лед и пламень

Матч вытащили. Три-два, в овертайме, на зубах. Рагулин забил решающую — с передачи Кривова, который зачем-то поперся к чужим воротам, хотя вратарю там делать было нечего. Но полез — и отдал, и Саша вколотил шайбу под перекладину так, что ворота загудели. Петрович сиял. По плечу хлопал, орал что-то про «вот это я понимаю, Рагулин, вот это злость спортивная», а Саша только кивал, улыбался криво и думал: если бы ты знал, Петрович, на кого эта злость. Если бы ты знал. Злость и правда была. Только не на соперника. Он бесился с самого себя. Бесился так, что забил две шайбы, отдал голевую и провел четыре силовых — чисто, жестко, по правилам, но так, что соперники потом обходили его стороной. В раздевалке пацаны ржали: «Рагула, ты че такой злой? Тебе баба не дала, что ли?» Саша отшучивался, а сам представлял совсем другую картину: как подходит весь такой красивый к Заусалину — и получает в морду. Или того хуже — просто взгляд ледяной, уничтожающий. «Ты что-то хотел, Рагулин? Какие-то проблемы?» — и ни одна мышца на лице не дрогнет. Хрен ты к нему подкатишь, Сашенька. Это тебе не девчонка с соседнего падика, которой можно подмигнуть и забыть. Это мужик. Жесткий. Злой. Серьезный. У которого вся жизнь — лед, дисциплина и юниорки с кошачьими скелетами. «И яйца оторвет, — думал Саша мрачно, стягивая форму. — И голову откусит. И не поморщится». Леха притащил пиво. Местное какое-то, темное, не ту мочу, что они глушили в восемнадцать на лавке во дворе. Они сидели в общем номере — маленьком, тесном, но чистеньком. Сразу видно соседняя область, а не уездный клоповник. Хотя выезжая опиздоливать соперников в родном крае, команда вообще не оставалась ночевать — грузилась в автобус и вперед! в родные ебеня. Как говорил Петрович в таких случаях: «Пришел. Победил. И съебался». Так что благами уездных цивилизаций особо пользоваться не приходилось. За окном стояла темень. На полу, в раскрытой коробке, засыхала пицца. — Ну, Сань, за победу, — Леха поднял бутылку. — Красиво ты их уделал. — Угу, — Рагулин звякнул горлышком о горлышко и отхлебнул. Помолчали. Пиво было холодным и горьким — самое то после игры. У Лехи вообще была традиция: коли обыграл соперника на домашнем стадионе — смело дегустируй местный колорит. И это касалось не только пива, мол, победителей не судят, а репарации и контрибуции надо получать не отходя от кассы. А коли просрал — сиди трезвый и злой. Вот и сейчас Сашу не покидало ощущение, что он застрял где-то посередине. Выиграть выиграли, а победа не чувствуется даже. В голову полезло дурацкое сравнение с надувной бабой: физического удовлетворения сколько угодно, а морального — ни шиша. Обычно после матча Саша отходил быстро: душ, шутки с пацанами, пара глотков пенного — и все, адреналин спадал. Но сегодня было иначе. Сидел, смотрел на этикетку и молчал уже пятую минуту. Леха, спасибо ему за это, не торопил. Он вообще был странным для вратаря — те обычно нервные, говорливые, а этот умел ждать. Наверное, потому и тащил такие шайбы, что чувствовал момент. Что на льду, что в жизни. — Сань, — сказал он наконец, когда пива в бутылках осталось на донышке. — Я тебя знаю с четырех лет. Ты в песочнице у меня ведерко отжал, помнишь? Рагулин хмыкнул: — Ты мне за это лопаткой по башке дал. — Было дело. — Леха отставил бутылку и посмотрел на Сашу прямо. — Так вот. Я тебя знаю с четырех лет. И я вижу: с тобой что-то творится. Не только сегодня. Уже неделю где-то. Может, две. Саша напрягся: — Не понимаю, о чем ты. — Ну да, ну да. — Леха не купился. — А кто на тренировке мимо шайбы промахивается, потому что на чужого тренера пялится? В груди у Саши что-то оборвалось и рухнуло вниз, в живот, в пятки, в пол. И кажется устремилось к центру Земли. — Я не... — Рагула, — Кривов подался вперед, уперевшись локтями в колени. — Я ж не слепой. И не дурак, хотя прикидываюсь иногда. Ты тогда на трибунах прятался, я еще подумал — ну мало ли, заснул мужик после тренировки. А потом на прошлой тренировке ты так красиво упал, когда наш балерун на тебя посмотрел, что я чуть не прослезился. Это было очень романтично. Саша открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Лех, я... — Да погоди ты. — Леха выставил ладонь. — Я не закончил. Он взял паузу. Открыл еще бутылку. Посмотрел в окно, где темнел незнакомый город, потом снова на Сашу. — Я, знаешь, когда сеструха стала заниматься, начитался про этот фигурный мир. Думал — бля, как там она, бедная, среди этих... ну, сам понимаешь. Стереотипы, все такое. А потом пришел, посмотрел на Заусалина — и понял: нет. Мужик просто пашет. Серьезный. Жесткий. Юлька его боится и обожает одновременно. Говорит, он их в изоляцию не водит и по раздевалкам не лапает, в отличие от некоторых, про которых она слышала от девчонок из других групп. Саша молчал. Смотрел себе под ноги. На ковер. Занимательный такой ковер. С дырочками от окурков. — Так вот, — продолжал Леха. — Я к чему. К тому, что ты, Сашка, не дурак. И если у тебя встало на мужика — значит, не просто на мужика. Значит, на кого-то, кто реально... ну, стоит того, что ли. — Он усмехнулся. — Прости за каламбур. Рагулин выдохнул. Потом взял бутылку, допил остатки одним глотком и сказал все так же в пол: — Эт хуйня какая-то, Лех. И не проходит. И что делать — хер его знает. — А я тебе вот что скажу, — Кривов вдруг стал серьезным, без тени ухмылки. — Ты для начала себе признайся. Не мне — себе. Что это не шутка. Не кризис среднего возраста экстерном — мальчика в лосинах захотелось полапать для разнообразия. Ты втрескался, Сань. Как школьница. В мужика. В очень страшного мужика, который тебе яйца оторвет и все что между ними, если ты к нему полезешь. Признай это. А потом уже думай, как с этим жить и что делать. Саша поднял глаза: — И что ты... ты как вообще? Ну, это же... — он осекся. Слов не было. — Что — «это же»? — Леха пожал плечами. — Я ж про тебя все знаю, Сань. И всех твоих девиц помню. От первой до последней. И в душе ты никому глазки не строишь и за жопы не хватаешь. И что на льду пашешь как проклятый. Мы, блядь, с тобой на одном горшке сидели и я тебя не солью из-за того, что у тебя на мужика встало — уж прости, но это даже не повод для разговора. Ты свой в доску, Рагулин. И пока ты играешь так, как сегодня, — можешь хоть коньки ебать. Саша моргнул. В горле что-то застряло — не то смех, не то ком. — Ты сейчас сравнил Заусалина с коньками? — Ну а что? — Леха развел руками. — Оба острые, оба опасные, оба тебя убить могут. Идеальный мэтч. Ну и чести ради, у этого Заусалина жопа покрасивше, чем у твоей бывшей будет. И заржал — легко, открыто, совсем без злобы. Саша не выдержал — тоже засмеялся. Сперва тихо, потом громче, потом в голос, сгибаясь пополам и хлопая ладонью по столу. Смех был нервный, с истерическими нотками, но он был. И от него становилось легче. — Ну ты и мудак, Леха, — выдохнул он, отсмеявшись. — Я в курсе, — гордо ответил тот. — Кстати, раз уж мы заговорили про твой романтический интерес. Я тут подумал... — О нет. — Если вы все-таки начнете мутить — а я почему-то уверен, что начнете, — то пообещай мне одну вещь. — Какую? — Рагулин подозрительно прищурился. — Когда он тебя в первый раз пошлет — а он пошлет, не сомневайся, — ты не расклеивайся. Потому что мне потом некому будет шайбы в овертайме пасовать. Саша фыркнул: — А когда во второй раз пошлет? — А вот тут я уже подъебу тебя по полной программе, — Леха широко улыбнулся. — Буду звать тебя Рагулин-Заусалин. Или Заусалыч. Я еще не придумал. — Я тебя убью когда-нибудь. — Попробуй. Я, между прочим, вратарь. У меня реакция. Они еще посидели. Допили по второй. Потом по третьей — уже молча, и каждый думал о своем. Где-то за стенкой шумела вода — кажется, кто-то из пацанов пошел в душ. Где-то в коридоре слышался смех и звук закрывающейся двери. Гостиница жила своей ночной жизнью, а они сидели вдвоем в маленьком номере с видом на чужой город. Уже собирались ложится, как Леха вдруг выдал: — Сань. — А? — Ты это... — Он замялся. — Ты просто не спеши. Хорошо? Он мужик сложный. И ты сложный. Но если что — я с тобой. Понял? Саша замер, не дотянувшись до выключателя, и посмотрел на друга. Рыжего, наглого, вечно лезущего не в свое дело. Который сегодня полез, камикадзе хренов, к чужим воротам, чтобы отдать ему победный пас. Который в песочнице дал лопаткой по башке, а потом они лепили куличики вместе. — Понял, — сказал он. — Ну и спи тогда. Заусалыч. — Я тебя убью. — Ага-ага. До завтра. Леха щелкнул выключателем со своей стороны и номер погрузился во мрак. Рагулин откинулся на подушку. Голова немного кружилась — то ли от пива, то ли от разговора, то ли от того, что кто-то теперь знал. И не осудил. И даже пообещал подъебывать — а это, как Саша знал, у Лехи было высшей формой принятия. Сон не шел. Завтра — выезд домой. Там — снова каток, снова тренировки. И Максим. Тот самый, которого Леха сравнил с острыми коньками. Идеальный мэтч. «Признай это. А потом уже думай». И Саша признал. Легко, даже как-то буднично. А думать будет завтра.

***

Неделя вышла мучительная. Саша честно старался. Признать — признал. Осознать — осознал. Даже почти смирился с тем, что у него, здорового мужика, стоит на тренера по фигурному катанию, который смотрит на него как на пустое место. Смирился — но легче не стало. Потому что одно дело лежать ночью в гостинице и думать «да, я его хочу». И совсем другое — столкнуться с объектом этого хотения в коридоре и понять, что у тебя отваливается жопа. Буквально. Вот идет Заусалин по коридору — сосредоточенный, быстрый, с папкой под мышкой. Вот он проходит мимо. Вот Саша открывает рот, чтобы сказать «здрасьте» — простое, блядь, человеческое «здрасьте», — и понимает, что язык прилип к небу, горло пересохло, а жопа — да, отвалилась. И ускакала куда-то от греха подальше по линолеуму. Заусалин проходит мимо, даже не взглянув. Может, не заметил. Может, заметил, но решил не связываться. А Рагулин стоит столбом и ненавидит себя всеми доступными способами. И так — целую неделю. Леха наблюдал за этим цирком с видом зрителя, купившего билеты в первый ряд. В раздевалке, когда Саша в очередной раз залипал взглядом в дверной проем, за которым только что скрылась черная куртка Максима, Леха театрально хрустел невидимым попкорном. — Попкорн, — пояснял он, когда Саша злобно на него зыркал. — Натуральный, с солью. Хочешь? — Пошел ты. — Ой, какие мы нежные. Рагула, ты бы хоть поздоровался с ним для начала. А то так и будешь мимо пролетать, как шайба мимо ворот. — Я здороваюсь, — врал Саша. — Ага. Я слышал. Вчера в коридоре ты сказал «здра...» и как хером подавился. Это было очень мужественно. Он, наверное, был впечатлен. Саша швырнул в него полотенцем. Леха поймал, заржал и ничуть не заткнулся. Подколы стали ежедневными. Двусмысленными, тонкими — ровно настолько, чтобы остальные пацаны (и Корнеев в частности) ничего не поняли, а Рагулин давился слюной и мечтал провалиться под лед. Когда Петрович хвалил Сашу за «красивую дугу» при обводке, Леха тут же вставлял: «О, Рагула у нас вообще спец по дугам, особенно когда есть у кого поучиться». Когда администратор объявил, что расписание опять двигают из-за соревнований фигуристов, Леха громко заявил: «Рагулин расстроен, у него любимый вид спорта отменяется». Когда Саша неудачно упал на тренировке, Леха подъехал и шепотом спросил: «Ну как, лед твердый? А то, может, тебе мягкий нужен, фигуристый?» Саша терпел. Ржал вместе со всеми, чтобы не вызывать подозрений, а внутри считал дни до того момента, когда Леха перебесится и найдет себе другой объект для шуток. Не перебесился. В пятницу после тренировки Кривов поймал Сашу в раздевалке и взял в оборот. — Слушай сюда, Рагула. У мамки завтра день рождения. Ты приглашен — она тебя с детства знает, любит, не разочаровывай старушку. Торт будет. Водка будет. Явка обязательна. — Я помню, — Саша натягивал толстовку. — Поздравить, цветы купить, все такое. — Молодец. А теперь вторая часть плана. Рагулин замер с толстовкой на полпути. Вторая часть плана в исполнении Лехи не предвещала ничего хорошего. — Мелкую надо забрать с тренировки. По дороге как раз. У нее в шесть заканчивается. Мы к тому времени освободимся — ну, почти. В общем, я заеду за тобой, и мы вместе. — Чего?! Толстовка натянулась до конца, явив миру взъерошенного Сашу с бешеными глазами. — Лех, ты охренел?! — А что такого? — тот смотрел честными-пречестными глазами. — Ребенка забрать. Сестру. Кровиночку родную. Ты че, против детей? — Я не против детей, я против... — Против кого? — Леха аж прищурился. — Ну-ка, ну-ка, договаривай. Против кого ты, Саш? Рагулин открыл рот и понял, что попался. Если он скажет «против Заусалина» — признает, что боится. Если скажет «я не против» — придется ехать. Леха загнал его в ловушку, как первоклассника. — Ты это специально, — прошипел Саша. — Я? — Кривов прижал ладонь к груди. — Да я просто забочусь о логистике семейного праздника. И о твоей личной жизни заодно, но это так, факультативно. — Лех... — И о команде забочусь. А то такими темпами ты клюшку держать не сможешь. Ладошки все в кровь небось? — он подмигнул, но глядя на багровеющего Рагулина сделался серьезен. — Сань. Неделя прошла. Ты даже «здрасьте» ему не сказал. Я, конечно, все понимаю, но это уже не смешно. Ты так и будешь до пенсии вздыхать? Иди и поздоровайся. Просто поздоровайся. Что ты теряешь? — Яйца, — мрачно ответил Саша. — Он мне их оторвет. — Не оторвет. Он при ребенке будет. При моей сестре. При свидетелях. И вообще, вы там будете не одни — там куча народу, родители, фигуристки, администраторы. Здороваться при свидетелях — это безопасно. Проверено. Рагулин хотел возразить — но не нашелся. Леха был прав. Целую неделю он шарахался от Максима, как заяц, и дальше так продолжаться не могло. Рано или поздно надо было перестать вести себя как школьница. И потом — он правда обещал тете Лене прийти. Она ему, пиздюку, сопли вытирала, пирожками кормила, на дни рождения приглашала. Не прийти — обидеть. И то, что по дороге надо забрать мелкую с тренировки, — это просто совпадение. Просто логистика. Просто жизнь. А то, что тренировку ведет Заусалин, — ну, бывает. — Ладно, — выдавил Саша. — Но если он на меня посмотрит, я ухожу. — Куда? — В закат. Пешком. Без шапки. — Договорились, — Леха хлопнул его по плечу. — Завтра в пять. Будь готов. И цветы купи, мамка любит розовые. На следующий день Саша подготовился. Побрился тщательнее обычного — не тупо срезал лишнее, а так с претензией. И не то чтобы специально для кого-то, просто... ну, день рождения, надо выглядеть прилично. Надел рубашку, а не толстовку. Джинсы постирал. Не то чтобы он наряжался — просто повод. Праздник. Цветы действительно купил — розовые, как просили. Леха заехал ровно в пять. Окинул Сашу взглядом, хмыкнул: — Рубашка. Свежая. И пахнет от тебя не раздевалкой, а одеколоном. Рагула, ты собрался мою мамку охмурять? Или кого-то еще? — Следи за дорогой. — Слежу, слежу. До спорткомплекса доехали быстро. Леха припарковался у служебного входа — того самого, через который всегда ходили тренеры и персонал. Саша вышел из машины и сразу же почувствовал, как внутри все сжимается. Холодный воздух, бетонные стены, запах льда — все, казалось бы, родное, а коленочки восьмерки выписывают. — Расслабь булки, Заусалыч, — подбодрил Леха, хлопая его по спине. — Ты просто забираешь ребенка. Тете Лене обещал. Помнишь? — Помню. — Вот и молодец. Пошли. Они вошли внутрь. В коридоре было пусто — тренировка еще шла. Со стороны катка доносилась музыка: что-то классическое, с надрывом. Саша узнал эту мелодию — слышал на одном из тех видео, что пересматривал ночами. Сердце немедленно ускорилось. — Рано еще, — сказал Леха, глядя на часы. — Давай пока на трибуны поднимемся, глянем, как там моя. — Может, здесь подождем? — взмолился Рагулин. — Здесь холодно. — А там, блядь, теплее! Кривов заговорщицки осклабился и потащил Сашу наверх — туда, где тот уже сидел однажды, прячась за колоннами. Теперь он не прятался. Просто шел рядом с Лехой и чувствовал, как с каждым шагом сердце отбивает все более громкую дробь. Видать, похоронную. Торжественного залпа только не хватает. Они сели. Внизу, на льду, Заусалин как раз заканчивал занятие. Девчонки отрабатывали финальную связку — синхронно, красиво, выверенно. Сам Максим стоял у бортика и смотрел на них пристально, без улыбки, скрестив руки на груди. Та же черная водолазка. Та же поза. Тот же профиль. Саша залип. — Вот она, Юлька, — Леха кивнул на одну из фигуристок. — Вон та, в синем. Старается. — Угу, — ответил Саша, но смотрел не на рыжую Кривову. Он смотрел на Максима. И Максим — то ли почувствовал, то ли хрен его знает, — вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него. Не на Леху. Не на трибуны вообще. На Сашу. Взгляд — секундный. Пристальный. Без улыбки. Без кивка. Просто отметил присутствие — и вернулся к ученицам. Еблык. — Видал? — шепотом спросил Леха. — Он на тебя посмотрел. И ты жив. — Кажется. — И яйца на месте? Саша машинально опустил взгляд: — Вроде да. — Ну вот. А ты боялся. Пошли, сейчас закончат уже. Он встал, Саша встал следом — на ватных ногах. Они спустились в коридор как раз когда девчонки гурьбой повалили со льда. Лехина сестра, заметив брата, замахала рукой: — Леша! Ты вовремя. Я сейчас переоденусь, пять минут! — Давай, Юль, мы ждем. Юлька убежала в раздевалку. Мимо прошли еще несколько фигуристок — гомонящие, уставшие, с мокрыми после тренировки волосами. Потом родители. Потом хореограф с каким-то листком. А потом — Заусалин. Вышел из служебного выхода. С папкой. С сумкой. Остановился, заметив Леху. — А, брат Кривовой, — сказал он спокойно. — Юля сейчас будет. — Да, мы подождем. Максим кивнул и по всей видимости собирался уходить, как вдруг его взгляд упал на Сашу. Задержался. Чуть дольше, чем нужно для вежливости. — А, — сказал он тоном, по которому ничего нельзя было понять. — Рагулин. Саша замер. Сейчас. Вот оно. Сейчас он что-то скажет — про тот вечер, про тренировку, про что угодно, — и надо будет отвечать. Дышать. И не стоять с открытым ртом, как хером подавившись. — Здрасьте, — сказал Саша. Целое слово. Не «здра...», не сипение, не воздушная пробка. Целое, полноценное «здрасьте». Хрипловатое, правда, но вполне человеческое. Максим чуть приподнял бровь. — Здравствуй, — ответил он ровно и пошел по коридору. Не обернулся. Не добавил ни слова. Саша выдохнул. Человек-невидимка разочарованно застегнул свои невидимые штаны. А рядом стоял Леха и улыбался, как кот, дорвавшийся до сметаны. — Ну вот, — сказал он шепотом, полным отцовской гордости. — А ты боялся. Поздоровался. Жопа на месте. Яйца при тебе. Теперь осталось только пригласить его на свидание. — Леха... — Молчу-молчу. О, Юлька идет. По коням, Заусалыч. Рагулин ничего не ответил. Просто пошел к выходу, чувствуя, как колотится сердце и горят кончики ушей. Но где-то глубоко внутри билась крошечная, глупая, неуместная мысль: Он меня запомнил. По фамилии. Он сказал «Рагулин». И эта мысль грела, как горячий чай после мороза.

***

Максим Заусалин видел всякое. За двадцать лет в фигурном катании — сперва как спортсмен, потом как тренер — он насмотрелся на человеческую натуру с таких ракурсов, с каких нормальный человек не увидит и за две жизни. Отбитые поклонники, которые караулили после соревнований с букетами и влажными глазами. Отбитые тренеры, которые считали учеников своей собственностью — телом, временем, психикой. Отбитые соперники, способные подсыпать стекло в ботинки или распустить слух, от которого не отмоешься годами. И домогательства. Этого добра тоже хватало. Максим лет с пятнадцати знал, как это выглядит. Масляный взгляд — чуть дольше, чем нужно, чуть ниже, чем прилично. Сальные шуточки, обернутые в фантик комплимента. Случайные прикосновения — слишком частые, чтобы быть случайными. Намеки. Полутона. Игры, в которые играют взрослые дяди (и тети тоже, домогательства пола не имеют), считая себя хитрыми и неотразимыми. Он научился отшивать их быстро и холодно. Не сразу конечно, но научился. Без сцен. Без эмоций. Просто посмотреть — так, как он умел, — и человек понимал: не стоит. С этим не стоит. А тут — Рагулин. Максим заметил его еще до того случая со свистом. Он вообще все замечал. Обычный хоккеист. Один из многих. Здоровенный, бородатый, громкий. Из тех, кто в раздевалке орет песни, а на льду лупит соперников так, что борта трещат. Типичный «медведь», каких Максим перевидал десятками — на совместных тренировках, на общих катках, на каких-то спортивных мероприятиях, куда его затаскивали администраторы. Но тот свист — глупый, мальчишеский, — почему-то зацепил. Не возмутил. Позже, когда адреналин схлынул, Заусалин поймал себя на мысли, что не злится. Скорее — удивляется. Потому что свист был не масляный. Не оценивающий. Не «эй, цыпа». Это был свист пацана, который увидел что-то красивое и ляпнул первое, что пришло в голову, не подумав. Глупо. По-детски. Без подтекста. Он бы забыл этот эпизод через день, если бы не следующая встреча. Пустой каток. Поздний вечер. Замотался с Петровой — у той скоро отборочные. Девку заездил и сам заездился. А тут тот самый Рагулин — взмокший, красный, пыхтящий — пытается повторить движение из арсенала фигурного катания. Или что-то, что он, видимо, считал подобным. Со стороны это выглядело так комично, что Максим чуть не рассмеялся в голос. Медведь танцует. Честное слово, медведь. Он мог пройти мимо. Должен был. Но что-то его остановило. Может, профессиональное любопытство — интересно, долго ли этот увалень продержится, прежде чем упадет? Может, тренерский инстинкт — видеть корявое движение и хотеть его поправить? А может, что-то еще, в чем Максим не хотел себе признаваться. Он заговорил. И этот Рагулин — мужик мужиком, — упал на задницу, как опрокинутая черепаха. И посмотрел снизу вверх такими глазами, будто перед ним не тренер по фигурному катанию, а как минимум явление архангела. Максим тогда усмехнулся. Забавный. А потом этот забавный начал попадаться ему постоянно — в коридорах, в расписании, на соседней половине катка. И с каждым разом Заусалин все больше убеждался: с Рагулиным что-то не так. Точнее, не так — с тем, как Рагулин на него реагирует. Никаких масляных взглядов. Вообще никаких взглядов — этот медведь старательно отводил глаза. Никаких сальных шуточек — он вообще рта не мог открыть в присутствии Максима. Никаких попыток «случайно» коснуться — шарахался, как от огня. Зато краснел. Густо, до корней волос, до кончиков ушей. Запинался. Давился воздухом. Один раз попытался поздороваться — и издал такой звук, будто ему на горло наступили. А когда Максим поймал его взгляд на тренировке, этот здоровенный лоб так засмотрелся, что пропустил силовой прием и красиво растянулся на льду. Это было... неожиданно. Максим привык к другому. Привык отбиваться, привык быть настороже, привык за версту чуять подвох. А тут — никакого подвоха. На лбу у этого Рагулина было все написано, как в открытой книге. Крупным шрифтом. С картинками. Для детей от 3х лет. «Ты мне нравишься. Я не знаю, что с этим делать. Я сейчас умру от стыда. Пока». Именно это Максим прочел, когда столкнулся с ним в коридоре. Именно это — когда Саша смотрел с трибун. Именно это — когда они встретились после тренировки, и Рагулин наконец-то выдавил из себя хоть что-то членораздельное. Максим тогда ушел, не обернувшись. А вечером, сидя дома с чашкой чая, вдруг поймал себя на том, что улыбается. Он ему нравился. Здоровенному хоккеисту, который мог бы переломать Максима пополам, — нравился тренер по фигурному катанию, который орал благим матом на тощих пигалиц и даже не думал о личной жизни последние лет пять. Это льстило. И это было... забавно. Да. Пожалуй, забавно. Сперва Заусалин просто ждал. По привычке. Когда этот Рагулин наконец перестанет краснеть и сделает что-нибудь — ну, что обычно делают в таких случаях. Пригласит выпить. Напишет сообщение. Попытается подкатить с дурацким комплиментом или руки распустит. Так всегда было. Со всеми. И вот тогда Максим ему скажет... Он даже прокручивал в голове сценарии. Язвительные. Хлесткие. Свои фирменные — такие, после которых не только женщины, но и взрослые мужики съеживались и хвост поджимали. «Рагулин, ты что, решил, что я доступен?» «Знаешь, я не по хоккеистам. И не по мужикам. И не по кому. Отвали». «Еще один намек — и тебя отсюда вынесут. По частям». Он представлял, как Рагулин будет мяться, краснеть, бормотать что-то невразумительное, а он так и быть снизойдет разок до этого неуклюжего хоккеиста. Чисто для галочки в общем зачете. Покажет ему, каковы на зуб российские фигуристы. Одноразовый секс на то и одноразовый: можно не церемониться. Можно скрутить в бараний рог — Максим умел. Его тело, натренированное годами фигурного катания, было способно на такое, что здоровому хоккеисту и не снилось. Рагулин даже не пискнет, судя по тому, как он замирает от одного прикосновения. Послушно встанет в коленно-локтевую, а наутро уйдет — ошалевший, пристыженный, с четким пониманием того, кто здесь на самом деле мужик. И на этом все кончится. И будет спокойно. Таков был план. Дурацкий. Максим сам это понимал. Но чем дольше он наблюдал за Сашей, тем больше этот план трещал по швам. Рагулин ничего не делал. Ни. Че. Го. Просто краснел. Просто отводил взгляд. Просто молчал. И с каждой такой встречей Максим все острее чувствовал: все идет по одному месту. Его план — тот, где к нему подкатывает шары очередной мудак со спермотоксикозом, а он переворачивает все в свою пользу, — не работал. Потому что никто не подкатывал. Никто не лез. Никто не пытался ничего получить. Этот идиот просто ходил мимо, краснел как гимназистка и даже «здрасьте» выдавил из себя только через месяц. И Максим, к собственному удивлению, начал ждать. Не попытки — нет. Просто реакции. Хоть какой-нибудь. Он ловил себя на том, что высматривает Рагулина в коридоре. Что, закончив утреннюю тренировку, задерживается у бортика — проверить, там ли еще хоккеисты. Что, услышав фамилию «Рагулин» в разговоре администраторов, невольно прислушивается. И когда он увидел его на трибунах — на этот раз не прячущегося, а сидящего с этим рыжим вратарем, — внутри что-то екнуло. А когда Рагулин спустился и сказал «здрасьте» — целым словом, не развалившимся на полпути, — Максим почувствовал... разочарование? Нет. Скорее — будто главу бросили на середине. Будто он ждал продолжения, а продолжения не последовало. Поздоровался. И все. Ну и чего он, собственно, хотел? Чтобы Рагулин его за руку схватил? Чтобы в любви признался? Чтобы на колени упал и предложение сделал? С ума сошел, Заусалин. Ты же сам всех отшиваешь — и мальчиков, и девочек. Сам не терпишь этих брачных игр. А тут — ничего нет. Вообще ничего. Вот и радуйся. Но радости не было. Было странное, непривычное, смутное чувство. Как будто перед носом бутербродом помахали, а укусить не дали. Как будто ему хотелось, чтобы Рагулин все-таки решился. Чтобы сказал что-то глупое, неуклюжее, искреннее — как наверное умел только он. Чтобы у Максима появился повод... Повод для чего? Он оборвал эту мысль на полпути. Поймал себя на том, что опять улыбается — криво, как тогда, на пустом катке, глядя на сидящего на льду медведя. И заставил себя перестать. Но вечером, перед сном, он уже знал: завтра он снова будет ждать. Высматривать в коридоре. Прислушиваться. И, наверное, снова злиться на себя за это. Потому что Рагулин — Саша — ему нравился. Не как объект для отпора. Не как забавная зверушка. А просто — нравился. Своей неловкостью. Своим идиотским румянцем. Своей честностью, которая была написана на лбу таким крупным шрифтом, что не прочитал бы только слепой. И это было совершенно, абсолютно некстати.

***

Тренировка закончилась поздно. Петрович, окрыленный последней победой и внезапно открывшимися перспективами на сезон, сделал на Рагулина ставку и теперь гонял его до седьмого пота. «Ты у меня лидер, Рагулин. Ли-дер. Это ответственность. Это дисциплина. Это работа, пока остальные отдыхают. Понял?» Саша понял. И пахал. Лед, потом качалка, потом опять лед для добивки. К десяти вечера он выполз из спорткомплекса на ватных ногах, мечтая только о пожрать и кровати. На парковке было пусто. Его старая еще батина «ласточка» — «ведро с гайками», как ласково называл ее Леха, — сиротливо стояла под фонарем, припорошенная свежим снежком. Саша плюхнулся на водительское сиденье, повернул ключ... Ничего. Еще раз. Стартер издал жалобный, скулящий стон и сдох. Приборная панель моргнула и погасла. Говорили же ему, снимай, снимай на морозе аккумулятор! Зря не слушал. — Да твою ж мать, — сказал Саша в руль. Вышел. Обошел машину. Открыл капот — чисто для вида, потому что в устройстве двигателя он понимал примерно как в балетной хореографии. Постоял, подышал паром, захлопнул капот и полез в карман за сигаретами. Курил он редко. Почти никогда. Но пачку стабильно раз в два месяца покупал. И сегодня — сегодня было можно. Сегодня он имел право на маленькую слабость перед лицом вселенской несправедливости в лице аккумулятора и ебучих морозов. Рагулин закурил, прислонившись к дверце, и задумался. Можно оставить машину до утра. Вызвать такси, уехать домой, а завтра с утра вернуться с Лехой и прикурить. Но машинку жалко — старая, больная, но своя. Замерзнет. Или, того хуже, кто-нибудь решит, что бесхозная, и утащит на металлолом. А можно позвонить Лехе прямо сейчас. Пусть приедет и на буксире утащит в гараж. Правда, Леха, скорее всего, уже спит — или пиво пьет, что для него примерно одно и то же в этот час. А поднимать человека на ночь глядя из-за своей колымаги... Саша затянулся, выдохнул дым вперемешку с паром в темное небо и уже почти решился набирать Кривова, когда сзади раздались шаги. — Куришь... А еще спортсмен. Саша поперхнулся — из темноты, от служебного входа, шел Заусалин. Застегнутый до подбородка, с поднятым воротником, с сумкой через плечо. Задержался, видимо, еще позже Саши — дрессировал какую-то девчонку, что в сборную метит. — Я... — Саша закашлялся, отнял сигарету ото рта. — Я редко. — Все так говорят, — Максим подошел ближе. Остановился в паре шагов, оглядел машину с поднятым капотом, Сашу с сигаретой. — Проблемы? — Аккумулятор. Максим вздохнул. Посмотрел на свою машину — аккуратную, черную, куда более новую, чем Сашино ведро. Потом снова на Сашу. — Трос есть? — Что? — Трос, говорю, есть? Буксировочный, — Максим говорил медленно, как с ребенком. — У меня имеется. Но если у тебя тоже — обойдемся без лишних поисков. — Есть, — Рагулин захлопал себя по карманам, хотя трос был, конечно же, в машине. — То есть в багажнике. У меня всегда есть. Не первый раз... — Вижу. — Максим хмыкнул. — Горе луковое. Открывай багажник. Саша открыл. Достал трос — старый, проверенный, слегка задубевший на морозе. Заусалин взял его из Сашиных рук, деловито осмотрел, кивнул: — Сойдет. Но сперва прикурить попробуем. Может, обойдемся без буксира. Он подогнал свою машину, заглушил мотор, открыл капот. Достал откуда-то провода для прикуривания — видимо, тоже всегда возил с собой, человек предусмотрительный. — Держи, — он протянул Саше концы. — Красный к плюсу, черный к массе. Знаешь, где плюс? — Знаю, — буркнул Рагулин. Обижаться на «горе луковое» не получалось — слишком уж деловым и спокойным был тон Заусалина. Не унизительным. Заботливым, что ли? Нет, показалось. Они склонились над аккумулятором. Максим цеплял клеммы — быстро, уверенно, без лишних движений. Саша отупело стоял рядом и смотрел на его руки. Длинные пальцы, точные движения, ни одного лишнего жеста. Вот так же он поправлял Саше ногу тогда, на льду. «Вот этой мышцей. Вот здесь, чувствуешь?» И вдруг в голову ударила совершенно идиотская мысль: он вот так же мог бы во внутренностях копаться. В переносном смысле. В душе. В мозгах. В сердце. Так же — уверенно, точно, зная, что и куда подсоединить. И он, Саша, стоял бы как суслик и смотрел. И не мог бы ничего сделать. — Рагулин, — голос Максима вырвал его из оцепенения. — Ты там уснул? Провода держи. — Держу, — Саша вцепился в провода, чувствуя, как горят уши. Заусалин покосился на него как-то странно, но ничего не сказал. Закончил с клеммами, пошел к своей машине, щелкнул зажигание. — Пробуй. Саша сел в свою «ласточку». Повернул ключ. Стартер простонал что-то невнятное и затих. Еще раз. Еще. Никакого эффекта. — Выключай. — Максим уже стоял рядом, лениво заглядывая в салон. — Не поможет. Сняли провода. Прицепили трос. — Садись. Руль держи, — скомандовал Максим. — Тормози, когда скажу. И не газ — на нейтрали покатимся. — Я знаю, как буксироваться. Заусалин усмехнулся. — О, заговорил. Растешь, Рагулин. Саша не нашелся что ответить. Просто сел за руль, вцепился в баранку. Максим тронулся — плавно, аккуратно, так что Сашино ведро дернулось и покатилось следом, как ослик на веревочке. Ехали недолго. Сашин гараж был в двадцати минутах от спорткомплекса — старый, еще дедовский, с вечно скрипящими воротами. Горуправа все грозилась снести к чертям собачьим и выделить место в кооперативе. Да, что-то как-то не заладилось. Максим затормозил у подъезда, вышел, отцепил трос. Саша вылез следом, поежился от холода, открыл ворота — руки не слушались, ключи выскальзывали из пальцев. Машину закатили внутрь — ласточка сопротивлялась как могла. В гараже было холодно, пахло бензином, сыростью и старым железом. Саша стоял у капота и отчаянно соображал, что сказать. Получалось плохо. — Я это... — ничтоже сумняшеся выдавил он, потупив глаза. — Спасибо. Огромное. Я даже не знаю... Спасибо. За помощь. За то, что не прошли мимо. Спасибо. Я в смысле... Я... Заусалин слушал, скрестив руки на груди. Лицо его ничего не выражало. Просто слушал и ждал, когда этот поток красноречия иссякнет. — ...и я это очень ценю, правда, я могу как-то отблагодарить? Деньгами? Или... может, бензин? Или... — Рагулин. Саша осекся. — Чаю нальешь? В тишине гаража вопрос прозвучал так просто и буднично, что Саша не сразу понял. — Что? — Чаю, — повторил Максим терпеливо. — Замерз как собака, пока клеммы твои цеплял. Есть чай? Или водка? Я бы не отказался. От чего-нибудь горячего. Рагулин моргнул. Потом еще раз. До него медленно, как сквозь туман, доходило: Максим не уходит. Максим хочет чаю. У него. В гараже. Вернее, в доме — гараж ютился в паре минут ходьбы от древней пятиэтажки, где когда-то квартиру получил его дед и где Саша теперь жил один. — Чай, — повторил он деревянным голосом. — Есть. И водка есть. И то, и другое. Можно вместе. Или по отдельности. Как хотите. Как хочешь... Ты. Вы... — «Ты» нормально, — перебил Максим, и в его глазах наконец мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Мы почти ровесники. Или ты думал, мне сорок? — Я... Нет. Я не думал. То есть думал. Но не про возраст. В смысле... — Рагулин, — Максим выдохнул облачко пара. — Веди уже. Чай сам себя не нальет. И Саша повел. На негнущихся ногах, чувствуя, как сердце колотится в горле. В квартире был бардак. Хотя «бардак» это еще мягко сказано. Срач. Натуральный. Лютейший. Саша понял это только сейчас, когда включил свет на кухне и увидел все глазами Заусалина. Немытая кружка на столе. Крошки. Какие-то бумажки. Куртка на стуле — почему куртка на стуле?! — и еще одна на холодильнике, хотя зачем вообще вешать что-то на холодильник? В углу сиротливо стояла гантель, забытая после домашней тренировки. На подоконнике — несколько пустых банок из-под пива, которые Саша собирался выкинуть неделю назад. Он заметался, как на пожаре. Сгреб банки в мусорку. Сдернул куртки со стула и холодильника, зашвырнул куда-то в коридор. Спохватился, что на столе крошки, смахнул их ладонью прямо на пол и тут же понял, что это было еще хуже. — У тебя тут... атмосферно, — сказал Максим, оглядываясь. Ни осуждения, ни насмешки — просто констатация. — Я не ждал гостей, — повторил Саша в сотый раз за вечер. — Вообще. Никого. Ремонт еще... Ремонт батя делал. Давно. Я все собираюсь обновить, но то тренировки, то игры, то... — Рагулин. — Максим уже сидел за столом на ветхом табурете, по-прежнему в расслабленной позе, и словно заполнял собой все пространство. — Чайник ставь. Саша поставил. Руки тряслись, когда он наливал воду. Пальцы скользили по крану, по чайнику, по заварке — он отсыпал больше нужного, просыпал, снова на автомате смахнул ладонью на пол и мысленно застонал. — Водку будешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Я за рулем. — А... Ну да. А я, наверное... — Пей, — милостиво разрешил Максим. С усмешкой в голосе. — Тебе надо. Я вижу. Саша кивнул и налил себе водки в первую попавшуюся рюмку — мутноватую, сполоснутую на скорую руку. Опрокинул в себя. Поморщился. Сел напротив Заусалина, стараясь не думать о том, что у него, наверное, уши красные. И шея красная. И вообще все красное, включая коленки, которых не видно. — Ты всегда такой? — спросил Максим. — Какой? — Разговорчивый. Рагулин чуть не подавился воздухом. — Я... да. То есть нет. То есть... — он замолчал. Перевел дыхание. Сделал вторую попытку: — Я разговариваю. Обычно. С людьми. Когда... когда нормально. А когда ты — не очень. — Что «не очень»? — Разговариваю. В смысле — получается. Разговаривать. Заусалин смотрел на него, и Саша видел в этом взгляде оценку. Не злую, но пристальную. Заусалин словно ждал чего-то. Какой-то реакции. Быть может чего-то привычного мужского «ну че, по одной и понеслась?». Но сам же сказал, минуту назад, что без водки. И Саше оставалось только краснеть, потеть и нести какую-то дичь, с трудом связывая слова. — Чай готов, — Рагулин вскочил как подорванный, синхронно с щелчком чайника. — Сейчас налью. Сахар? У меня есть. Где-то. Кажется. — Без сахара. — Хорошо. Отлично. Я тоже без сахара. В смысле, я вообще чай редко пью, но... Вот. Он поставил кружку перед Максимом. Самую чистую, какую нашел. Проверил — вроде без сколов. Чай был слишком горячим, слишком крепким, и Саша с ужасом подумал, что Максим сейчас сделает глоток и скажет «что за бурда». Но Максим не сказал. Сделал глоток, кивнул каким-то своим мыслям и продолжил оглядывать кухню. — Один здесь живешь? — Один. Ну, то есть... Да. Один. — Девушка? Парень? Саша поперхнулся слюной. Откашлялся. Водка внутри сделала свое дело, и он ответил чуть смелее, чем собирался: — Никого нет. Были когда-то. Девушки. Подружки то есть. Но им тут не... не нравилось. Ремонт старый. И я вечно на тренировках. И вообще. — И вообще, — задумчиво повторил Максим. Сделал еще глоток. — А парней не было? Саша замер. Вопрос прозвучал так буднично, словно Заусалин спрашивал про сорт чая. И в этом «так буднично» было что-то более опасное, чем если бы он спросил с подковыркой. — Нет, — сказал Саша тихо. — Не было. До... Он осекся. — До? — Максим вопросительно поднял бровь. — Просто не было, — буркнул Саша и уставился в стол. Повисла пауза. Долгая. Густая. Заусалин допил чай — кружка с отчетливым стуком впечаталась в столешницу. Саша кожей чувствовал, что Максим смотрит на него. Будто сканирует. Считывает. Препарирует, мать его, без наркоза. — Ладно, — сказал Максим, поднимаясь. — Согрелся. Спасибо за чай. Поеду. Саша вскочил. Слишком резко. Чуть не опрокинул табурет. — Я провожу. То есть, конечно провожу. До двери. До машины. До... — До двери достаточно, — перебил Заусалин. Уже в прихожей он обернулся и снова оглядел Сашу — с ног до головы и обратно. Тот самый взгляд. Как тогда на катке. «Ты не так это делаешь». Рагулин замер. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели и он, наплевав на приличия, вытер их о джинсы. Уйдет. Сейчас уйдет, и все. А он, Саша, даже ничего не сказал. Не сделал. Опять. Как всегда. — Спасибо, — выпалил он. — За машину. За трос. За то, что не прошли мимо. За чай. То есть это я чай, но... Спасибо. Правда. Огромное. Максим слушал этот поток, и что-то в его лице менялось. Медленно. Почти незаметно. Уходила напряженная настороженность. Уходило ожидание подвоха. Оставалось что-то другое — усталое, но теплое. — Нет, — протянул он негромко. — Мы так каши не сварим... И шагнул вперед. Саша даже не успел понять, что происходит. Просто почувствовал — твердая ладонь легла на затылок, притянула вниз. И сухие, теплые губы коснулись его губ. Без страсти. Без напора. Без языка. Просто — прижались по-пионерски и замерли на секунду. Может, две. А потом Максим отстранился, отпустил его затылок и посмотрел все тем же оценивающим взглядом. Как на ученика, который сдал экзамен. Не на отлично — но сдал. — Спокойной ночи, Рагулин. И вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. На лестнице затихли шаги. Саша остался стоять в прихожей. Один. С открытым ртом. С бешено колотящимся сердцем. С потными ладошками. И в тесной прихожей словно в назидание пахло чужим одеколоном — тем самым, горьковатым. — А чо, — произнес он в пустоту, — так можно было? Ответом ему была тишина. Только холодильник загудел на кухне, и где-то за окном послышались скрипящие по снегу шаги — наверное, Максим. А Саша стоял и трогал собственные губы, как дурак, и не мог поверить. Максим Заусалин его поцеловал. Сам. Первый. Без водки. Без прелюдий. Без предупреждения и объявления войны. Просто — взял и поцеловал. Саша медленно сполз по стене в прихожей, сел на корточки, уткнулся лбом в колени и засмеялся. Тихо, нервно, чуть не плача. Потому что это было лучшее, что случалось с ним за последние... нет, за всю жизнь.

***

Саша не спал почти всю ночь. Лежал в кровати, смотрел в потолок и трогал губы. Как дурак. Как самый последний, клинический дурак. Губы были самые обыкновенные — сухие, обветренные после мороза. Но где-то на них, под ними, внутри них все еще жило воспоминание о секундном прикосновении. Сухом. Теплом. Настоящем. Максим. Мать его. Заусалин. Поцеловал его. В его же собственной прихожей. Среди бардака, облезлых обоев и курток, которые Саша так и не повесил нормально. Так не бывает. Он перевернулся на бок — диван жалобно скрипнул. Саша уставился в стену. Прокрутил в голове вчерашний вечер — от начала и до конца. От «куришь, а еще спортсмен» до «спокойной ночи, Рагулин». И то, что было посередине. Особенно то, что было посередине. «Мы так каши не сварим». Что это вообще значит? Что это было? Прощальный жест? Проверка? Начало чего-то? И как теперь — что теперь?! Как смотреть ему в глаза? Как здороваться? Надо ли делать вид, что ничего не было? Или не надо? К шести утра Рагулин так и не нашел ответов. Зато нашел себя в душе — ледяном, потому что горячую воду он забыл включить. Потом нашел себя на кухне — перед холодным чайником. Потом нашел себя в автобусе — по дороге в спорткомплекс. Все как в тумане. Тело двигалось, мозг отсутствовал. Напрочь. На лед он вышел заторможенным. Не так, как после того сна — тогда его колотило изнутри — иначе. Сейчас он был как после контузии. Оглушенный. Замедленный. Здесь, но не совсем. Петрович это заметил сразу. — Рагулин! Ты че как вареный?! Ты вчера пахал — молодец, но сегодня тоже работа, а не прохладительные процедуры! Соберись! Саша кивнул, собрался — ровно настолько, чтобы отрабатывать программу-минимум на автоматизме. Мышцы помнили все сами. Бросок — туда. Передача — сюда. Отбор — здесь. Он не играл. Он функционировал. Как хорошо смазанный механизм. Как робот. Как зомби с клюшкой. — Что с Рагулой? — спросил кто-то из пацанов у Лехи. — Похмелье, — авторитетно ответил Леха. — Не обращайте внимания. Организм борется. — Так он вроде до ночи на льду торчал... — Значит, борется с чем-то другим. Леха катился по льду с лицом человека, который знает больше, чем говорит. И это лицо не обещало Рагулину ничего хорошего. После тренировки, в раздевалке, Кривов подсел рядом и уставился на Сашу. Молча. В упор. С той самой легкой, нехорошей ухмылкой. — Че? — буркнул Саша, не глядя. — Ниче. Любуюсь. Рагулин хмыкнул и вернулся к утрамбовыванию униформы в сумку. — У тебя лицо, как будто ты Бога видел. Или как будто тебя Петрович поцеловал. В засос. Но я пока не решил, что вероятнее. Саша замер. Потом медленно, очень медленно повернулся к Лехе: — С чего ты взял? — О, — Леха просиял. — Значит, все-таки поцеловали. — Я не... — Рагула, у тебя на лбу все написано. Вот прямо сейчас — крупно, жирным шрифтом: «МЕНЯ ПОЦЕЛОВАЛИ». И чуть ниже, мелким: «я не знаю, что делать». Саша закрыл лицо ладонями. Глухо, сквозь пальцы, проговорил: — Это был... Это не... — Кто? — Кривов весь подался вперед. Глаза его горели. — Ну-ка, колись. Кто?! Я должен знать имя этого героя. Или героини. Или... — он осекся. Потом медленно, с расстановкой произнес: — Погодь. Погодь-погодь-погодь. Заусалин?! Несколько ребят оглянулись на них. Саша молчал. — Заусалин?! — повторил Леха и чуть не задохнулся. — Наш балерун? Тренер по фигурке? Максим, мать его... — Да тише ты! — Рагулин вскинулся, оглядывая раздевалку. Пацаны возились со снаряжением, занятые своими делами. Никто особо не слушал. Саша зачастил: — Да. Он. Вчера. После того как машина сдохла, он помог... И потом... — Помог? — Леха заржал, приглушенно, но с чувством. — Ну, я смотрю, он капитально помог. Аж до губы. Саня, ты... ты вообще как? Живой? — Не знаю, — честно ответил тот. — А подробности? Подробности давай! — Какие нахер подробности?! Он меня поцеловал. В прихожей. И ушел. Все. Я час потом на полу сидел. Леха слушал с открытым ртом. Потом медленно откинулся на лавке и выдохнул: — Ни хрена себе. Рагула, да ты... да он... Это же... — он замолчал, подбирая слова. — Это же ОН сам. Первый. Понимаешь? Ты, конечно, тормоз, но он сам! Взял и поцеловал. Взрослый мужик. Не мальчик. Он все понимал. — Я не знаю, что он понимал. Я вообще ничего не понимаю. — А что тут понимать? — Леха смотрел на него почти с отеческой гордостью. — Ты ему нравишься, дубина, и видимо достаточно сильно, раз он такой — весь из себя колючий, ядовитый, «отойдите все от меня», — сам к тебе полез. Сань, это успех. Это триумф. Это... — ...это пиздец, — перебил Саша. — Потому что я не знаю, что дальше. Как с ним теперь? Как на льду? — Ну, на льду, положим, ты и так при нем стелешься. Хуже не будет. — Спасибо, блядь, утешил. — Обращайся, — Кривов хлопнул его по плечу. — Кстати, а сказал он что? Ну там «вы — привлекательны. Я — чертовски привлекателен»... Саша застонал и снова закрыл лицо ладонями. Леха заржал. Достал из сумки воображаемый пакет с попкорном, театрально развернул, захрустел. — Продолжение следует, я чую, — пояснил он в ответ на Сашин взгляд, — и я хочу быть в первом ряду. — Ты невыносим. — Я в курсе. Саша встал, забросил сумку на плечо и пошел к выходу. Но в дверях обернулся: — Лех. А если серьезно... Что мне делать? Леха перестал жевать невидимый попкорн. Посмотрел на Сашу — теперь уже без ухмылки. — Действовать, — сказал он. — Он сделал первый шаг. Теперь твоя очередь. Но, ты это, не форсируй. Не девочка жеж. Да и букеты-конфеты тут не прокатят. Так что ты — не дави. Просто... будь, Сань. Саша кивнул. Вышел в коридор. И тут же увидел Максима. Тот шел от служебного входа — с папкой, с сумкой, как обычно. Увидел Рагулина, замедлил шаг. На секунду их взгляды встретились — и Саша понял, что Максим отнюдь не выбросил из головы вчерашний эпизод. Слишком уж пристальный был этот взгляд. Слишком долгий. А потом Максим кивнул — коротко, по-деловому. — Рагулин. — Здрасьте, — ответил Саша. Целое слово. Даже не хриплое. Заусалин прошел мимо. Рагулин остался стоять в коридоре, глядя ему вслед. И чувствовал, как губы расползаются в идиотской улыбке. Потому что, проходя мимо, Максим — никем не замеченный, едва уловимо — коснулся его локтя. Просто пальцами. Просто на секунду. Тесный же коридор. Причем очень. Три метра ширины всего. И пошел дальше, не оборачиваясь. Саша выдохнул. Сердце колотилось. Идиотская улыбка приклеилась намертво. Из раздевалки высунулся Леха: — Рагула, ты чего застыл? Потерял чего? — Нет, — сказал Саша, все еще глядя туда, где за поворотом скрылся Максим. — Кажется, нашел.