лед и пламень

Полторы недели пролетели быстро. Саша сам не заметил, как втянулся. Сперва он соблюдал Максимов график из чувства вины — ну, и чтобы доказать, что он не просто «дурак», а дурак дисциплинированный. Но где-то на третий день пробежек, когда утренний воздух был еще прохладным, а город только просыпался, он вдруг понял: ему нравится. Бегать по пустым улицам, чувствовать, как работают мышцы, как дышится легко и чисто, — это было… хорошо. Правильно. По-спортивному. К концу недели он к пробежкам добавил отжимания, пресс и подтягивания — на турнике во дворе, тащиться в спорткомплекс, когда там нет Максима, совершенно не хотелось. «Чего разогретым мышцам пропадать», — рассудил Рагулин и теперь каждое утро, после бега, добросовестно делал подход за подходом, пока не начинали дрожать руки. Леха, который как-то раз заехал с утра пораньше и застал Сашу за подтягиваниями, долго ржал, а потом сказал: «Если ты станешь еще более в форме, мне придется тебя бояться». Саша ухмыльнулся и подтянулся еще пять раз. Питание… ну, с питанием было сложнее. Овсянка по утрам — это ладно, к ней он почти привык. Но когда Максим прислал список продуктов с пометками «белок», «медленные углеводы», «минимум жирного» и «Саш, я серьезно, не жарь котлеты в третий раз», Саша сперва хотел возмутиться. Но потом подумал — и перестал жарить котлеты. Совсем. Перешел на куриную грудку, овощи и творог. Пару раз звонил маме — уточнял, как запекать рыбу так, чтобы она не разваливалась. Мама, кажется, начала подозревать, что у сына кто-то появился. Саша не отрицал. Не пил. Вообще. Даже пива. Даже когда Леха приносил. Леха говорил «ты святой», но пиво выпивал сам, не жалуясь. Не курил — хотя в первые дни после сборов хотелось, особенно по вечерам, когда мысли крутились вокруг Максима и хотелось чем-то занять руки. Саша держался. Со «светлым образом» было тяжелее всего. Этот пункт звучал как шутка — но Саша, к своему стыду (или счастью?), воспринял его буквально. Максим снился. Почти каждую ночь. В самых разных вариациях: в облегающем черном костюме с того самого первого видео, в своей тренерской водолазке, в лосинах на льду, в мятых простынях узкой койки. А когда не снился — Саша пересматривал старые записи его выступлений. Те самые, которые когда-то нашел Димон и показывал команде под смешки. Теперь Саша смотрел их один. Без свидетелей. Но к концу второй недели он знал твердо: он готов. Сборы у Максима закончились вчера — Юлька прислала короткое «все, едем домой, дракон устал, но доволен». Сегодня Максим возвращался в город. И Саша собирался продемонстрировать результаты. По всем пунктам. И даже сдать нормативы. Он сходил в парикмахерскую, выровнял запущенную бороду — не потому что Леха сказал, что он на бомжа похож, а потому что душа просила. Прибрался в квартире — без фанатизма, но достаточно, чтобы Максим не запнулся о гантель. И стал ждать. Звонок в дверь раздался в восемь. Саша открыл — и на пороге стоял Заусалин. Загорелый, чуть похудевший, с сумкой через плечо и все тем же сканирующим взглядом. — Рагулин, — сказал он. — Максим. Они замерли друг напротив друга. Саша стоял в коридоре, руки по швам, и чувствовал себя как на экзамене. Перед самым строгим тренером. — Ну, — сказал Максим, оглядывая его, — докладывай. — Не пил. Вообще. Ни капли. — Зачет. — Не курил. Ни разу. Даже когда Леха приносил сигареты на спор. — Зачет. Дальше. — Питание. Овсянка по утрам. Куриная грудка, овощи, творог. Котлеты не жарил. Рыбу запекал три раза — один раз развалилась, но я съел. Мама посоветовала фольгу. С фольгой лучше. Максим чуть усмехнулся: — Зачет. Бег? — Каждое утро. Три километра. Иногда четыре. — Саша чуть запнулся. — Я еще отжимания добавил. И пресс. И подтягивания. На турнике. Чего мышцам пропадать. — Молодец, — Максим смотрел на него с тем самым оценивающим прищуром. — Растяжка? — Каждый вечер. Почти. Я стал доставать до носков. Раньше не доставал. — Покажешь. — Покажу. — Отчетность была каждый вечер. Пропусков нет, — Максим кивнул каким-то своим мыслям. — А шестой пункт? Саша моргнул: — Какой шестой? — Про светлый образ, — сказал Максим спокойно. Саша покраснел. Уши предательски загорелись. — Я… ну… это… — Без фанатизма, Саш. Я же говорил. — Я… — Саша покраснел еще гуще. — Я не фанатировал. Максим помолчал. Потом шагнул ближе — так близко, что Саша почувствовал запах его одеколона, тот самый, горьковатый — и сказал вполголоса: — Вот этот пункт мы проверим отдельно. Позже. Лично. А пока… Он положил ладонь Саше на грудь — туда, где под футболкой колотилось сердце: — Зачет. По всем пунктам. Ты молодец, Саш. Саша выдохнул. Он не знал, что чувствовал сейчас — гордость, облегчение или дикое, неуемное желание немедленно приступить к проверке шестого пункта. Наверное, все сразу. — Я старался, — сказал он. — Я вижу, — Максим чуть улыбнулся. — А теперь — чай. И ты мне расскажешь все, что не вошло в отчеты. — А что не вошло? — Например, сколько раз ты пересматривал мои старые выступления. Саша снова покраснел: — Откуда ты… — Ты в одном из отчетов сказал «смотрел видео для мотивации». Я тебя знаю, Рагулин. Это была не мотивация. Я прав? — Ты… да. Но это — для… для техники! — Вот про технику и расскажешь, — Максим взял его за руку и потянул на кухню. — Поподробнее. Чай вскипел? — Еще нет. — Значит, вскипит. И ты расскажешь. И Саша пошел. Потому что спорить с Заусалиным было бесполезно. Да и не хотелось. Вечер обещал быть долгим. И шестой пункт, кажется, тоже проверят. Лично. Без отчетов.

***

Чай они пили недолго. Кружки остыли на столе, чайник так и не выключили — он щелкнул где-то на середине разговора и затих. Никто не обратил внимания. Потому что Саша смотрел на Максима. Максим смотрел на Сашу. И между ними висело две недели разлуки — плотное, густое, как летний воздух перед грозой, — бесконечные дни в ссоре, полторы недели отчетов в девять вечера, пробежек по пустым улицам и снов, которые заканчивались слишком рано. — Значит так, — сказал Максим, отставляя чашку с чаем, которую он так и не допил, потому что Саша смотрел на него слишком пристально, слишком голодно, слишком «я ждал тебя все эти чертовы дни». — Сольную программу ты, судя по отчетам, освоил. — Освоил. — Парный зачет сложнее. Тут важна синхронность. Взаимодействие. Умение чувствовать партнера. Ты готов? — Я две недели только этим и занимался, — честно ответил Саша. — Чем — этим? — Чувствовал партнера. Заочно. Максим приподнял бровь. Но комментировать не стал. Вместо этого он поднялся, подошел к Саше — медленно, как на льду, когда отрабатывают обязательную программу. Положил ладонь ему на плечо. Потом на шею — туда, где бился пульс. — Тогда показывай, — сказал Максим, — чему научился. И Саша показал. Сперва осторожно — он помнил: Максим только с дороги, уставший. Но Максим не был уставшим — Максим был голодным. Две недели на сборах с пигалицами, которые носились по коридорам, стучали в дверь тренерской (Юлька, конечно, научилась стучать, но все равно!), могли ворваться в любой момент с криком «а у Петровой колено болит!» или «а Сомова опять вращение сорвала!». Две недели без минуты тишины. Две недели без возможности побыть наедине с собой — или с мыслями о Саше. В душевую, конечно, не врывались — но Максим никогда не был поклонником душевых. В тренерскую стучали. В номер ломились. Всегда. Даже ночью. Даже когда табличка «не беспокоить» висела криво, но заметно. Один раз он попытался — заперся, честно попытался вспомнить Сашины руки, Сашины губы, Сашин голос, — но на середине процесса в дверь забарабанила Петрова: «Максим Анатольевич, там Сомова упала!» Сомова, как выяснилось, просто споткнулась о коврик. Коврик, мать его! В коридоре. Это не было экстренной ситуацией. Но настроение было убито напрочь. И штаны опять пришлось натягивать в спешке — а они, как назло, сидели теснее, чем следовало бы. В общем, две недели воздержания — это много. Даже для такого собранного человека, как Максим Заусалин. Он скучал. Дико, невыносимо, до зубного скрежета. Но вслух не говорил — не умел. Зато теперь показывал. Каждым поцелуем, каждой лаской. Саша отвечал — жадно, горячо, как человек, который две недели держался и теперь наконец-то может не сдерживаться. Он не был нежным, как в ту ночь на сборах, когда Максим рассказывал про Алину и казался хрупким. Сегодня он был уверенным, сильным, голодным. Таким, каким Максим его полюбил — на льду, на соревнованиях, в битве. Только теперь эта битва была на двоих. — Саш, — выдохнул Максим. — Техника… действительно… — Я же говорил, — прохрипел Саша. — Я старался. — Старался… — Максим зажмурился. — Хорошо. Зачет. На этом тренерские комментарии закончились. Вообще. Ни одного «центр тяжести», ни одного «выше ногу», ни одного «над техникой работать». Потому что в этот раз было не нужно. Саша справлялся сам. Парный зачет шел на золото. Без единого замечания тренера. Потом, когда все закончилось — в первый раз, потом во второй, а потом еще немного, потому что «я две недели ждал, дай мне эти две недели наверстать», — они лежали в темноте. Окна были открыты, пахло близящимся августом. Саша обнимал Максима поперек живота и дышал ему в плечо. — Ну как? — спросил он наконец. — Нормативы? Максим повернул голову. Усмехнулся — той самой, теплой усмешкой, которую видели только Саша и, кажется, Юлька. — Пять баллов, — сказал он. — За технику. За артистизм. За выносливость. Но… — Что «но»? — Над поддержками еще работать, — Максим чуть улыбнулся. — Но это позже. Завтра. Или послезавтра. — Послезавтра, — согласился Саша. — Мне нужно восстановиться. У меня партнер слишком требовательный. — Я не требовательный. Я профессиональный. — Я заметил. Саша притянул его ближе, уткнулся носом в макушку и закрыл глаза. Вечерняя прохлада мешалась в воздухе с запахом старого кирпича, остывшего чая, и чем-то еще — кажется их собственным запахом. И это было лучше любого золота. Даже олимпийского. — Максим. У меня еще был седьмой пункт. Я его сам придумал. Заусалин лениво приоткрыл один глаз. — Не дрочить на твой светлый образ. Вообще. Потому что оригинал лучше. Максим фыркнул: — Это не пункт. Это констатация факта. Но за старание — дополнительный балл. — К зачету? — К зачету. Спи. И Саша заснул. А Максим еще долго лежал без сна, глядя на разбегающиеся по стенам желтые полосы от фонаря и думая о том, что его хоккеист — его Саша — сдал все нормативы. Даже те, которых не было в списке. И это, наверное, любовь. Но вслух он этого не сказал. Потому что слова — для отчетов. А то, что было между ними не вписывается ни в один отчет.

***

До начала сезона оставалось три недели. Три недели безо льда, без обязательных разминок в семь утра, без Петровича, который орет матом с редким вкраплением цензурных слов, и без пигалиц, что носятся по коридорам и стучат в дверь тренерской. Максим, впервые за несколько лет, разрешил себе отдых. Настоящий. С выключенным планшетом (ну, почти), с отложенными методичками и с твердым намерением немного полениться. Одним прекрасным утром он — внезапно для самого себя — принял решение пожить у Саши до начала сезона. Не потому что у него не было своей квартиры — была, и очень даже приличная. А потому что Сашина квартира, при всем ее бардаке, скрипучем диване и обоях, помнящих перестройку, стала вдруг тем местом, куда хотелось возвращаться. И Саша, огромный, бородатый, все еще немного неуклюжий, был тем человеком, с которым хотелось просыпаться. Даже если он храпел. — Я поживу у тебя, — сказал он попивая кофе. Не спросил. Поставил перед фактом. Саша, который в этот момент жарил на сковородке омлет (по рецепту Максима, без масла, с овощами), чуть не выронил лопатку: — Совсем? — До начала сезона. Если ты не против. — Я… нет. Не против. Я рад. Максим кивнул. Так началась их совместная жизнь. Быт оказался странным. Не плохим — именно странным. Как будто два одиночества, привыкшие каждый к своей берлоге, вдруг решили свить общее гнездо. Саша, который годами жил один и привык к творческому беспорядку, теперь старался вешать куртки на вешалку и не оставлять крошки на столе. Максим, привыкший к аскетичной чистоте, учился терпеть Сашины гантели в неожиданных местах и его систематические провалы в памяти касательно покупки молока. А Рагулин действительно забывал. Стабильно. Раз в два дня. Максим, обнаружив пустой пакет в холодильнике, закатывал глаза, брал ключи и шел в магазин. Саша оправдывался: «Я хоккеист, у меня сотрясений больше, чем у тебя медалей». Максим отвечал: «Это — не оправдание. В следующий раз — записывай». Саша обещал исправиться. И снова забывал. Они готовили вместе. Саша, наученный горьким опытом горелых котлет, теперь больше стоял на подхвате: чистил овощи, мешал соус, подавал соль. Максим руководил процессом — как на тренировке, только без крика. Иногда они спорили о том, сколько варить макароны. Саша считал, что «до готовности». Максим считал, что «аль денте, Саш, аль денте, это не просто слово, это состояние». Макароны в итоге варил Максим. Саша не спорил — он уже понял, что в кулинарии, как и в фигурном катании, у Максима опыта больше. Леха, конечно, все испортил. Вернее — чуть не испортил. Он привык, что у Саши можно появляться в любое время со своим ключом, пивом и рыбкой. И когда он в очередной раз открыл дверь без стука, то застал картину, к которой был морально не готов. Саша сидел на диване. Максим сидел на Саше. И судя по тому куда лезли Сашины руки, это был не «парный зачет» в полном смысле слова, но процесс явно шел к тому. — БЛЯДЬ! — заорал Леха, роняя пакет с пивом. — У вас что, табличку вешать?! «Не входить, идет аттестация»?! — Кривов!!! — рявкнул Максим, скатываясь с Саши с грацией, которой позавидовал бы любой представитель кошачьих. — У тебя что, ключ от всех дверей в этом городе?! — Только от этой! — Леха пятился к выходу, закрывая глаза рукой. — Все, я ушел! У меня травма! — Какая травма?! — крикнул Саша ему вслед. — Моральная! — донеслось из-за двери. — Сначала Юлька, теперь я! Кривовы будут требовать компенсацию! Наклейками! И булками! Дверь хлопнула. Саша посмотрел на Максима. Максим посмотрел на Сашу. И оба — не сговариваясь — заржали. — У него теперь правда травма, — отсмеявшись, сказал Саша. — Юлька нас видела, теперь Леха. На роду у Рагулиных написано наносить моральные травмы Кривовым. — Бедные Кривовы, — согласился Максим. — Но дверь теперь запираем. На щеколду. Даже когда просто чай пьем. — Договорились. Гуляли они часто. Без коньков. Без льда. Просто шли — по городу, без цели, без маршрута. Со стороны — два товарища. Два мужика. Один в футболке, другой в легкой рубашке. Идут, разговаривают, иногда замолкают. Россия, ничего не попишешь — за ручку не возьмешься, как-то не принято. Но Саша то и дело касался Максимова локтя — будто невзначай. А Максим то и дело поправлял Саше воротник — будто тот сам не мог. Обычное дело. Россия, август. Говорили обо всем. Саша рассказывал про детство, про батю, который когда-то учил его забивать шайбы в самодельные ворота во дворе. Максим — про первые соревнования, травмы и шрам на своей щеке (Саша теперь знал наверняка, что в юниорах Максим выступал и в паре, но партнерша оказалась «стервозной кобылой», и Максим ушел в одиночное). Обсуждали кино, которое так и не посмотрели, и книги, которые Максим читал, а Саша обещал прочитать («Обязательно, Макс, вот прям на следующей неделе»). Строили планы на сезон и спорили, кто первый встанет к плите. В один из таких вечеров они проходили мимо макдональдса. И увидели Юльку. Мелкая сидела за столиком у окна в окружении стайки товарок — Сомова, Петрова, еще кто-то из младшей группы. На столе громоздились картошка, бургеры, коктейли и что-то явно запрещенное спортивной диетой. Девчонки галдели, смеялись, перебивали друг друга и явно наслаждались последними днями свободы. Через неделю — школа, потом — сезон, каток, тренировки до седьмого пота. А сейчас — каникулы. И дракон в отпуске. Дракон в отпуске, впрочем, стоял на тротуаре и смотрел на это безобразие сквозь стекло. Желваки на скулах заходили. — Это что такое? — спросил Максим ледяным тоном. — Картошка фри? Бургеры? Коктейли? Ты видишь? — Вижу, — сказал Саша. — Это же… это же быстрые углеводы. Трансжиры. Сахар. У Петровой через месяц взрослые соревнования, у нее в программе тройной прыжок, а она бургер?! — Максим… — Я им что говорил про питание? Я им список давал! На два листа! С таблицей! — Макс… — И мороженое! Ты видишь — три порции мороженого! А потом Петрова будет жаловаться, что вращение не идет! Конечно, оно не идет, когда ты… — Макс, — повторил Саша и взял его за руку. Прямо посреди улицы. — Перестань. Максим осекся. Посмотрел на их сомкнутые руки, потом на Сашу. — У них каникулы, — сказал Рагулин. — У тебя отпуск. — Но они… — Они отдыхают. Ты сам говорил — спортсменам нужен отдых. Иначе выгорание. Вот и дай им отдохнуть. Они отпахали сборы. Ты их гонял так, что они рыдали. Они заслужили. Один вечер. Бургер. Картошку. Мороженое. — Три порции мороженого, — поправил Максим, но уже без огня. — Три порции. Подумаешь. Завтра отбегают. А сейчас — смотри: они счастливы. Ты — счастлив. Я — счастлив. Леха — счастлив, хотя у него травма. Все хорошо. Максим посмотрел на него. Потом на окно макдональдса. Потом снова на Сашу. И вдруг — выдохнул. — Ладно. Черт с ними. Пусть едят. — Вот и молодец. — Но если Петрова сорвет тройной… — Тогда ты ей устроишь. Но позже. А сейчас — отпуск. Максим еще раз посмотрел на окно. Юлька, которая, кажется, заметила их, прижалась носом к стеклу и сделала большие глаза. Потом — еще более большие, когда увидела, что ее тренер стоит на улице и смотрит. Она начала что-то шептать девчонкам, и те синхронно обернулись. Картошка замерла в воздухе. Бургеры были забыты. Коктейли перестали питься. Максим медленно, очень медленно кивнул. Девчонки за стеклом одновременно выдохнули. Юлька показала Саше большой палец. Максим сделал вид, что не заметил. — Пошли, — сказал он. — Пока я не передумал. И они пошли. Саша чуть улыбался. — Ты сейчас был очень грозный. Почти как на сборах. — Я всегда грозный. — Нет. Сейчас — почти. Но ты сдержался. Я горжусь. Заусалин фыркнул: — Не обольщайся. Завтра я позвоню родителям каждой и скажу, что бег по утрам у них теперь — два раза в день. В качестве компенсации. Саша засмеялся. Они свернули за угол, и макдональдс скрылся из виду. Вечер был теплый, августовский, с запахом тополей и приближающейся осени. — Хороший день, — сказал Саша. Максим не ответил. Только чуть крепче сжал Сашину руку. Просто на секунду. Пока никто не видел.

***

Последние дни отпуска текли медленно и лениво, как мед с ложки. Саша просыпался поздно — в девять, иногда в десять. Рядом, на соседней подушке, еще спал или уже читал Максим. Это зависело от настроения: если Максим спал — значит, ночью была «сдача нормативов». Если читал — значит, Саша вчера честно заслужил выходной. В обоих случаях Саша, просыпаясь, первым делом придвигался ближе и тыкался носом в плечо. Максим либо вздыхал «ты как медведь», либо молча приподнимал руку, пуская Сашу под бок. И то, и другое было хорошо. Готовили завтрак они по очереди. Саша совершенствовался в приготовлении омлета — тот уже не пригорал, и был почти воздушным. Максим варил кашу — овсяную, с ягодами, «потому что углеводы и клетчатка». Саша кашу терпел, но после нее обязательно съедал бутерброд с колбасой. Максим смотрел на это с молчаливым неодобрением, но замечаний не делал. Отпуск — значит отпуск. Днем они по устоявшейся гуляли, иногда заглядывая в приглянувшиеся магазины. Один раз они прошли мимо проката роликовых коньков в городском парке. Саша предложил взять пару и покататься — «ты же говорил про коньки и асфальт». Максим ответил «никаких коньков. Я в отпуске» и потащил Сашу дальше, в сторону кофейни. Саша смеялся и не сопротивлялся. Вечерами они смотрели кино. Точнее — пытались. Потому что на двадцать пятой минуте Саша обычно начинал целовать Максима в шею. На тридцатой Максим говорил «ты опять». На тридцать пятой кино ставилось на паузу. К финалу они добирались редко, но никто не жаловался. Мелкие ссоры, конечно, были. Куда без них. Во-первых, подушка. Максим спал на двух подушках, Саша — на одной, и каждую ночь одна подушка таинственным образом мигрировала на Сашину половину кровати. Максим утверждал, что это Саша крадет ее во сне. Саша утверждал, что подушка сама. Подушка молчала. Во-вторых, носки. Саша разбрасывал носки везде: у дивана, у кровати, в коридоре, один раз — на кухонном столе (как?!). Максим, приученный годами спортивной дисциплины, находил это варварством. Саша честно пытался исправиться, но носки все равно оказывались в неположенных местах — словно жили своей жизнью. В итоге Максим просто купил корзину для белья и поставил ее ровно в том углу, куда Саша обычно целился, но не попадал. Попадать стал чаще. Но не всегда. В-третьих, гантеля. Старая, отцовская, теперь она стояла у дивана и мешала Максиму проходить. Максим трижды просил ее убрать. Саша трижды обещал. Гантеля осталась на месте. В конце концов Максим сам отнес ее в коридор — и на обратном пути запнулся о Сашины кроссовки. Кроссовки Саша убрал немедленно. Гантелю — нет. В-четвертых, чай. Саша заваривал его слишком крепким. Максим — слишком слабым. В итоге они договорились, что чай заваривает тот, кто первым встал к чайнику, а второй пьет молча. Обычно первым вставал Максим. Саша пил молча — но потом тайком доливал заварки. Максим делал вид, что не замечает. В-пятых, Леха. Леха, наученный горьким опытом, больше не заходил без предупреждения. Почти. Он честно звонил, честно предупреждал, честно договаривался о визите. Но именно в тот день, когда Саша и Максим решили, что безопасность — превыше всего, и дверь запирать не обязательно, Леха решил сделать другу сюрприз. Он открыл дверь своим ключом — очень тихо, очень осторожно, — прошел в коридор и замер. Из гостиной доносились звуки. Характерные. Ритмичные. С очень знакомым скрипом дивана — метроном, блядь, метроном, он теперь до конца жизни будет вздрагивать от этого скрипа! Леха попятился. Наступил на гантелю. Гантеля предательски звякнула. Скрип стих. — Кривов!!! — раздалось из гостиной. — Я тебе что говорил?! — Я звоню! Честно! — заорал Леха, пятясь к выходу. — Я звоню, вы не берете!!! Я хотел сюрприз! Я не хотел ЭТОГО!!! — ЗВОНИТЬ НАДО!!! — Я ЗВОНИЛ!!! — НАДО ДОЗВАНИВАТЬСЯ!!! Леха вылетел в подъезд. Дверь захлопнулась. Саша, лежа на диване, закрыл лицо ладонями. Максим, сидя на нем верхом, тяжело дышал — но не от страсти, а от ярости: — Третий раз. Третий, Саш. Твои Кривовы — это кара небесная. — Они не мои. Они сами. — Юлька нас видела. Теперь Леха — дважды. У них это семейное? Травма на травме? — Похоже на то, — вздохнул Саша. — Я же говорю — на роду написано. Максим слез с него, сел рядом и потер переносицу: — Все. Завтра же меняем замок. Или покупаем табличку. «Идет аттестация». Или «Не входить: Рагулин сдает нормативы». — Или «Осторожно: злой Заусалин», — предложил Саша. — И это тоже, — Максим вдруг усмехнулся. — Но скрип дивана он теперь до смерти не забудет. Это будет его личный кошмар. — Он мне уже прислал сообщение. — Саша показал телефон. На экране горело: «ВЫ МНЕ ДОЛЖНЫ МОРАЛЬНУЮ КОМПЕНСАЦИЮ. ОБА. Я ТРЕБУЮ ПИВА. ЯЩИК.» Максим фыркнул и покачал головой: — Ответь ему. Пива не будет. Будет чай. И пусть скажет спасибо, что не тренировка на льду. — А тренировка на льду — это угроза? — Это обещание. Для всех Кривовых. Включая Юльку. Пусть готовятся. Саша засмеялся. Максим лег обратно, накрылся простыней и вздохнул: — Три дня до сезона. — Три, — подтвердил Саша. — Ты готов? — К сезону — да. К тому, что мы больше не будем просыпаться в десять, — нет. — Я тоже. — Максим помолчал. — Но у нас еще есть сегодня. И завтра. И послезавтра. — Тогда давай их потратим правильно, — Саша подполз ближе. — Рагулин, — Максим скептически поглядел на Сашины маневры. — Твой Кривов все настроение испортил. Саша усмехнулся: — Ну это дело поправимое, — и нырнул под простыню.

***

Мама позвонила в субботу утром. Саша как раз пытался доказать Максиму, что овсянка без сахара — это не еда, а наказание, и что одна ложка меда никого не убила. — Сашенька, — сказала мама тем самым тоном, которым обычно начинались серьезные разговоры, — у тебя все хорошо? Ты когда в гости приедешь? Я тебя сто лет не видела… — Мам, я… — Саша замялся, глядя в стену. — Все нормально. Приеду — хоть завтра. — Завтра это хорошо, — согласилась мама. — И обязательно приводи с собой ту, для которой про рыбу спрашивал. Саша замер с ложкой в руке. Максим, сидевший напротив, мгновенно считал его состояние и вопросительно поднял бровь. — Ну… хорошо..? — выдавил из себя Рагулин. В трубке повисла пауза — та самая, многозначительная, наполненная материнским чутьем, которое безошибочно улавливает подтекст. — Сашенька, ты что-то не договариваешь… — Мам… — Саша покосился на Максима, — в общем, сама увидишь. Это сюрприз. — Сюрприз, — повторила мама тоном, каким обычно говорят «я все поняла, но сделаю вид, что верю». — Хорошо, Сашенька. Приезжайте. Я пирог испеку. Твой любимый, с капустой. Девушка-то пироги ест? — Ест, — сказал Саша и чуть не застонал, потому что представил, как Максим Анатольевич Заусалин, человек-режим, человек-«белок-и-овощи», будет есть пирог с капустой. — Мам, все, мне бежать надо. Завтра увидимся. Он повесил трубку и уставился на Максима. — Ты вообще пироги ешь? — Ем, — спокойно ответил Максим. — В разумных пределах. — С капустой? — Предпочитаю с мясом. А о чем собственно речь? Рагулин набрал в грудь побольше воздуха, как перед буллитом: — Мама хочет познакомиться. С тобой, — выпалил и тут же сдулся: — Ну, с тем, с кем я рыбу запекаю. — Она знает, что я мужчина? — Нет. Я не говорил. По телефону такое не говорят. Я хотел лично. Глаза в глаза. Максим помолчал. Потом кивнул: — Правильно. Лично — лучше. Так когда мы едем? — Завтра, — уныло выдохнул Саша и только спустя мгновение осознал смысл, произнесенных Заусалиным слов. Не «Ты едешь», а «мы». — Ты… ты точно хочешь? Я могу один. Объяснить. Рассказать. Чтобы ты не… — Саш, — Максим посмотрел на него тем самым взглядом, от которого у Рагулина когда-то отваливалась жопа, — если уж держать оборону перед твоей мамой, то вместе. Про нас с тобой знает вся твоя команда плюс Сухов. Мама — следующий уровень. — Ты сравнил мою маму с финальным боссом? — Я сравнил твою маму с человеком, которого я должен уважать. И которому я должен понравиться. Это важно. Для тебя. Значит, для меня. Саша открыл рот. Закрыл. Потом улыбнулся — той самой идиотской улыбкой, которая так нравилась Максиму, но он бы в этом никогда не признался: — Ты невозможный. — Я в курсе.

***

Дом, где вырос Саша, стоял на окраине — старая пятиэтажка, те самые ебеня, куда хоккейный автобус после побед даже не заезжал. Во дворе росли те же тополя, между которых когда-то ютились самодельные ворота. Саша помнил каждую выбоину в асфальте, каждую покосившуюся скамейку. А вот Максим смотрел на все это с любопытством натуралиста, попавшего в новую экосистему. — Здесь ты вырос? — спросил он. — Здесь, — подтвердил Саша, паркуя машину. — Вон то окно на втором этаже — моя комната. Батя ворота вон там ставил. Я шайбу однажды соседям в форточку загнал, вот воплей то было… Максим хмыкнул. Саша заглушил мотор и вдруг замер, глядя на окна. В кухне горел свет. Саша откровенно волновался. Не так, как перед финалом, — скорее, как перед серьезным разговором с Петровичем. Вроде бы ничего страшного, а коленки все равно подрагивают. — Волнуешься? — спросил Максим. — Да. А ты? — Нет, — Максим чуть усмехнулся. — Мне не привыкать. Я тренер, Саш. Я каждый день волнуюсь, чтобы мои пигалицы не разбились на льду. Знакомство с мамой — это, знаешь ли, не тройной тулуп. — Моя мама страшнее тройного тулупа. — Учту. Дверь открыла мама — невысокая, круглолицая, с Сашиными глазами. Наталья Николаевна. Бывшая повариха заводской столовой, женщина, которая растила сына одна после смерти мужа и до сих пор считала, что хоккей — слишком грубый спорт, но на матчи, если Саша приглашал, ездила исправно. Она обняла Сашу, расцеловала в обе щеки, отстранилась, оглядела: — Похудел. Тебя что, не кормят? — Кормят, мам. Еще как. — Ну проходите-проходите! А где же… — она осеклась, увидев Максима, и Саша увидел, как ее глаза слегка расширились. — Молодой человек, вы мне кого-то напоминаете… — Максим Заусалин, — представился Максим и вежливо кивнул. — Тренер по фигурному катанию. Повисла пауза. Длинная. Очень длинная. — Заусалин, — повторила она медленно. — Как фигурист? Максим Заусалин? Который в юниорах… который на чемпионате области в 2016-м… который с травмой откатал показательное так, что зал рыдал? Максим моргнул. Такого он явно не ожидал: — Вы… следили за фигурным катанием? — Я… — Наталья Николаевна вдруг залилась краской. До кончиков ушей. Прямо как Саша. — Ну… иногда. Самую малость. Когда Сашин отец не видел. — Мам! — Саша уставился на нее. — Ты смотрела фигурное катание?! — А что такого?! — тут же ощетинилась мать. — Красивый спорт. Эстетичный. Не то что ваш хоккей — клюшками машут, друг друга по бортам возят. Я, между прочим, за Максимом Анатольевичем следила, когда он еще в юниорах катался! Такой мальчик хороший был, такая пластика, такие прыжки… Саша открыл рот. Закрыл. И повернулся к Максиму с выражением человека, чья картина мира только что треснула пополам: — Моя мать — твоя фанатка?! Максим, кажется, сам был слегка ошарашен, но держался отлично: — Я польщен, Наталья Николаевна. — Да что ж мы в дверях стоим! — спохватилась мама. — Проходите! Максим, вы какое варенье любите? У меня вишневое есть, и смородиновое, и… И она утащила Максима на кухню. Саша остался стоять в прихожей и тупо смотрел им вслед. Его мать только что проигнорировала его — родного сына — ради тренера по фигурному катанию. Это был какой-то новый, неизведанный уровень абсурда. — Саша! — донеслось из кухни. — Ты идешь или так и будешь в коридоре стоять?! — Иду, — буркнул Рагулин и поплелся на кухню. За столом он сидел и смотрел, как мама, раскрасневшаяся и счастливая, подкладывает Максиму пирог. Пирог был действительно с капустой — Сашин любимый. Но сегодня Саше пирога, кажется, не доставалось. — А помните, вы на чемпионате Европы в две тысячи семнадцатом упали? — говорила Наталья Николаевна. — Я так переживала! Думала — все, травма, больше не выйдет. А вы через три минуты встали и еще лучше откатали! У меня аж сердце защемило! — Тройной аксель тогда сорвал. Недокрут, — кивнул Максим. — Я слишком рано пошел на прыжок. Но спасибо. — Вы такой молодец! Саш, ты слышишь? Человек с травмой на лед вышел! А ты мне в прошлом году с растяжением ныл! — Я не ныл, — обиженно сказал Саша. — Я просто сказал, что голеностоп побаливает. — Вот Максим Анатольевич с переломом бы не жаловался! — Связки, вообще-то, — уточнил Заусалин. — Тем более! Связки — это хуже перелома! Саша положил вилку и страдальчески возвел глаза к потолку. Максим, сволочь такая, улыбался. Не язвительно — искренне. Ему, кажется, нравилась эта женщина, которая помнила его давно забытые прокаты лучше, чем некоторые федерационные чиновники. А маме нравился Максим. И это было хорошо — просто Саша еще не понял, как к этому относиться. — А костюм! Черный с серебром! Вы в нем были как принц… — Мам, — прервал Саша, — ты Максиму еще в альбом вклей. — У меня есть альбом! — Мама просияла. — Хотите посмотреть? — Нет! — Саша вскочил. — То есть… Максим не хочет. — Я хочу, — сказал Максим. Саша рухнул обратно на стул. Мама убежала за альбомом. Максим наклонился к Саше: — Ты ее ревнуешь? — Она тебя сейчас усыновит, — Саша мрачно посмотрел на него. — А меня — из квартиры выпишет. Ты — «хороший мальчик», «принц». А я что? Я просто сын. — Ты — мой человек. А я — ее любимый фигурист. Это разные категории, — Максим чуть улыбнулся. — Но если хочешь, я могу уйти в закат. — Не смей. Она расстроится. — Вот именно. Мама вернулась с альбомом. Они листали его весь следующий час — Максим комментировал старые фотографии, мама ахала, Саша сидел рядом и смотрел на них. Он не знал, что чувствует: ревность? Гордость? Все сразу. И наверное первое все же пересилило, потому что Саша наконец выпалил: — Мам. Мы с Максимом не просто друзья. Мы… мы вместе — в смысле… ну, как ты с батей была. До того как… В общем, вместе. В знак подтверждения своих слов он даже схватил Заусалина за руку. Хотя для подтверждения, это он конечно погорячился, скорее для поддержки. Повисла пауза. Мама смотрела на него, и Саша видел, как в ее глазах проносится целая жизнь: детский сад, хоккейная секция, бесконечные травмы, девочки, которые не задерживались, пьяный звонок, когда он плакал в трубку, а она слушала и ничего не могла сделать. И вот теперь — ее взрослый сын держит за руку не девушку, а мужчину. Знаменитого фигуриста. Про которого она когда-то думала «ах, какой хороший мальчик». Она перевела взгляд на Максима. — Это правда? — спросила она. — Правда, — ответил Максим. — Наталья Николаевна, я понимаю, что все это неожиданно. И я не тот, кого вы, возможно, хотели бы видеть рядом с вашим сыном. Но я его люблю. И я о нем позабочусь. Даже если он храпит и забывает купить молоко. Саша поперхнулся воздухом: — Ты сейчас сказал «люблю»?! — Сказал, — спокойно подтвердил Заусалин. — При свидетелях. Фиксируй. — Я… ты… — Саша хватал ртом воздух. — Ты при моей маме! Ты ей! Раньше, чем мне! — Рагулин, я думал, ты в курсе. Мама, которая все это время молча смотрела то на одного, то на другого, вдруг рассмеялась — тихо, тепло, почти как Саша. — О, господи, — сказала она. — Вы прям как мы с Сашиным отцом. Он тоже все молчал, а я все ждала. А потом взял и брякнул при всех, на заводе: «Наташка выйдет за меня». И пошел. А я осталась стоять с открытым ртом. Как ты сейчас. Саша действительно сидел с открытым ртом. — И как давно вы… вместе? — Уже полгода, — глухо отозвался Саша. — Прости, что не сказал раньше. Я боялся. Наталья Николаевна молчала. Потом сняла очки, протерла их, снова надела. Посмотрела на сына долгим, изучающим взглядом: — Боялся? Ты? Ты, который на льду троих соперников раскидывал? — Мам, это другое. Там — лед. А тут — ты. — Дурак, — сказала она. — Ты у меня дурак, Саша. Ты думаешь, я не знала? Лицо у Рагулина вытянулось. — Что у тебя кто-то есть. Я ж тебя родила, Саш. Я тебя двадцать шесть лет знаю. Ты мне звонишь среди ночи, рыдаешь в трубку — простите, Максим, но он рыдал, — про то, что «меня бросили», «я мудак», «я все испортил». А потом звонишь и спрашиваешь, как запекать рыбу в фольге. Я думала, ты с ума сошел. А потом поняла: у тебя кто-то появился. Кто-то, ради кого ты готов учиться готовить. А еще котлеты! Ты у меня рецепт котлет спрашивал. — Котлеты я спалил. Дважды. Максим сказал — больше не надо. Мама перевела взгляд на Заусалина: — Правильно сказал. У него с готовкой вообще туго. Весь в отца, — Наталья Николаевна вздохнула. — Так значит полгода… Саша, ты полгода встречаешься с человеком, за чьей карьерой я следила двадцать лет, и ничего мне не говорил?! — Я не знал, что ты следила! — попытался оправдаться Саша. — Не знал он! — фыркнула мама. — Конечно, не знал. Вы с отцом в своем хоккее дальше шайбы ничего не видели. А я, между прочим, все его выступления на видак записывала! — Она повернулась к Максиму: — У меня где-то на антресолях кассеты лежат. Там даже с вашим прокатом в 2008 есть. Помните? Кажется, за первый юношеский. Вы еще тогда чуть не упали на двойном, но программу все равно вытянули на серебро. Максим моргнул. Он ожидал разного. Но того, что мама Саши помнит его падение в десятилетнем возрасте на двойном прыжке, он не ожидал. — Я… польщен, — сказал он. — Честно говоря, я тот прокат помню плохо. — А я хорошо помню! — оживилась Наталья Николаевна. — У вас еще костюм был синий с серебром. И музыка — Вивальди, «Зима». Вы так красиво дорожку откатали после неудачного приземления, что зал аплодировал стоя. Я тогда сказала: «Из этого мальчика выйдет толк». И ведь вышел! Саша вновь сидел с открытым ртом. Его мама, только что узнавшая, что сын встречается с мужчиной, обсуждала костюм этого мужчины и Вивальди. — Мам, — подал он голос. — Ты вообще слышала, что мы тут говорили? Про нас? — Я слышала, Сашенька, — Наталья Николаевна отставила чашку. — Ты сказал, что вы вместе. Как мы с твоим отцом. Я поняла. А теперь дай мне поговорить с человеком, которого я двадцать лет по телевизору смотрела и не чаяла когда-нибудь увидеть живьем! Она снова повернулась к Максиму, и Саша понял, что вечер перестал быть томным. Когда за окнами стемнело и они уже собирались уходить, мама обняла Сашу в прихожей и тихо сказала: — Хороший он. Настоящий. Я рада. — Я тоже, мам. Я тоже. А потом обняла Максима — и тот, к Сашиному изумлению, не напрягся, не замер, а вполне естественно обнял ее в ответ. — Максим Анатольевич, — сказала Наталья Николаевна. — Если он вас снова обидит — я ему лично уши надеру. — Мама! — А что? Я — мать. Я имею право! — А потом она добавила. Тихо, так чтобы слышал только Максим: — Он у меня, конечно, дурак, но вы берегите его. — Я берегу, — так же тихо ответил Максим. — Он бережет меня. У нас взаимозачет. Мама улыбнулась. Дверь за ней закрылась, на лестничной клетке пахло подъездом и самую малость мамкиными пирогами. Они спустились во двор. Желтели фонари. Тополя отбрасывали длинные путаные тени. Ветер срывал листья. Близилась осень. «Ласточка» завелась с третьей попытки и покатила по направлению к городу. За окнами мелькали чужие дома, чужие машины. Рагулин молчал. — Саш, — сказал Максим. — Твоя мама — единственный человек, который помнит мой прокат восьмого года лучше меня самого. Ты понимаешь, что это значит? — Что у меня в семье теперь два человека помешанных на фигурном катании? — Что у тебя в семье теперь два человека, которые тебя любят. И один из них — я. Саша замолчал. Потом, не отрывая взгляда от дороги, протянул руку и положил ее Максиму на колено. Тот не отстранился. Впереди был сезон. Тренировки. Соревнования. Пигалицы, которых Максим будет гонять до седьмого пота. Хоккеисты, которых Петрович будет крыть матом. Димон Корнеев, который наверняка попытается снова выеживаться. Леха с его дурацкими шутками и воображаемым попкорном. Юлька с ее шантажом и наклейками. Мама с ее пирогами и внезапной любовью к фигурному катанию. И много, много льда. Но все это — завтра. А сегодня Максим сидит рядом, Сашина рука лежит на его колене, и где-то позади остается старая пятиэтажка с тополями и самодельными воротами. Дом, в котором все только начиналось. И впереди — целая жизнь.