лед и пламень

Июль начался с того, что Саша окончательно расслабился. Нет, не в плохом смысле. В хорошем. В том самом, в каком расслабляется человек, переставший ждать подвоха. Он больше не вздрагивал, когда Максим поправлял ему осанку на катке — просто кивал и старался. Он больше не краснел до корней волос при одном взгляде Заусалина — ну, почти не краснел. Иногда. Он научился просыпаться в чужой постели без панической мысли «а вдруг мне это все приснилось». Он привык, что Максим — рядом. Что Максим — его. И где-то в этой уютной, обжитой безопасности у Саши включилось то, что включалось у него всегда, когда он переставал бояться: желание быть лучшим. Не просто «хорошим парнем». А самым. Единственным. Тем, о ком Максим скажет: «Вот с тобой — по-настоящему. Так, как ни с кем другим». Он же старался. Он же вон сколько всего сделал: и форумы эти ебучие читал, и ролями поменяться решился, и жопу свою, блядь, доверил — в прямом и переносном смысле (хотя тут грех было жаловаться). Он из кожи вон лез, чтобы соответствовать. И теперь ему нужно было подтверждение. Что все это — не зря. Что он особенный. Что Максим видит разницу. Все началось с безобидного, как Саше казалось, разговора. Собственно, как и большинство катастроф в Сашиной жизни. Они валялись на диване — не на скрипучем, а на нормальном, удобном диване в квартире Заусалина. Было поздно. Кондиционер тихо гудел. Саша, разморенный после хорошего секса, лениво перебирал пальцами волосы Максима и думал о том, как ему повезло. И от этой мысли — что повезло — было тепло и немного страшно. Потому что везение может кончиться. — Слушай, — сказал Саша, и голос прозвучал слишком громко в тишине, — а у тебя с другими так же было? Максим, до этого лежавший с закрытыми глазами, приоткрыл один: — В каком смысле — так же? — Ну… так, — Рагулин неуклюже обвел рукой пространство, будто это что-то объясняло. — Как у нас. Чтобы… ну, чтобы по-настоящему. В комнате повисла пауза. Не длинная — всего пара секунд. Но Саша, который за эти месяцы научился считывать Максимовы микрореакции, заметил: что-то едва уловимо изменилось. Будто тень пробежала по лицу. — Саш, — сказал Максим, и голос его был спокойным, почти ленивым, — зачем тебе это? — Интересно, — честно ответил Рагулин. Собственно — Я ж тебя знаю всего ничего. А ты… у тебя опыт. Мне просто хочется понять: у нас — это как у всех или… Он не договорил. Максим сел. Не резко — плавно, как всегда, — но что-то в этом движении заставило Сашу замереть. — Или — что? — спросил Заусалин. И тон был уже не ленивый. Тон был тренерский, оценивающий. Тот самый, каким он говорил «ты не так это делаешь». — Или что-то другое, — закончил Саша, чувствуя, как внутри зарождается глухое, неприятное беспокойство. — Я просто хочу знать. Это плохо? Заусалин помолчал. Потом поднялся — уже совсем по-деловому, — накинул футболку (Саша как-то подарил в приступе альтруизма, ну и потому что на ней был напечатан бандитской наружности кот в коньках) и направился на кухню. — Чаю хочешь? — спросил он от двери. И Саша понял: ответа не будет. Не сейчас. Может, вообще никогда. Следующие несколько дней все было… нормально. Почти. Заусалин не изменился — ни жестом, ни словом. Так же командовал на тренировках, так же варил по утрам кашу, так же стягивал с Саши одеяло, когда тот слишком долго нежился в кровати. Но Саша, однажды зацепившись за мысль, уже не мог остановиться. Он начал замечать вещи, которых не замечал раньше. Максим никогда не говорил «я тебя люблю» или хотя бы «ты мне нравишься». Саша говорил — правда, не словами, а делом: принести кофе, починить шкаф, подставить плечо. Но все же говорил. А Максим — нет. Максим никогда не рассказывал о прошлом — кроме того одного раза, про порванные лосины и бывших, которые не задерживались. Да и то — рассказал и замолчал. Как отрезал. Максим никогда не спрашивал: «А как у тебя? А что ты чувствуешь?» Он всегда будто знал наперед — считывал по лицу, по позе, по движению, — но никогда не спрашивал словами. И Саша, который еще неделю назад был уверен, что ему этого и не надо, вдруг понял, что надо. Очень надо. Потому что если Максим не говорит, то откуда Саше знать? Откуда ему знать, что он не просто «удобный партнер», не просто «старательный ученик», не просто «бревно с потенциалом»? Что он — тот самый? Единственный? Любимый? Он хотел это услышать. И потому, как дурак, полез снова. На этот раз все вышло гораздо хуже. Они сидели на кухне. Саша, помявшись для приличия, начал издалека — про то, что они уже сколько-то там месяцев вместе и что ему кажется, они так и не поговорили толком. Про них. Про то, куда все идет. Про то, что Саша чувствует — а Максим? Что чувствует Максим? — Тебе нужны слова? — спросил Заусалин, и в его голосе появился тот самый опасный холодок, который Саша слышал только раз — когда Максим отчитывал кого-то из юниорок за лень. — Мне нужно, чтобы ты не молчал! — сорвался Саша. — Ты всегда молчишь! Тебе хорошо — ты молчишь. Тебе плохо — ты молчишь. Я даже не знаю, есть ли между нами что-то или это просто удобно! — Если тебе что-то неудобно — скажи. Я не держу. — Да при чем тут «не держу»?! — Саша уже не мог остановиться. Он вскочил. Его несло, как на скорости, когда клюшка закусывает лед и уже неважно, кто перед тобой — свои или чужие. — Я не об удобствах, я о нас! Я тебе жопу свою доверил, понимаешь?! А ты мне даже не скажешь, что я для тебя значу! — А что ты хочешь услышать? — Максим сидел неподвижно, и только пальцы, сжимавшие чашку, чуть побелели. — Что ты лучший? Что с тобой у меня все по-другому? Что я без тебя жить не могу? Тебе нужны эти слова? — Мне нужна правда! — Правда? — Заусалин поднялся — и теперь они стояли друг напротив друга: высокий, напряженный Саша и собранный, ледяной Максим. — Правда в том, что ты не первый, кто начинает этот разговор. И не первый, кто заканчивает его одинаково. — В смысле? — В том смысле, Рагулин, что все через это проходят. Месяц, два, год. Сначала все устраивает. Потом начинается: «ты холодный», «ты молчишь», «ты не говоришь о чувствах». А потом человек уходит и хлопает дверью. Я это слышал. Много раз. Ты не оригинален. Саша открыл рот. Закрыл. Чувство было такое, будто ему только что дали под дых — не кулаком, а чем-то более острым. Словом. — Ты… ты меня сейчас сравнил с ними? — спросил он тихо. — С теми, кто уходил? — Ты сам начал сравнивать. — Я спросил про нас! Про то, что между нами! А ты меня — в один ряд с бывшими?! — Я не это сказал. — Ты именно это сказал! — Саша уже не контролировал голос. — Ты сказал, что я «не оригинален». Что я такой же, как все. Что мне через год надоест и я уйду. Ты даже не даешь мне шанса, Максим! Ты сразу записываешь меня в очередь на увольнение! — Я не записываю. Я просто знаю, чем это кончается. — Так узнай по-другому! — Саша схватил его за плечи — не грубо, но крепко. — Я не они! Я здесь, я с тобой, я не ухожу! Но ты, блядь, даже не пытаешься мне поверить! Ты просто ждешь, когда я оступлюсь, чтобы сказать: «Ну вот, я же говорил»! Максим молчал. И это молчание было хуже крика. Хуже оскорблений. Потому что в нем Саша прочитал ответ. Нет, не «ты прав». Скорее — «ты уже оступился». — Ты невыносим, — выдохнул Саша, отпуская его плечи. — Ты реально невыносим. С тобой невозможно. Ты замороженный. Ты… ты как стена. Ты вообще что-то чувствуешь или просто… тренируешь? Вот оно. Слова, которые Саша не хотел говорить, но которые вырвались сами — потому что было страшно, потому что где-то глубоко, под всей этой любовью, сидел маленький испуганный пацан, который боялся, что его не любят по-настоящему. Максим побледнел. Не покраснел — побледнел. И Саша, увидев это, вдруг осознал, что только что произошло. Но было поздно. — Вот как, — сказал Заусалин. Голос был ровный, спокойный, без единой трещины. — Что ж. Теперь ты тоже это сказал. Поздравляю. — Максим, я не… — Нет, — перебил он. — Все правильно. Я тренирую. Я холодный. Я эмоционально недоступный. Именно так. Я слышал это раньше. И знаешь что? Все, кто это говорил, оказались правы. Я не умею. Не научился. Не хочу учиться. И тебе я ничего не обещал. — Ты обещал мне кашу! — выкрикнул Саша с отчаянием. — Ты обещал, что мы попробуем! — Мы попробовали. Ты решил, что тебе нужно другое. Это нормально. Бывает. — Я не хочу другое! Я хочу тебя! Просто… блядь, живого! Говорящего! Чтобы ты сказал хоть раз — «Саша, ты мне нужен»! Это так сложно?! Максим посмотрел на него — и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то живое, теплое, даже растерянное. Но тут же погасло. Как свеча, которую задули. — Сложно, — сказал он тихо. — Для меня — сложно. Он взял со стола чашку, отнес в раковину. Вытер руки полотенцем — аккуратно, методично. Потом обернулся: — Дай мне ключи. — Что? — Ключи от моей квартиры. Свои — от твоей — я верну. — Максим, погоди… — Я не хочу продолжать этот разговор. Я не хочу быть тем, кто «эмоционально недоступен» для тебя. Я не хочу, чтобы ты через месяц снова завел эту тему и ушел. Лучше сейчас. Так будет проще. — Кому проще?! — Саша чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Тебе?! Или мне?! — Нам обоим, — Максим протянул руку. — Ключи. Рагулин смотрел на эту руку — и не мог заставить себя пошевелиться. Все, чего он хотел, — чтобы Максим сейчас сорвался. Закричал. Ударил. Сделал хоть что-то, что показало бы: ему не все равно. Но Максим стоял с протянутой рукой, спокойный, как ледяная глыба, и ждал. — Пожалуйста, — добавил он. И это «пожалуйста» добило Сашу окончательно. Он достал ключи из кармана — тот самый брелок, который Максим подарил ему месяц назад, смеясь: «Чтобы ты не терял, как все остальное». Положил на ладонь. Максим сжал пальцы, убрал ключи в карман и кивнул: — Спасибо. — И что теперь? — спросил Саша. Голос дрожал. — Теперь у тебя будет время подумать. Чего ты на самом деле хочешь. — Тебя я хочу! Тебя! Я уже подумал! — Этого мало, Саш. — Максим взял с вешалки куртку — легкую, летнюю, нелепую в такую жару. — Когда подумаешь еще — позвони. Или не звони. Как решишь. — А ты? Ты что будешь делать? — У меня через пять дней сборы. Юниорки. Ледовый лагерь в Верхней Салде. Две недели. — Ты уедешь?! И даже не попрощаешься?! — Мы уже попрощались, Рагулин. Он вышел. Дверь закрылась с тихим, мягким щелчком — не хлопнула. И от этого было еще хуже. Саша остался стоять в прихожей — в той самой, где когда-то Максим впервые его поцеловал. В той самой, где он сидел на корточках, трогая губы и не веря своему счастью. Тогда он думал: это лучшее, что со мной случилось. Теперь же: это конец.

***

Первые два дня Саша держался. Он убеждал себя, что прав. Он действительно для Максима старался — так почему Максим не может сделать ответный шаг? Почему не может сказать простых, человеческих слов? Это же не трудно. Это же нормально. А то, что Саша ляпнул про «эмоциональную недоступность» — ну, ляпнул и ляпнул. Правда же глаза колет. Если Максим обиделся — значит, это его проблемы, верно? Саша ходил по квартире, мысленно прокручивая разговор — и с каждым прокручиванием его правота становилась все очевиднее. Он просто спросил. Он хотел подтверждения. Что в этом такого? Почему нормальный человеческий вопрос — «ты меня любишь?» — вызвал такую реакцию? — Я для него все делаю, — бормотал он под нос, яростно домывая пол на кухне (почему-то в моменты стресса его стало тянуть на уборку). — Я доверился. Я открылся. Я дал ему… все. А он? Что он мне дал? Кроме инструкций? И тут же внутри просыпался другой голос — тихий, противный, — который напоминал: Максим дал ему гораздо больше. Принятие. Терпение. Себя — такого, какой есть. Но Саша затаптывал этот голос и злился дальше. На третий день он сочинил длинное сообщение. Там было все: и про «я для тебя», и про «ты не ценишь», и про «я думал, у нас по-настоящему». Потом подумал, что это слишком по-бабски и стер. Написал новое. Снова стер. Написал короткое: «Максим, давай поговорим». Но за полчаса бдения над экраном мобильника ничего не изменилось — не прочитано. В конце концов Рагулин просто швырнул телефон на диван и уставился в потолок. — Да пошел ты, — сказал Саша потолку. Потолок не ответил. На четвертый день он попытался дозвониться. Просто чтобы услышать голос. Просто чтобы сказать: «Максим, я дурак». Ответом были длинные гудки. Потом — «абонент временно недоступен». На пятый день он приехал к Максиму домой. Дверь не открыли. Ключей у него больше не было. Он сидел на лестничной клетке, прислонившись спиной к стене, и тупо смотрел на дверной глазок. Глазок был темный, пустой. Он уехал. Действительно уехал. Действительно не попрощался. Оставил Сашу одного. В городе, который вдруг стал пустым. В квартире, где все напоминало о Максиме: его кружка, его зарядка, его толстовка в шкафу. Саша сидел и смотрел на эти вещи, и внутри медленно, как вода сквозь треснувший лед, просачивалось понимание. Максим ушел. По-настоящему. А он, Саша, наговорил ему такого, что… Он снова и снова прокручивал в голове тот разговор. И впервые — не для того, чтобы доказать свою правоту, а чтобы услышать. Услышать, что Максим сказал на самом деле. «Я холодный. Я эмоционально недоступный. Я слышал это раньше». «Ты тоже это сказал. Поздравляю». Это не было обвинением. Это не было манипуляцией. Это была констатация факта. Максим — человек, которого бросали раз за разом, с одними и теми же словами. И когда Саша сказал ровно то же самое — просто иначе, — Максим не стал ждать. Он сделал первый шаг: ушел сам, чтобы не ждать, пока уйдут от него. — Блядь, — прошептал Саша. — Блядь, блядь, блядь. Он потянулся за телефоном — написать, позвонить, — но вспомнил: гудки. Максим не берет трубку. Максим на сборах. Максим, наверное, сейчас стоит у бортика и орет на Сомову, у которой снова захват не тот, — и даже не думает о Саше. И от этого было еще больнее. На шестой день Рагулин забухал. Не так, как раньше — пивка с пацанами после игры, пару стопок для расслабления. Нет. Он купил водки — много водки, — и сел на кухне, и начал планомерно, стакан за стаканом, заливать ту дыру, которая образовалась внутри. Где-то на середине бутылки ему стало легче. Он даже поржал над собой: надо же, Рагулин, здоровый мужик, развалился из-за того, что какой-то фигурист ему дверью хлопнул. К концу бутылки стало хуже. Потому что Максим был не «какой-то фигурист». Максим был… его. И дверью он хлопнул не просто так. А в голове, как заезженная пластинка, крутились одни и те же злые фразы: «Я же для него. Я ему поверил. А он…» А он — что? Не сказал «люблю»? Не дал Саше бумажку с печатью, которая подтверждала бы его исключительность? Ушел, потому что Саша ткнул его в самое больное — в то, что он «холодный», «недоступный», «не умеет любить»? В то самое, что он слышал от всех своих бывших и о чем Саша знал — знал же, Заусалин сам рассказывал! — и все равно ударил именно туда? Рагулин налил еще. Рука дрожала, водка проливалась мимо. Он тупо смотрел на лужу на столе и думал: вот так и у них. Было — и пролилось. А он даже не заметил, как. А потом, где-то на дне второй бутылки, его накрыло. Он вспомнил, как Максим смотрел на него в прихожей — когда целовал в первый раз. Как говорил: «Ты мой… человек». Как смеялся над горелыми котлетами и говорил «сойдет». Как поправлял ему шарф на парковке после игры — простой, незаметный жест, который говорил больше любых слов. Как улыбался — ему, Саше, — так, что юниорки решили, что у тренера инсульт. Максим не говорил «я тебя люблю». Но он показывал. Каждый божий день. Каждым жестом. Каждым взглядом. А Саша — Саша пришел и сказал: «Ты эмоционально недоступный». Он сам. Своими руками. Вынес тот самый приговор, которого Максим ждал с самого начала. Подтвердил: ты прав, ты не умеешь, ты сломанный, с тобой невозможно, я ухожу. И Максим — Максим, который привык, что от него уходят, — просто кивнул и ушел первым. Чтобы не ждать. Чтобы не надеяться. Чтобы не было больнее, чем обычно. — Идиот, — сказал Саша в потолок. — Ты идиот, Рагулин. Телефон лежал рядом — молчаливый, бесполезный. Он открыл чат с Максимом. Последнее сообщение — «Буду к восьми, поставь чайник» — было отправлено неделю назад. Тысячу лет назад. В другой жизни. Саша набрал: «Прости». Подумал. Стер. Набрал: «Я мудак». Подумал. Стер. Набрал длинное, пьяное, сбивчивое — и все равно стер. Потому что Максим все равно не прочитает. Потому что Максим ушел. И, может быть, правы были бывшие: он действительно не умеет любить. Или не хочет. Или и то, и другое. А он, Саша, — он умеет. Только толку от этого умения, если любить некого. Рагулин упал лицом в подушку и заснул — пьяный, несчастный, одинокий. Леха пришел на восьмой день. Пришел без звонка, без предупреждения. Открыл дверь своим ключом — у него был запасной, еще с тех времен, когда Саша терял свои и ночевал у Лехи на коврике, — вошел в квартиру, сморщил нос и присвистнул: — Ну и запах. Саня, ты что, сдох? — Почти, — донеслось хриплое с дивана. Рагулин лежал, укрытый пледом едва ли не с головой, и смотрел в потолок. На полу в живописном беспорядке стояла батарея пустых бутылок. Там же ютилась и пепельница, полная окурков, хотя Саша вроде как «редко». На люстре — на этот раз висела не рубашка — а Максимова толстовка. Видимо в назидание. — Понятно, — сказал Леха, оглядев поле боя. — Разведка доложила точно. Пиздец. Он прошел на кухню, — что-то отдаленно зазвенело, хлопул холодильник, — и вернулся с двумя банками пива и вяленой рыбкой. — Водку вылил, — сообщил он. — Пока не оклемаешься — только пиво. И рыбка. Ешь. — Не хочу. — Ешь, я сказал. — Леха сел на край дивана и бесцеремонно сдернул с Саши плед. — Рассказывай. — Чего рассказывать? — Все то, о чем ты мамке своей пьяный плакался, Рагула, — Леха усмехнулся. — Только на этот раз связно и с именами. А то тетя Наташа моей маман весь телефон оборвала, жалуясь на сыночку-корзиночку. Рагулин надуто засопел. Он не помнил, что звонил маме. Хотя с него бы сталось в слезах и соплях плакаться в мамкину юбку. И это, по его скромному мнению, было уже дно. Зато Саша помнил другое. Помнил, несмотря на дичайшее похмелье, с ясной и хирургической точностью — Максим ушел. — Нечего рассказывать, — буркнул Рагулин. — Бросил он меня. — Да ладно? — Леха сделал вид, что удивлен. — А я-то думаю, чего Максим Анатольич на сборах лютует так, что девчонки рыдают? Юлька звонит каждый день — говорит, тренер как зверь. Орет так, что стекла дрожат. Гоняет до обмороков. Петрова хочет из спорта уходить. Сомова ревела два часа. Мелкая говорит — такого даже перед соревнованиями не было. Саша поднял голову: — Он… что? — То. Лютует. Как раненый медведь. Уж не знаю, кто его так ранил, — Леха многозначительно посмотрел на Сашу, — но у меня есть одна версия. В общем, я сложил два и два: ты сидишь тут в синей яме, он там превратился в терминатора, и явно что-то произошло. Я прав? Саша промолчал. — Рагула, — Леха протянул ему банку пива, как микрофон, — давай как на духу. Что случилось? Саша рассказал. Сбивчиво, путано, через «я не знаю, с чего началось». Леха слушал, не перебивая. Когда Рагулин закончил — «я наговорил хуйни, он ушел, все кончено», — Леха задумчиво почесал конопатый нос и сказал: — Понятно. Оба дураки. — Спасибо, блядь, капитан Очевидность. — Пожалуйста, — Леха театрально поклонился. — Значит так, Саня. Я, конечно, все это время сидел с попкорном и получал удовольствие. Но сейчас — не тот случай. Сейчас я буду феей. Блядь. Крестной. — Кем?! — Феей-крестной. Как в сказке. Ты — Золушка. Точнее, Золушок. Ты проебал свое счастье и теперь сидишь в синей яме. А я, как твой лучший друг и по совместительству великий стратег, буду тебя из этой ямы вытаскивать. — Лех, я… — Молчи. — Леха легонько стукнул Рагулина по лбу банкой. — План такой. Ты едешь в эту ебучую Верхнюю Салду. Только без цирка, Сань. Без цветов. Без коней. Потому что если твой Максим узнает, что это я тебя надоумил, — он мне яйца открутит. А мамка моя внуков хочет. Приезжай тихо. Поговори. Скажи, что дурак. И слушай. Главное — слушай. Понял? Саша кивнул. — Вот и молодец. — Кривов открыл ему пиво. — А теперь пей. И, блядь, проветри наконец квартиру. А то соседи ментов вызовут…

***

Он приехал к вечеру следующего дня. База была старая, советской постройки, — такие Саша помнил по своим детским сборам. Дешевые обои, запах хлорки, гулкие коридоры. Пахло нагретым кирпичом, лесом и всем тем, чем может пахнуть даже убираемое дважды в день помещение полное подростков. На вахте сказали: «Заусалин? У себя, кажется. Но у них тренировка только кончилась, так что он, наверное, в тренерской». Саша минут десять искал тренерскую. Нашел по табличке на двери. Постучал. — Войдите. Максим сидел за столом, что-то записывал в планшет. Поднял голову — и замер. На лице не было ни злости, ни радости. Просто маска. Как на доске почета у спорткомплекса. Только без улыбок. — Рагулин, — сказал он ровно. — Какими судьбами? Саша стоял в дверях и не знал, куда девать руки: — Я приехал. Поговорить. — Я занят. — Я подожду. Максим посмотрел на него долгим взглядом. Потом отложил планшет: — Говори. Быстро. У меня через полчаса еще одна тренировка. — Я дурак, — выпалил Саша. — Я наговорил хуйни. Я сказал то, что говорили они. Те, кто уходили. Я не имел права. Я просто испугался. Что я не особенный. Что ты меня… — Брошу? — перебил Максим. — Как все? — Да. Максим молчал. Потом встал, подошел к окну и сказал, глядя на пустой стадион: — Ты спросил про тех, кто был до тебя. Я ответил. А ты сказал — «с тобой невозможно». Знаешь, что я услышал? «С тобой что-то не так. Ты сломанный». — Я не это имел в виду. — Но я услышал это. Потому что я это слышал всю жизнь. От тренеров, которые говорили «ты должен быть лучше, иначе ты никто». От родителей, которые смотрели на меня как на инвестицию. От самого первого человека, который сказал «ты сложный, я устал». Я привык. Я толстокожий. Но ты, Саша… — Максим повернулся, и Рагулин увидел, что глаза у него красные. Не от слез — Саша бы пересрался, узнав, что довел такого человека как Максим до слез — от усталости и чего-то еще. — Ты должен был быть другим. — Я и есть другой, — сказал Рагулин. — Я дурак. Ляпнул, не подумав. Но я здесь. Я приехал. Четыре часа по жаре ехал на своем ведре с гайками. Заусалин долго смотрел на него. Потом вдруг сказал: — Перед тобой я без брони. Понимаешь? Без. Вообще. Я не могу защищаться от тебя. — Я знаю. Я больше не буду. Обещаю. — Будешь. Мы оба — живые. Так что… — Не буду, — упрямо повторил Рагулин. Максим выдохнул. Подошел ближе. Остановился в шаге: — У меня сейчас будет занятие. Через полтора часа — освобожусь. И если ты еще будешь здесь, то поговорим нормально. Если нет… Саша не дал ему закончить. — Я подожду. Вечер на сборах был тихий и душный. За окнами тренерской сгущались сумерки, где-то в коридоре затихали последние голоса — девчонки разбредались по комнатам. В тренерской горела только настольная лампа, рисовавшая на стенах желтый круг света. Все остальное тонуло в полумраке. Саша сидел на стуле для посетителей, сложив руки на коленях как примерный ученик. Даже телефон не доставал. Боялся потерять настрой и отвлечься от важного. От того, что как в бетономешалке, вертелось внутри. Когда в каморку вернулся Заусалин, Саша встрепенулся. — Ты еще здесь, — сказал Максим, прислонясь спиной к двери. — Я же сказал — подожду. — Я думал, ты уехал. — Я бы не уехал. Без тебя. Максим ничего не ответил. Прошел к столу, сел, сцепил руки в замок. Саша заметил, что пальцы у него дрожат — чуть-чуть, почти незаметно. Он никогда раньше не видел, чтобы у Максима дрожали руки. — Ты спрашивал тогда, — сказал Максим глухо, — как было с другими. До тебя. Я не все рассказал. Хочешь знать? — Хочу, — тихо ответил Саша. — Но только если ты готов. — Не готов. Но если не сейчас — то никогда. А пластырь надо сдирать разом. Так, кажется, говорят? — Так. Максим помолчал. Потом заговорил. — Ее звали Алина, — сказал Максим. Голос был ровный, но какой-то слишком спокойный — так не говорят, когда отболело, скорее когда отгораживаются от боли. — Мы познакомились на сборах. Мне было двадцать, ей — девятнадцать. Оба молодые, оба в сборной, оба верили, что весь мир у наших ног. Он замолчал. — Завертелось быстро. Знаешь, как это бывает: общие тренировки, общие соревнования, общие гостиницы. Сперва просто разговаривали. Потом целовались где-то на лестнице, пока никто не видел. Потом съехались. Я думал — это оно. Думал — женюсь. Даже кольцо присмотрел. Дурак. — Почему дурак? — тихо спросил Саша. — Потому что пока я медали завоевывал, она другого нашла. У меня поперло — сборная, пьедесталы, разряды. А у нее — травма. Колено. Кресты полетели, операция, восстановление, еще операция. Она смотрела, как я побеждаю, — и, наверное, ненавидела меня за это. Я был рядом, когда мог. Как мог. Приезжал к ней в больницу после тренировок. Сидел ночами, когда она плакала. Но я был нужен на льду. Мне говорили — «ты должен». Тренер говорил. Федерация говорила. И я верил. Я думал — она поймет. Она не поняла и нашла другого. Саша молчал. — Реабилитолог, — сказал Максим, и в голосе мелькнула тень усмешки — невеселой, старой. — Доступный. Простой. Всегда рядом. Без этих вот, — Максим обвел рукой папки, схемы, планшет, — без всего этого. Замуж за него вышла. Детей нарожала — троих, кажется. Или двоих? Не помню. Мне она говорила, что детей не хочет. Принципиально. Категорически. А не просто потому что спорт, карьера и не до того. А с ним — захотела. Он помолчал. — Теперь она заслуженный тренер. Сеньоров тренирует. У меня трех девчонок увела — переманила к себе. Говорит, у нее условия лучше. Пересекаемся иногда на соревнованиях. Она смотрит сквозь меня, как на пустое место. Или с жалостью. Не знаю, что хуже. Саша сидел и смотрел на Максима. Не на Максима Анатольевича Заусалина — чемпиона, призера, тренера, которого боялись и обожали. А на того мальчишку, которому семь лет назад разбили сердце. На юношу, который думал, что нашел любовь, а на деле предательство. На мужчину, который потом пытался снова — и с женщинами, и с мужчинами, — и снова и снова его бросали. Потому что он «сложный». Потому что «холодный». Потому что такой. — Я после нее пытался, — сказал Максим глухо. — В новые отношения. Даже до мужиков дошел — думал, может, с ними будет иначе. Хер там. Все одинаковые. И мужики, и бабы. Все хотят простого, удобного, теплого. Чтобы без заморочек. А я… — он запнулся, подбирая слово, — сплошная заморочка. Так мне говорили. И, знаешь, сложно было не поверить. — Максим… — Подожди. Я не закончил. — Он расцепил руки, положил ладони на стол. — Я потом забил. На отношения, на все. Ночь без обязательств — и разошлись. Удобно. Никто не ждет, что ты будешь теплым. Никто не говорит, что ты эмоционально недоступный. Все свое получают — и свободны. Я думал, так проще. Он замолчал. Саша смотрел на него — и видел не злого, язвительного тренера, а человека, чье сердце разбивали снова и снова. И он склеивал его — неумело, второпях, криво. А потом опять разбивали. И теперь это не сердце даже — комок клея и стеклянная пыль. Но даже такое сердце жаждет любви. И он, Саша — дурак. Потому что он тоже едва не разбил. Ткнул в самое больное. Теми же злыми словами. — Ты не заморочка, — сказал Саша тихо. — Саш… — Нет, послушай. Ты не заморочка. Тебя ломали — тренеры, родители, Алина эта, все, кто после нее. Ломали, а ты выжил. Ты стал тренером. Ты воспитал чемпионок. Ты не сдался. Ты не сломанный. Ты прочный. Как… как чертов алмаз. Тебя царапали, а ты все равно блестишь. — Ты оказывается умеешь в метафоры, — сказал Максим, но уголок его губ дрогнул. — Это не метафора. Это правда, — Саша встал, подошел ближе. — Ты говоришь — ночь без обязательств и разошлись. Но у нас-то все иначе. Ты остался, не сдался. И я не сдамся. Я здесь. Заусалин поднял на него глаза — и в этом взгляде не было брони. Вообще. Только усталость и что-то еще — хрупкое, почти детское. — Ты дурак, Рагулин, — сказал он. — Я знаю. Можно я тебя обниму? — Ты спрашиваешь разрешения? — После того, что я наговорил — да. Максим фыркнул — то ли смех, то ли всхлип: — Обнимай. Саша обнял. Крепко, но осторожно — так, как обнимают то, что боишься сломать. Максим сперва напрягся, потом выдохнул — длинно, будто сбрасывая с плеч что-то тяжелое — прижался лбом к Сашиному плечу. Они стояли так долго — молча, не двигаясь. За окном окончательно стемнело. Лампа на столе мигнула. Диван, а точнее тахта, в тренерской была узкая — не для двоих. Да вообще, если подумать, не для сна. Но Рагулину было плевать. Когда Максим попытался отбиться — «давай вот без этого сегодня», — Саша просто покачал головой и остался. Он не лез с ласками, не требовал ничего. Просто лег рядом, прижался — теплый, большой, надежный — осторожно так, давая Максиму возможность отодвинуться. Максим не отодвинулся. И как-то само собой завертелось, хотя Саша планировал только немного полежать, прежде чем провести очередные 4 часа в дороге.

***

Утро началось с переполоха. Максим Анатольевич Заусалин — человек-режим, человек-дисциплина, человек-«опоздал-на-минуту-отжимаешься-двадцать-раз» — не вышел к зарядке. В семь утра девчонки, уже привычно построившиеся в коридоре, ждали пять минут, десять, пятнадцать. Тренера не было. — Может, он заболел? — предположила Сомова, которая все еще надеялась, что несколько дней ада были случайностью. — Максим Анатольевич не болеет, — мрачно ответила Петрова. — Он мутирует. Как вирус. И становится еще злее. — Может, проспал? — Максим Анатольевич не просыпает. — Может, его похитили? — Кому он нужен? — резонно заметила Юлька. Повисла пауза. Девчонки переглянулись. Истина была где-то рядом, но страшная — настолько, что никто не решался ее озвучить. — Вчера к нему этот приезжал, — тихо сказала Сомова. — Хоккеист. — Рагулин, — кивнула Петрова. — И они в тренерской закрылись. И долго не выходили. — Может, они поубивали друг друга? — с надеждой спросила Сомова. Юлька вздохнула. Она была младшей сестрой Лехи Кривова. А это значило, что ген авантюризма и полного отсутствия инстинкта самосохранения передался ей по наследству. — Ладно, — сказала она. — Я схожу. Если через пять минут не вернусь — вызывайте МЧС. — Или полицию, — добавила Петрова. — Или священника, — пискнула Сомова. Юлька отмахнулась и двинулась по коридору. У двери тренерской она остановилась. Прислушалась. Тишина. Ни криков, ни звуков борьбы, ни хрипов. Это могло означать что угодно — от «все хорошо» до «трупы остывают». Юлька набрала в грудь побольше воздуха, мысленно попрощалась с родителями, братом и недособранной коллекцией наклеек, и тихонько толкнула дверь. Дверь была не заперта — что уже странно. Максим Анатольевич всегда запирался. Всегда. Это был закон. Даже если он просто заходил на пять минут планшет взять — дверь закрывалась на щеколду. А тут — не заперто. Юлька осторожно нажала на ручку. Дверь подалась с тихим скрипом. Кривова заглянула внутрь — и замерла. Тренерская тонула в утреннем полумраке. На узкой тахте у стены, под тонким казенным одеялом, спали двое. Сплетенные, как провода от наушников. Максим Анатольевич Заусалин — грозный, язвительный, непобедимый — спал, уткнувшись лицом куда-то в плечо Рагулина. Рагулин лежал на спине — насколько это вообще было возможно на тахте шириной сантиметров семьдесят, — и обнимал Заусалина обеими руками. Одеяло сползло. Голая нога Максима — длинная, бледная, с идеальной тренерской икрой — свисала до самого пола. Оба спали так безмятежно, как наверное спят маленькие дети. Юлька моргнула. Потом еще раз. Она на своем малом веку видела всякое. Ну, не то чтобы в подробностях, но в раздевалке перед соревнованиями девчонки трепались о разном. Да и старший брат Леха и его друзья-хоккеисты иногда забывали, что мелкая не всегда спит. Но поразило ее не это. Поразил Максим Анатольевич. Вернее — его лицо. Там не было привычной маски. Не было язвительной усмешки, прищуренных глаз, жесткой складки у губ. Не было брони. Был просто человек — уставший, расслабленный, беззащитный. Который просто спал на своем хоккеисте и, кажется, впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. Юлька тихо, очень тихо попятилась. Прикрыла дверь — так же бесшумно, как открыла. И на цыпочках пошла обратно к группе. — Ну?! — накинулись девчонки. — Что там?! Он живой?! — Живой, — сказала Юлька. — Очень живой. И даже почти довольный. — А почему не вышел? — У него… — Юлька замялась, подбирая слова, — самостоятельная тренировка. — У него — что?! — У нас, — поправилась Юлька. — У нас самостоятельная тренировка. Разминка, потом вращения, потом ОФП. Максим Анатольевич… занят. Но он придет. Позже. — А чем он занят? — подозрительно спросила Петрова. — Неважно, — Юлька выпрямилась и включила командирский голос, явно скопированный у тренера. — Разминка. Начали. Сомова, ведешь. Я через пять минут проверю. Девчонки, все еще перешептываясь, потянулись в зал. Юлька проводила их взглядом и только потом позволила себе улыбнуться — широко, по-кривовски. Она, конечно, знала про Сашу и Максима Анатольевича — она же была главным информатором. Но одно дело знать что-то абстрактное, а другое — увидеть своими глазами. И она увидела. И, честно говоря, это было мило. Даже очень. Юлька достала телефон и набрала брату: — Мелкая, ты вообще видела который час? — сонно отозвался Леха. — Опять что ли Заусалин лютует? — Нет. Спит. — Чего?! — весь сон с Кривова как ветром сдуло. — Спит, говорю. На Саше. Они тут вдвоем в тренерской. Дверь не заперли. Я случайно увидела. В трубке повисла пауза. Потом Леха издал странный звук — не то кашель, не то смех, не то хрюканье: — На Саше?! — Ну, они на тахте. Она узкая. Пришлось слоями. — Юлька!!! — А что? Я уже взрослая. Я все понимаю. — Ты… — Леха выдохнул. — Ты никому. — Девчонкам не скажу. Но с Саши я стрясу компенсацию. За моральную травму. — Какую еще травму?! — Я увидела голую ногу нашего тренера. Это травма. Мне нужны наклейки. Много. И комбо из макдональдса. Большое. Леха заржал — уже в голос: — Рагулин теперь твой должник навеки. — Я в курсе, — Юлька хищно улыбнулась. — Ладно, мне пора. У нас самостоятельная тренировка. А Саша пусть спит. Ему, кажется, вчера было тяжело. И она отключилась, сунула телефон в карман и побежала в зал — разминаться. Настроение было отличное. Дракон не умер, не убил рыцаря, а спит с ним в обнимку. И это, пожалуй, лучший исход, какой можно было представить. А пока — самостоятельная тренировка. И надежда, что Максим Анатольевич проснется в хорошем настроении.

***

За окнами тренерской было пасмурно. Серое небо, морось, низкие облака — ни лучика, ни намека на солнце. В комнате стоял полумрак, и только настольная лампа, забытая с вечера, все еще горела желтым пятном в углу. На узкой койке, под тонким одеялом, спали двое. Точнее — спал один. Второй как раз начал просыпаться. Максим пошевелился — медленно, осторожно, как человек, который еще не до конца понимает, где он и почему ему так тепло. Тело было тяжелым, будто налитым свинцом, но при этом — странно отдохнувшим. Он не помнил, когда в последний раз спал так крепко. Без будильника. Без тревожных мыслей. Без привычного внутреннего окрика «подъем, Заусалин, ты проспал». Он скосил глаза. Саша спал — аккурат под ним, дыша глубоко и ровно, и даже во сне выглядел так, будто охранял. «Мой человек», — вспомнил Максим. И чуть не усмехнулся. Надо бы посмотреть время. Телефон лежал на полу, рядом с тахтой, экраном вниз — Максим смутно помнил, как вчера бросил его туда, перед тем как… ну, перед тем. Он осторожно, стараясь не разбудить Сашу, потянулся к тумбочке. Движение вышло неловким — мышцы затекли после ночи на узком лежбище, — и Саша, который до этого мирно сопел куда-то Максиму в макушку, немедленно среагировал: сжал объятия крепче, притянул Максима обратно. — Куда? — пробормотал он сонно. — Телефон. Время посмотреть. — Не надо. Спи. — Саш, я не знаю, утро сейчас или уже день. На улице ничего не видно. — Значит, еще рано. Спи давай. Максим попытался вывернуться, но Саша держал крепко — одной рукой за плечи, второй — где-то под одеялом, на талии. И эта вторая рука, проснувшись раньше хозяина, уже начинала проявлять признаки жизни. Медленно, сонно, но целенаправленно — ползла куда-то ниже. Максим фыркнул, но Саша уже прижимался теснее — теплый, сонный, наглый. Губы ткнулись в шею, потом в плечо, потом куда-то за ухо. А руки — руки были везде. И молодость, и утренняя боевая готовность, и то, что Максим имел глупость поерзать, пытаясь дотянуться до телефона, — все это дало вполне предсказуемый результат. — Саш… — Максим попытался высвободиться. — Саш, ну не сейчас. — Сейчас, — сонно, но уверенно возразил Рагулин. — Я соскучился. — Ты спал со мной в обнимку часов восемь. Как ты мог соскучиться? — Восемь часов не трогал. Это много. — Это не много, это здоровый сон. — Я нездоровый, — Саша наконец открыл глаза, и в них был тот самый блеск — сонный пополам с голодным. — И ты ерзаешь. Сам виноват. Максим закатил глаза, но сопротивляться перестал — ровно на полминуты. Ровно до того момента, как его рука наконец-то дотянулась до телефона. Экран загорелся. 12:47. Двенадцать. Сорок. Семь. — Блядь. Переключение произошло со скоростью света. Из теплого, расслабленного, почти мурлыкающего мужчины Максим в долю секунды превратился в Максима Анатольевича Заусалина — тренера, который проспал все на свете. — Руки убрал, — сказал он стальным голосом. — Чего? — Саша еще не понял масштаба катастрофы и продолжал свои поползновения. — Я сказал — руки. Убрал. Быстро. Саша замер. Таким тоном Максим обычно командовал «выше ногу» и «где спина, я тебя спрашиваю». Саша убрал. Максим сел. 12:47. Он проспал разминку. Он проспал прыжковую. Он проспал, блядь, полдня. У него там пигалицы с семи утра без присмотра шатаются. Без присмотра! На сборах! — Максим, ты чего?.. — Я проспал, — сказал Максим, вставая. — У меня тренировка была в семь. В семь утра, Саша. Сейчас почти час дня. Пиздец. Он огляделся в поисках штанов. Штаны нашлись на полу. Он попытался их натянуть — и тут же понял, что после Сашиных поползновений это будет, мягко говоря, непросто. Физиология — беспощадная наука. — Блядь, — повторил он с чувством. — Что? — Саша приподнялся на локте, все еще сонный и ничего не понимающий. — Ничего. Лежи. — Максим в два рывка натянул штаны, одернул футболку и попытался принять вид, не соответствующий тому, чем они тут занимались последние восемь часов. Вид получался так себе. Глаза заспанные, волосы всклокочены, на щеке красный след от одеяла — или от Сашиного плеча. А главное — штаны, которые предательски топорщились, выдавая, что игривое настроение никуда не делось, несмотря на панику. — Ты как? — спросил Саша. — Я в ужасе, — Максим одернул футболку пониже. — У меня там дети. Без присмотра. С семи утра. Ты понимаешь, что это значит? — Что они устроили самостоятельную тренировку? — Что они устроили бардак! — Максим схватил планшет, сунул под мышку и направился к двери. Уже на пороге обернулся: — Ты. Остаешься здесь. Я зайду. Позже. — Я могу… — Сидеть. Здесь, — Максим ткнул в него пальцем. — Ты и так уже… натворил. И вышел, хлопнув дверью. В коридоре он на секунду замер, прижался лбом к холодной стене и выдохнул. Так, спокойно. Сейчас он войдет в зал, и там будет полный разгром. Или, наоборот, тишина. Что еще хуже. Он снова поправил штаны, снова одернул футболку, провел ладонью по волосам и двинулся по коридору. Планшет под мышкой. Лицо — привычная маска. Максим Анатольевич Заусалин, тренер. И только Саша знал, что под маской — человек, который проспал полдня и не может перестать думать о том, чтобы вернуться. А еще штаны. Чертовы штаны. Будь неладны эти физиологические реакции! В зале его встретила Юлька. Стояла у стеночки с видом генерала, выигравшего битву: — Доброе утро, Максим Анатольевич. Вернее, добрый день. У нас все по плану. Разминка, вращения, ОФП. Девочки молодцы. Я говорила? — Что? — Максим подозрительно прищурился. — Ничего. Просто докладываю, — Юлька чуть улыбнулась, но тут же погасила улыбку. — Вы… хорошо себя чувствуете? Выглядите… отдохнувшим. Заусалин посмотрел на нее долгим, очень долгим взглядом. Юлька выдержала. Почти. — Кривова, — сказал он, — что ты знаешь? — Все, — честно ответила Юлька. Максим прикрыл глаза. Досчитал до десяти. Открыл. — Никому. — Уже, — сказала Юлька. — То есть — я никому. Девчонки думают, что у вас срочное совещание. Но с Саши я стрясу компенсацию. За молчание. И за моральную травму. — Какую травму? — Я видела вашу ногу. Это было… неожиданно. Максим открыл рот. Закрыл. Потом вдруг усмехнулся — косо, но почти весело: — Кривова. Знаешь, что? Ты вырастешь — и станешь либо великой фигуристкой, либо великим шантажистом. Либо и тем, и другим. — Я стараюсь, — скромно ответила Юлька. Максим махнул рукой: — Ладно. Строй девчонок. Будем наверстывать. — А Саша? — невинно спросила Юлька. — Рагулин? — Максим чуть повысил голос. — Рагулин пусть сидит в тренерской. И готовится к разговору. Серьезному. Юлька кивнула и убежала. Заусалин посмотрел ей вслед и подумал, что, наверное, это расплата. За все. За то, что он проспал. За то, что влюбился в хоккеиста. За то, что этот хоккеист ночью был такой нежный, что у Максима до сих пор кружилась голова — похлеще, чем в неудачном вращении. Перед отъездом Саши состоялся разговор. Если это можно было так назвать. В тренерской. Той самой, из которой Саша под угрозой смерти так и не вышел. С узкой тахтой, на которой они спали в обнимку, со столом, за которым Максим вчера рассказывал про Алину, с лампой, которая мигала, если ее не поправить. Теперь лампа горела ровно. Максим поправил. И Максим был в режиме тренера. Жесткого. Собранного. С планшетом. Даже не сидел — стоял у стены, скрестив руки на груди, как на льду во время проката. Саша стоял напротив на вытяжку. Он уже понял: когда Максим включает этот режим, лучше не перебивать. Просто слушать, кивать и запоминать. — Значит так, Рагулин. Слушай сюда, — начал Максим тоном, каким обычно распекал юниорок. — Межсезонье — не повод расслабляться. Саша кивнул. Руки держал по швам — на автомате, как перед Петровичем в раздевалке после плохой игры. — Первое: никакого алкоголя. У тебя сезон через два месяца, а печень не казенная. Пиво — только после победных матчей, и то не больше двух. Я узнаю, если ты нарушишь. Саша снова кивнул. — Второе: никаких сигарет. Ты спортсмен. Легкие должны работать. Увижу с сигаретой — заставлю бегать круги. Много. В коньках. По асфальту. — На асфальте в коньках не бегают, — рискнул заметить Саша. — Забегаешь, если я увижу сигарету. Ясно? — Ясно. — Третье: питание. Никаких горелых котлет, никакого фастфуда. Завтрак — углеводы и белок. Обед — белок и овощи. Ужин — белок. Я тебе пришлю таблицу продуктов. Будешь сверяться. — Пришлешь? — Саша удивился. — По электронке, — Максим чуть усмехнулся. — Четвертое: бег по утрам. Я понимаю, что ты не фигурист и тебе не нужна моя выносливость, но общая физическая подготовка — это база. Хотя бы три раза в неделю. И растяжка. У тебя мышцы как у медведя. Медведь — хорошо, но больше гибкости не помешает. Саша кивнул в третий раз. Список рос. Он чувствовал себя юниором перед ответственным стартом. — Пятое. Отчет каждый вечер по телефону. Звонок. Девять вечера. Рассказываешь, что делал, что ел, сколько пробежал. Если не позвонил — я считаю, что ты сорвался и весь день пил пиво с Лехой. — Максим, ты хочешь, чтобы я перед тобой отчитывался? Как пацан? — Как спортсмен. Я твой тренер, — Максим выдержал паузу. — По некоторым дисциплинам. Саша хмыкнул. Эту фразу он понял. И оценил. — Шестое, — продолжал Максим. — Свидания. Я буду занят на сборах. Девчонок гонять. Еще полторы недели. Туда-сюда кататься — бессмысленная трата времени, которое ты можешь потратить куда с большей пользой. Саша моргнул. Переварил. И рискнул подать голос: — А если я соскучусь? Максим посмотрел на него долгим взглядом. Потом чуть склонил голову набок и сказал — тем же тоном, каким говорил «руки убрал»: — Если соскучишься — можешь дрочить на мой светлый образ. Но без фанатизма. И не в ущерб режиму. Рагулин поперхнулся воздухом. Закашлялся. — Чего?! — Ты слышал, — Максим даже бровью не повел. — Без фанатизма — это значит не чаще раза в день. И не перед тренировкой. И не вместо тренировки. И с правильным дыханием. Можешь записать, я повторять не буду. — Я не буду это записывать! — Как хочешь. Я запомнил. Вернусь — проверю. Саша открыл рот. Закрыл. Потом медленно, очень медленно улыбнулся: — Ты это сейчас серьезно? — Абсолютно. — Максим захлопнул планшет. — Вопросы? — Нет. То есть да. Ты сказал «вернусь». Ты приедешь? — Разумеется. Сборы закончатся — приеду. И проверю. — Он окинул Сашу взглядом, и в этом взгляде было все: и тренерское «ты у меня дождешься», и личное «я буду скучать». Но вслух он сказал только: — Вернусь — проверю. Растяжку. Питание. Все. Готовься. — К чему? — спросил Саша. — Ко всему, — ответил Максим. Повисла пауза. Где-то в коридоре топали девчонки — кажется, возвращались с обеда. У Саши в голове что-то щелкнуло. Он стоял посреди тренерской, смотрел на Максима — строгого, собранного, составляющего план его жизни на ближайшие два месяца, — и вдруг понял: это и есть любовь. По-заусалински. Без соплей, без серенад, без «я без тебя не могу». Просто — он хочет, чтобы Саша был здоров. Чтобы не пил, не курил, правильно питался и бегал по утрам. Чтобы звонил каждый вечер. Потому что Максим будет ждать. И волноваться, если Саша не позвонит. А «дрочить на светлый образ» — это, конечно, шутка. Но не совсем. — Ты все понял? — спросил Максим. — Понял. — Повтори. — Пить не буду. Курить не буду. Бегать буду. Звонить буду. — И? Саша замялся: — И… на твой светлый образ… — Молодец. Усвоил. — Максим кивнул. — А теперь иди. У тебя четыре часа дороги. Не гони. За рулем не кури. Приедешь — позвони. — Как в девять вечера? — Как приедешь. В девять — отчет. Максим шагнул вперед. Протянул руку — поправил торчащий ярлычок на Сашиной футболке. Простой жест. Почти бытовой. Но Саша знал: это и есть «я тебя люблю» в переводе с заусалинского. — Все, Рагулин. Свободен. Саша кивнул, направился к двери и уже на пороге обернулся: — Макс? Заусалин вскинул бровь. — Я буду соблюдать. Все. Кроме, может, последнего пункта. — Это какого? — Про фанатизм. — Саша улыбнулся. — И ты тоже это… без фанатизма. Когда будешь на мой светлый образ. И выскользнул за дверь, не дожидаясь ответа. Но ответ все равно долетел — тихий, почти теплый: — Иди уже. Герой. Саша шел по коридору к выходу и улыбался. На улице моросило, впереди было четыре часа дороги, а где-то в тренерской Максим Заусалин наконец-то остался один — с планшетом, списком на шесть пунктов и чувством, которое он пока не научился называть. Но которое гнало его вперед — быстрее, выше, сильнее — и одновременно держало на месте. Там, где был Саша. И Максима улыбался в ответ. Рагулин этого не видел. Но знал.

***

Саша вернулся домой, когда в воздухе уже разлились те самые долгие летние сумерки — вроде уже не день, но еще и не ночь. Три часа за рулем, старая «ласточка», которая на этот раз не встала посреди Серовского тракта, не подвела. И всю дорогу в голове вертелись шесть пунктов. Бег. Питание. Растяжка. Никакого алкоголя. Никаких сигарет. Отчетность в девять. Дрочить без фанатизма. Он повторял их про себя, как мантру, и это было… странно. Приятно. Как будто у него появился план. Не просто «межсезонье, можно расслабиться», а четкий, выверенный план, составленный человеком, который знал, что делает. Который в него верил. Который хотел, чтобы Саша был лучшей версией себя — и на льду, и вне его. Машина привычно чихнула и заглохла у подъезда. Рагулин вышел, размял затекшие плечи и поднял голову к окнам. В кухне горел свет. — Блядь, Леха, — сказал Саша вслух. — У тебя свои ключи, но чувство такта где? Он поднялся по лестнице, открыл дверь и тут же услышал из кухни характерный звук открываемой банки. — О, Рагула! — Леха высунулся в коридор. — Живой! А я уж думал, тебя там Заусалин прикопал среди сосен. Проходи. Пиво холодное. Рыба. Я все принес, с тебя подробности. Саша вздохнул, скинул куртку и прошел на кухню. На столе уже стояла батарея банок. Леха сидел на своем любимом месте — спиной к холодильнику, — и выглядел как человек, который приготовился слушать долгую и захватывающую историю. — Мне Юлька звонила, — начал он, едва Саша сел, — рассказала, что нашла вас в тренерской. Спящими. В обнимку. Говорит, видела Максима Анатольевича «в неглиже». Саша чуть не подавился воздухом, покраснел ушами. Юлька, мелкая рыжая Юлька, видела то, что не положено видеть девочкам в ее возрасте. Максим его убьет. — Не было никакого «неглиже», — пробурчал он. — Вот именно что не было! Никакого, — Кривов сделал страшные глаза и тут же рассмеялся: — Лан, не ссы. Она сказала «голая нога». Но этого достаточно. Так что ты ей должен наклеек на год вперед. Так что давай, рассказывай. Все. С самого начала. Как доехал, что сказал, как мирились. И что было потом. Я хочу подробности. Саша с сомнением посмотрел на батарею пивных банок. Взял себе одну. Потом вздохнул и открыл. Пиво было холодное. После долгой дороги за рулем — самое то. Но первый пункт! Хотя сегодня наверное можно. Он заслужил. А новая жизнь по-классике начнется с понедельника. Рагулин сделал глоток, задумался. — Вперед ехал, встал под Тагилом — «ласточка» закипела, — сказал он наконец. — Приехал. Поговорили. О чем именно говорили они с Максимом Саша тактично умолчал — не его это тайна и не ему о ней распространяться. Сказал лишь, что Максиму давно сделали больно, а он, как отбитый на всю голову попугайчик, повторил. Сказал, что помирились и продрыхли на тесной койке до обеда и Максим, кажется, впервые в жизни проспал. Леха слушал, пил пиво и забывал жевать рыбу. — Ни хрена себе, — сказал он, когда Саша закончил. — Я думал, у вас просто потрахушки, а у вас там прям драма. Шекспир отдыхает. «Ромео и Ромео на льду». Или как там… — Иди ты. — Нет, серьезно, — Кривов вдруг сделал такое лицо, какое Рагулин видел у него только во время матчей. — Сань, я рад. Правда. Что вы помирились. Что он тебе рассказал. Это… это, блядь, доверие. Он тебе доверяет. — Я знаю. Я стараюсь не подвести. — И правильно, — Леха подвинул к нему вторую банку. — Давай, что ли, за примирение. — Нельзя. Я и так уже одну выпил, хотя обещал больше ни-ни. — Кому? Заусалину? Он что, тебе запретил?! — Он сказал — только после победных матчей. И не больше двух. Он… — Саша усмехнулся. — Он перед отъездом врубил тренера. Составил мне список на шесть пунктов. Бегать по утрам. Не пить, не курить. Правильно питаться. Растяжка. В девять вечера отчитываться. Леха чуть не поперхнулся пивом: — Отчитываться?! Как пацан перед родителями?! — Ну да. По телефону. Что ел, что пил, бегал ли, курил ли. — И ты согласился? — Я кивнул. — Рагула, — Леха отставил банку и посмотрел на него с выражением глубочайшего изумления. — Ты каблук. Ты клинический каблук. Тебе тридцать лет почти, ты здоровый мужик, ты соперников на льду выносишь, а перед каким-то фигуристом отчитываешься по вечерам. — Он не «какой-то фигурист», — спокойно ответил Саша. — Он Максим. И он мой. Так что — да. Буду отчитываться. — Господи, — Леха откинулся на табурете и чуть не свалился. — Что с тобой стало? Где тот Рагула, который материл судей и мог один выйти против трех защитников? — Тот же самый. Просто теперь у него есть персональный тренер. — Он тренер по фигурному катанию, а не твой личный диетолог! — Леха вытер слезы и открыл себе еще одну банку. — Ладно. Допустим. Что он еще тебе наказал? Спать с руками поверх одеяла? — Иди в жопу. — Не, серьезно! Он сказал — «руки поверх одеяла»? Или это уже импровизация? Саша промолчал. Леха заржал. — Блядь, Рагула, я тобой горжусь. Ты прошел путь от «я боюсь сказать ему здрасьте» до «можно мне позвонить вам в девять, Максим Анатольевич». Рост. Серьезный рост. — Ты просто завидуешь, — буркнул Саша. — Завидую, — легко согласился Леха. — У тебя личная жизнь, а у меня — вот. — Он кивнул на рыбу. — Но знаешь, что? Когда у вас отчетность? В девять? Я остаюсь. — Лех… — Даже без вариантов! Я свидетель. Я буду сидеть тихо, как мышь. Даже комментировать не буду. Клянусь. Саша подозрительно посмотрел на друга. Потом на часы. Без пятнадцати девять. Пора звонить. — Ладно, — сказал он. — Но чтобы тихо. Леха сделал жест «рот на замке» и замер с банкой в руке. Саша набрал Максима. Гудок. Второй. Третий. — Рагулин, — раздался в трубке знакомый голос. — Ровно девять. Молодец. Плюс балл. Докладывай. — Приехал нормально. Не гнал. Уложился в три часа. Без приключений. — Ел что? — Ну… — Саша замялся. — В дороге заправился. Поел. Нормально. — Что именно? — Суп. И второе. В придорожном. Но там было не жирное! Курица с гречкой. Леха беззвучно заржал, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Саша показал ему кулак. — Курица с гречкой — приемлемо, — сказал Максим. — Что пил? — Пиво. В трубке повисла пауза. Саша физически почувствовал, как Максим приподнимает бровь. — У меня Леха в гостях, — тут же пустился в оправдания Рагулин. — Принес. Я честно одну. Как ты разрешил — после победного матча, но поскольку матча не было, я решил, что за примирение тоже можно. — За примирение можно, — неожиданно согласился Максим. — Но только одну. — Она и есть одна. — Допустим. Что еще? — Курить не курил. Бегать не бегал — только приехал. Растяжку не делал. Овсянку не ел. Но завтра начну. Честно. — Завтра — это хорошо. — Максим помолчал. — Кривов все еще у тебя? — Да. Сидит. Слушает. — Дай ему трубку. Саша удивленно моргнул, но телефон протянул. Леха, который до этого едва сдерживал хохот, взял трубку и весело сказал: — Алло, Максим Анатольевич? Добрый вечер. В трубке что-то коротко и сухо ответили. Леха выслушал, и его ухмылка медленно сползла. — Ага. Понял. Хорошо. Не буду. До свидания. — Он вернул телефон Саше с несколько ошарашенным видом. — Что он сказал? — спросил Саша, прикрыв трубку рукой. — Сказал: «Кривов, если ты споишь моего хоккеиста, я тебе лично пропишу ОФП до потери пульса». — Леха отхлебнул пива. — И добавил: «На асфальте. В фигурных коньках». Я не понял, это угроза или шутка. Саша фыркнул. В трубке раздался голос Максима: — Рагулин, ты здесь? — Здесь. Леха в порядке. Кажется. — Вот и славно. Завтра в девять — жду отчета. И помни: правильное питание, бег, растяжка. Вернусь — проверю. Теперь самое важное. Ты помнишь пункт про светлый образ? Леха замер. Саша покраснел: — Помню. — Без фанатизма, Саш. Ты меня понял. — Понял. — Вот и молодец. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Максим. Он отключился. Леха смотрел на него с выражением глубочайшего потрясения: — «Светлый образ»?! Что это за пункт?! Что ты помнишь?! Что он тебе велел?! — Ничего. — Рагула!!! — Это личное. — Значит все же «руки поверх одеяла»! — Леха захохотал, едва не уронив банку. — Он тебе реально такое сказал?! Я же шутил, а он сказал! О господи! Это лучший день! Максим Заусалин рекомендует Рагулину спать с руками поверх одеяла! О, я не могу! — Леха вытер слезы. — Все, я понял. Ты не каблук. Ты — монах. Послушник. В секте Заусалина. — Пошел ты. — И я тебя люблю. — Леха чокнулся с Сашиной банкой. — За тебя, Рагула. И за твоего дрессировщика. Вы идеальная пара. Я серьезно. Саша улыбнулся. Они допили пиво, доели рыбу, и Леха ушел — чтобы уже через час прислать Саше мем с котом в галстуке и подписью «Докладываю: поел, потыгыдыкал, не шалил. Жду проверки». Саша поржал и отправил Максиму короткое: «Завтра бегаю. Обещаю». Ответ пришел через минуту: «Проверю».