Саша чувствовал. Все и сразу. Жар, идущий от чужой ладони, мурашки, бегущие по позвоночнику, предательскую слабость в коленях и твердость, растущую в паху. — Я не… — начал он, но Заусалин не дал договорить. — Ты не стараешься, Рагулин. — И теперь его голос звучал ниже, интимнее, и «Рагулин» из уст Максима вдруг прозвучало так, как никогда не звучало от тренера или от пацанов из команды. Не как фамилия или просто обращение. А почти как… Ладонь скользнула через живот на грудь. Другая легла на талию — твердо, требовательно, поправляя осанку. — Ты вообще стараешься? — выдохнул Максим куда-то Саше в ключицу. — Или только смотришь? Саша хотел ответить — и не смог. Язык не слушался. И воздух весь вдруг куда-то делся. Ему как-то по малолетке мячом в солнышко прилетело. От души так. До искр из глаз. Вот и сейчас ощущения были похожие — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он просто стоял и дрожал под чужими руками, которые теперь больше не поправляли, а изучали. Скользили по плечам, по спине, спускались ниже. — Ты же хочешь, — это был не вопрос. — Я вижу. Хочешь ведь? И Саша, который не признался бы в подобном и под дулом автомата, вдруг услышал свой голос — хриплый, сломанный: — Да. Максим поднял голову — и во сне его глаза были совсем близко. Не серые, не зеленые — а какие-то темные, глубокие, как вода подо льдом. Он смотрел на Рагулина без усмешки, без сарказма, без тренерской маски. Просто смотрел. И Саша не выдержал. Дернулся вперед — схватить, прижать, сделать хоть что-то, чтобы это напряжение лопнуло… …и проснулся. Рывком. Как от удара. В комнате было темно, только уличный фонарь бил сквозь незашторенное окно. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание — рваное, как после третьего периода. Простыня сбилась, одеяло наполовину сползло на пол. И стояло. Стояло так, что больно было даже шевелиться. Ткань боксеров натянулась до предела, влажная спереди — мальчик-подросток, 25 годиков, что чуть было не дошел до края во сне, даже не прикоснувшись к себе. — Блядь, — прошептал он в потолок. — Блядь, блядь, блядь. Будильник показывал пять утра. До тренировки — три часа, но спать уже было невозможно. Да и как после такого уснешь! Саша доковылял до ванной, врубил воду, залез под нее и уперся лбом в кафель, снова — в который раз за эти дни! — оказавшись в одной и той же позе. Сперва просто стоял под горячей водой, пытаясь проснуться. Потом — закрыл глаза, и перед глазами снова всплыло лицо Максима. Не то, с доски почета. И не то, дневное — сосредоточенное, тренерское. А из сна: с потемневшими глазами, с губами, которые были слишком близко, с голосом, который говорил «ты же хочешь» — и не спрашивал. Саша обхватил себя ладонью и закрыл глаза. Сопротивляться было бесполезно. Он разрешил себе — ровно на то время, что длился этот душ, — думать. Вспоминать. Представлять дальше. Что было бы, если бы он успел схватить? А если бы поцеловал? Если бы Максим не оттолкнул? Если бы его требовательность, его резкость, его власть над каждым движением — если бы все это обрушилось на Сашу иначе? Не на льду. Не при всех. Наедине. В темноте. Где нет учеников и тренеров, а есть только двое мужиков, которые почему-то не могут друг от друга оторваться… Он кончил с облегчением, граничащим с отчаянием, содрогаясь, до боли в зубах. Постоял, переводя дыхание. Потом чуть не наебнулся, перелезая через бортик ванной — колени не держали. Едва успел ухватиться за раковину. Вот смеху бы было — центрфорвард разбил башку потому что обдрочился в душе. Отер запотевшее зеркало, размазывая по поверхности кляксы от зубной пасты. Из отражения глядел здоровенный лоб — бородатый, крепко сбитый, с синяком на скуле после вчерашнего игрового столкновения. Хоккеист. Мужик, мать его. Не пацан уже. А под глазами залегли тени. И взгляд был — шальной, расфокусированный. Как у человека, который не спал полночи, а оставшееся время провел в теплой водичке, пытаясь справиться с тем, с чем справиться не получалось. — Ты охуел, Рагулин, — сообщил он отражению. Отражение не спорило. На катке он был никакой. Ноги бежали, руки работали, клюшка вроде бы попадала по шайбе, но голова была не здесь. Тренер орет — Саша кивает. Тренер орет матом — Саша снова кивает. А перед глазами — чертова водолазка. И запах. И пальцы на бедре… — Рагулин, ты оглох?! Саша моргнул. Петрович — красный, злой, с надувшимися венами на лбу — стоял в двух шагах и явно ждал ответа. — Я спросил, ты чего в защиту не вернулся?! Тебе что, отдельное приглашение надо?! — Задумался, — буркнул Саша. — Задумался он, блядь! Ты на льду, Рагулин, не в библиотеке! Думать будешь после игры, понял?! — Понял. — Не слышу! — Так точно, понял. Петрович сплюнул под ноги и махнул рукой — катись, мол, колобок. Саша покатился. И снова поплыл мыслями куда-то не туда. На соседней половине катка — за перегородкой — как раз заканчивалась тренировка юниорок. Со всеми этими ночными приключениями из башки вылетело, что им из-за предстоящего матча всю сетку перетрясли — администраторы собрали ебучего Франкенштейна, чтоб и хоккеистам время добавить, и фигуристок не обделить, и бабла в двойном объеме срубить. А погруженный в себя Рагулин даже не заметил, как последние полтора часа по-соседству скачут и волчками крутятся пестрые тонкие фигурки. Только сейчас, боковым зрением, увидел: цветные пятна костюмов, мелких девиц, и — сердце екнуло — черная куртка Максима у бортика. Он не повернул головы. Даже не скосил глаз. Просто поехал дальше, стиснув зубы и вцепившись в клюшку так, что где-то в перчатках побелели костяшки. — Рагула, ты че как неродной сегодня? — Леха, проезжая мимо, толкнул его плечом. — Не выспался? — Отвали. — Понял, не выспался. Леха укатил, а Саша на секунду прикрыл глаза. Там, под веками, все еще пряталось то лицо. Те глаза. Тот голос: «Я вижу. Хочешь ведь?» И собственный ответ — хриплый, сломанный, честный: «Да». — Блядь, — прошептал Саша одними губами и с силой врезал клюшкой по шайбе. Та улетела в борт с таким грохотом, что Петрович одобрительно крякнул. Хоть что-то сегодня получилось правильно.

***

Тренировка юниорок закончилась минута в минуту. Заусалин привычно скомандовал «заминку — и свободны», собрал инвентарь, перекинулся парой слов с администратором насчет заявки на следующий выезд, а потом… задержался. Можно было уйти. Сумка собрана, куртка надета, папка под мышкой — маршрут «бортик — коридор — парковка» отлажен годами. Но сегодня он почему-то не уходил. Стоял у борта, с той стороны, где уже, судя по всему, третий час работала хоккейная команда, и смотрел. Ну, не совсем «смотрел». Так — лениво наблюдал. Краем глаза. Без особого интереса. Просто хотелось глянуть, как там этот… Рагулин, кажется. После того полуночного позора. Интересно, он вообще в порядке? Или, может, наложил в штаны от стыда и теперь даже не выходит на лед? Максим усмехнулся про себя — великовозрастная детина плюхнулась на жопу, как медведь, промахнувшийся мимо бревна. Глаза круглые, щеки красные, на лбу испарина. И этот хриплый, неожиданно честный голос: «А как надо?» Забавный. Глупый, но забавный. Хоккеисты как раз отрабатывали отбор шайбы. Тренер — немолодой уже мужик с вечно багровым лицом, Сухов В.П. как помнилось из расписания — орал что-то про «корпус держи, не клюшкой, а корпусом». Игроки носились по зоне, врезались друг в друга, грохотали бортами. Все как обычно. Шумно, грубо, не интересно. Заусалин отыскал глазами Рагулина. Тот был в игре — собранный, быстрый, злой. Совсем не тот растерянный увалень, что пытался изобразить вращение. Да еще и на хоккейных коньках! Здесь, на своей территории, в своей стихии, он двигался иначе: хищно, резко, мощно. Шайба слушалась его, соперники отскакивали. Хорош. Очень хорош. Максим поймал себя на том, что засмотрелся — и внутренне хмыкнул. Да что ты, Заусалин, как юниорка на показательных. Это просто хоккеист. Просто здоровенный лоб, один из многих. То, что он пытался копировать твои движения лохматого года выступления, еще не делает его интересным. То, что он смотрел на тебя тогда, как будто господа бога увидел, — тоже ничего не значит. У страха глаза велики. У стыда — тоже. Но все равно не уходил. А потом Рагулин поднял голову. Может, почувствовал взгляд. Может, случайно. Но их глаза встретились — через весь каток, через грохот и ор, через мельтешение тел. Всего на секунду. Может, две. И Максим вдруг увидел: не игрока в красно-белом свитере. А того молодого мужчину — с пустого ночного катка. Взъерошенного, красного, с хриплым «а как надо?». И что-то еще, глубже — какую-то тень, какую-то трещину в этом самоуверенном фасаде. Рагулин смотрел на него в ответ — и в его взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Там было… Максим не мог подобрать слово. Голод? Нет. Страх? Не совсем. Ожидание? Пожалуй. Как будто тот ждал чего-то. Прямо сейчас. Прямо здесь. По позвоночнику Максима пробежало странное, давно забытое тепло. Он нахмурился. А в следующую секунду юркая комета, с торчащими из-под шлема рыжими патлами — кажется, брат Кривовой, — врезал Рагулину в корпус, отрабатывая тот самый отбор. Хлестко, профессионально, плечом в плечо. Хороший, кстати, прием.

***

Саша старательно откатывал обязательную программу: выписывал дуги, обходил защиту, отбирал шайбу. Последнее у него получилось очень даже хорошо — в пару как раз поставили Димона и Рагулин с каким-то затаенным злорадством силовым на грани опрокинул его на лед, уносясь к воображаемым воротам. Кажется в прошлом сезоне именно за такой фортель ему и влепили штраф, но сейчас Сашу это мало волновало. «Из-за тебя, сука, все и началось», — мстительно думал он, глядя как Корнеев барахтается на спине. И видно это было достаточно красиво, что даже Петрович промолчал, хотя на подобные выкрутасы он реагировал молниеносно и многоэтажно. Димон, пыхтя праведным гневом, все же поднялся, занял точку. Свисток тренера и все повторилось. На этот раз Саша, можно сказать, был нежен. Все четко. Все технично. Ни один судья не придирется. Но по-прежнему жестко и унизительно для Корнеева. Саша позволил себе короткую усмешку — в глубине души он был отомщен. Сменились пары. Подкатился Леха и показал ему язык, становясь на исходную. Рагулин ухмыльнулся — они оба знали, что это чистая формальность — Кривов заметно уступает ему в весе. Он — вратарь, ему не массой брать, а ловкостью и реакцией. Лехе было б проще с разбега башкой в стену врезаться, чем сбить Сашу с ног. Но дернул же черт мазнуть глазами вдоль борта. Рагулин буквально услышал тот самый пресловутый «еблык» — сердце ухнуло куда-то под ноги. В ушах зашумело. Как долго тут стоит Заусалин? Как долго смотрит? И в лице нет ни усмешки, ни сарказма. А что-то новое. Такое… любопытствующее или быть может выжидательное. И накатило. По новой. До блядских мурашек. Где-то там в параллельной вселенной Петрович дунул в свисток. А все что Саша услышал: «Ты же хочешь?» — и даже не смел пошевелиться под гипнотическим взглядом серо-зеленых глаз. Удар. Саша ушел в падение — тяжело, всем телом, точно так же, как тогда, на пустом катке. Только теперь не на задницу, а на бок. Лед грохнул под его весом. Клюшка отлетела в сторону. — Рагулин, еб твою мать!!! — взревел тренер. — Ты что, девочку увидел?! Какого хрена ты пропускаешь прием?! Это всего лишь, блядь, Леха! Ты хоть понимаешь, что если на игре хуи пинать будешь тебя нахер танком переедут и не заметят?! Саша лежал на льду и смотрел в потолок. Грудь вздымалась. А перед глазами все еще стояло лицо Максима — нахмуренное, резкое, с этим непонятным выражением, которое он не успел разобрать. — Рагулин, ты живой вообще?! Леха наклонился над ним и протянул руку. На лице у Кривова была привычная дурацкая ухмылка, но в глазах — секундное, мимолетное — что-то похожее на тревогу. — Вставай, Рагула. Пока Петрович инфаркт не словил. Саша моргнул. Леха. И потолок. Очень занимательная, если приглядеться, конструкция. В голове даже словно всплыло правильное — арочная. Моргнул еще раз и, ухватившись за протянутую ладонь, поднялся. Даже отряхиваться не стал. Быстро, слишком быстро, глянул через плечо — туда, где стоял Максим. У бортика никого не было. Только дверь в коридор еще покачивалась, закрываясь. Ушел. Видел? Не видел? Понял? Не понял? Саша не знал, что хуже. — Рагулин, еще раз такой проеб — и будешь у меня до ночи на льду пахать! — не унимался Петрович. — Ты понял?! — Понял, — ответил Саша на автомате, а сам все смотрел на дверь. Сердце колотилось сильнее, чем после любого силового. Пот тек по вискам. В боку саднило — Леха приложил от души. Но боль была почти приятной. Она отрезвляла. — Ты че творишь? — тихо спросил Кривов, поравнявшись с ним. Без ухмылки. Без подкола. — Серьезно, Саш. Ты че творишь? Рагулин ничего не ответил. Потому что ответа не было. Или, точнее, был — но такой, который он сам себе еще не готов был сказать вслух.