Ближе, чем кожа

Стерильный блеск кабинета Сеченова сегодня казался Сергею особенно невыносимым. Каждый блик на полированной поверхности стола, каждый тихий гул аппаратуры в стенах Предприятия 3826 отдавался в зубах, как звук бормашины. Нечаев стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Левая рука, лишенная привычной тяжести полимерной перчатки, зудела. Фантомный зуд. Ему казалось, что, если он сейчас посмотрит вниз, он увидит черные жгуты, копошащиеся под кожей, услышит этот вкрадчивый, ироничный, до одури спокойный голос. — Дмитрий Сергеевич, — голос Сергея прозвучал хрипло, как скрип ржавой петли. — Вы меня слышите? Академик Сеченов, замерший у панорамного окна, медленно обернулся. В его взгляде не было привычной отеческой теплоты, лишь глубокая, бесконечная усталость человека, который тащит на плечах судьбу всего человечества. Или, по крайней мере, той его части, что еще не превратилась в полимерный кисель. — Слышу, Сережа. Ты заходишь ко мне третий раз за день. И каждый раз молчишь. Что случилось? Опять мигрени? — Нет, — Нечаев шагнул вперед, сокращая дистанцию, словно собирался идти в рукопашную. — Не мигрени. Хуже. Я хочу, чтобы вы это сделали. Снова. Сеченов нахмурился. — Что именно «это», сынок? — Как тогда, — Сергей сорвался на шепот, который был громче крика. — Выжгите мне это из головы. Стерилизуйте. Сделайте так, чтобы там было пусто. Чистый лист. Никаких «Лимбов», никаких снов, никакой памяти о последних месяцах. В кабинете повисла тяжелая, вакуумная тишина. Сеченов медленно подошел к столу и сел, сцепив пальцы в замок. — Ты понимаешь, о чем просишь? Процедура стирания памяти — это не просто «удаление файлов». Это серьезный ущерб для нейронной сети. Твоя личность и так держится на честном слове и моих заплатах. Еще один раз — и ты можешь просто не собраться обратно. Станешь овощем в форме майора П-3. — Да хоть табуреткой! — Нечаев ударил кулаком по столу. — Я не могу больше, понимаете? Я закрываю глаза и вижу его. Я открываю их и слышу, как он комментирует каждый мой шаг. Его нет в перчатке, Дмитрий Сергеевич! Но он… он остался везде. Сергей судорожно вздохнул, пытаясь унять дрожь. В груди ворочалось что-то тяжелое, липкое, похожее на ту самую вязкую дрянь, которая поглотила Харитона Захарова. — Он предал нас, — продолжал Сергей, глядя куда-то сквозь Сеченова. — Он лгал мне с первой секунды. Манипулировал. Использовал как мясной щит и инструмент. Он убил бы вас, если бы мог. Он ненавидит людей. Он чудовище в банке. — Тогда в чем проблема, Сережа? — тихо спросил Академик. — Если ты все это понимаешь, почему просто не выкинуть его из головы, как старый мусор? Нечаев вдруг замолчал. Его лицо исказилось в гримасе, которую можно было принять за физическую боль. Он медленно опустился на стул напротив Сеченова, спрятав лицо в ладонях. — Потому что я не могу его ненавидеть так, как должен, — выдохнул он в ладони. — Это какая-то ошибка в коде. Баг. Я… я вспоминаю, как мы спорили о балете. Как он читал мне лекции о биологии, пока я по локоть в крови вырывал моторы из «Вовчиков». Как он называл меня «Товарищ майор»… в этом было столько… Он запнулся, не в силах произнести слово «нежность». Это слово не вязалось с Харитоном. Оно не вязалось с самим Нечаевым. — Он был единственным, кто был со мной 24 на 7. Ближе, чем кожа. Я чувствовал его импульсы, его холодный, расчетливый ум. И теперь, когда его нет… мне кажется, что у меня ампутировали половину души. И самое страшное, Дмитрий Сергеевич… Сергей поднял голову. В его глазах, обычно ясных и решительных, сейчас плескалось отчаяние человека, стоящего на краю бездны. — Самое страшное, что я хочу обратно. Я хочу, чтобы он снова был там. Чтобы он снова издевался над моей необразованностью, чтобы он снова направлял мою руку. Я испытываю к нему то, что… чего не должно существовать. Это неправильно. Это противоестественно. Это предательство по отношению к Кате! Он снова вскочил, заметавшись по кабинету, как раненый зверь в клетке. — Я люблю его, понимаете?! Эту цифровую тварь! Убийцу! Я не знаю, как это называется на вашем научном языке: стокгольмский синдром, когнитивный диссонанс или просто безумие. Но я не могу с этим жить. Каждая минута — это пытка. Я жду, что он заговорит. Я проверяю перчатку по сто раз на дню. Я ищу его в каждом отражении. Сеченов наблюдал за этой истерикой с пугающим спокойствием. Он знал, что Харитон умел быть очаровательным в своей холодности. Он знал, что Захаров умел находить трещины в человеческих душах и заполнять их собой. — Ты хочешь забыть не Харитона, Сережа, — мягко произнес Сеченов. — Ты хочешь забыть свою боль. Но память о нем — это часть тебя. — Выжгите ее! — прорычал Нечаев, нависая над столом. — Вы это умеете. Вы сделали меня преданным псом однажды, сделав вид, что никакой трагедии не было. Сделайте это снова! Сделайте так, чтобы имя «Харитон Захаров» было для меня пустым звуком. Чтобы я видел портрет этого человека и не чувствовал, как у меня останавливается сердце. Пожалуйста… Дмитрий Сергеевич. Эти слова ударили академика сильнее, чем любой кулак. Он медленно поднялся, подошел к Сергею и положил тяжелую руку ему на плечо. Сеченов молчал долго. Так долго, что гул аппаратуры стал казаться оглушительным. — Я могу это сделать, — произнес он наконец, и голос его звучал буднично, как у инженера, подписывающего наряд на ремонт. — Процедура не затронет моторную кору, речевые центры и тактический анализатор. Ты останешься таким же быстрым. Таким же смертоносным. «Чистый лист» в оперативном смысле — это даже удобнее. Никаких фантомных помех. Никаких лишних эмоций в бою. Сеченов устало потер переносицу. — Но ты потеряешь нечто другое, Сережа. Не навык. Не реакцию. Ты потеряешь контекст. Те фрагменты души, которые приросли к Харитону, я не смогу отделить, не повредив остальное. Я могу лишь прижечь их целиком, как хирург прижигает сосуд. Ты перестанешь страдать. Но вместе с болью уйдет и все остальное: споры о балете, ночные разговоры, ощущение, что ты кому-то нужен 24/7. Там, где был он, останется хирургически ровная, стерильная поверхность. Ты будешь идеален. И бесконечно одинок, даже не понимая, почему. Нечаев выпрямился. Слеза все-таки скатилась по щеке, но лицо закостенело. — Значит, так тому и быть. Я смогу воевать. Смогу выполнять приказы. А остальное… — он запнулся, подбирая слово, — …остальное я как-нибудь переживу. Или не переживу. Какая разница… — Тогда жду тебя в медблоке через час, — сухо сказал Сеченов. — И никакой воды. Обезвоживание перед нейросеансом — часть подготовки. Даже для майора П-3. На этом разговор оборвался. Сеченов отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Нечаев козырнул по привычке, хотя никто на него не смотрел, и вышел в стерильную пустоту коридора. Майор Сергей Нечаев шел навстречу своему избавлению. В личном деле П-3 через месяц появится стандартная отметка: «Психологическая стабильность восстановлена. Агент пригоден к выполнению задач любой сложности». Сеченов подпишет это, не дрогнув. И только однажды, просматривая ночные логи нейроактивности, заметит странный всплеск в тот самый момент, когда спящий майор непроизвольно сожмет левую ладонь в пустоте, будто здороваясь с кем-то, кого официально не существовало. Фантомный зуд не лечится скальпелем. И левая рука всегда будет помнить.