Легенда об Эфирии

      Элизабет сидела за столом в кабинете короля Рейна, чувствуя себя маленькой и неуютной в большом кресле, которое, казалось, было создано для кого-то гораздо крупнее и увереннее. Кабинет короля оказался не таким, как она представляла. Вместо холодной роскоши и вычурных украшений здесь царил строгий, почти спартанский порядок. Дубовые панели на стенах, тяжёлые книги в шкафах, большая карта материка на отдельном столе и единственное окно, выходящее в сад, через которое лился мягкий свет. Король Рейн сидел напротив, сложив руки на столе, и смотрел на неё с той доброй, но внимательной улыбкой, которая одновременно и согревала, и пугала. В Тароссе улыбка всегда была маской, за которой скрывался кинжал. Здесь же улыбались искренне, и Элизабет до сих пор не научилась отличать одно от другого. Ей было очень тяжело.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил король, и его голос был мягким, почти отеческим.       Элизабет опустила глаза на свои руки, лежащие на коленях. Она чувствовала себя разбитой — после вчерашнего приступа слабость всё ещё сидела в мышцах, голова была тяжёлой, а внутри затаился липкий страх, который она старалась не показывать. Но она привыкла прятать боль. В Тароссе её никто не спрашивал о самочувствии, а если и спрашивали, то только для того, чтобы потом использовать ответ против неё.       — Всё нормально, — ответила она тихо, почти шёпотом.       Король Рейн слабо улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень — то ли печали, то ли понимания.       — Знаешь, — сказал он, откидываясь на спинку кресла, — ты очень напоминаешь мне мою покойную жену. Ту же манеру говорить «всё нормально», когда внутри всё кипит. Тот же взгляд — испуганный, но упрямый.       Элизабет подняла глаза. Она не знала, что ответить. Она не привыкла, чтобы её с кем-то сравнивали, тем более с той, кого уже нет.       — Я много жалею об ошибках, — продолжил король, и его голос стал тише, словно он говорил сам с собой. — И не хочу, чтобы мой сын страдал от тех же, что и я.       Элизабет нахмурилась, не понимая, к чему он ведёт. Король заметил её недоумение и пояснил, глядя куда-то в окно, на зелёные кроны деревьев:       — Моя жена тоже стала моей по контракту. Политический брак, как и у вас. Она была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо видел. Умной, доброй, сильной. Но у неё была одна проблема — она была слаба здоровьем и никогда не говорила о своих проблемах. Никогда не жаловалась. Всегда говорила «всё нормально», даже когда у неё поднималась температура, даже когда она едва держалась на ногах.       Он замолчал, и тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой.       — А я, — продолжал он, и в голосе его прозвучала горечь, — я был идиотом. Я верил ей на слово. Я видел, что ей нехорошо, но ничего не говорил. Думал, она сама знает, что делает. Думал, что она взрослый человек и разберётся. А потом… я упустил момент. Она слегла от болезни, и уже через месяц её не стало.       Элизабет почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она не знала эту женщину, но боль короля была такой живой, такой настоящей, что у неё перехватило дыхание.       — Я не хочу, чтобы Дэвид повторил мою ошибку, — сказал король, поворачиваясь к ней. — Поэтому прошу тебя — рассказывай ему всё. Если тебе плохо — скажи. Если ты устала — скажи. Если тебе страшно — не молчи. Дэвид поможет. Мы все поможем. Главное — не молчать.       Элизабет кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она не знала, сможет ли выполнить эту просьбу. Молчать было привычнее. Молчать было безопаснее. Но впервые в жизни ей предлагали говорить — и обещали, что её услышат.       Король Рейн поднялся, подошёл к картине, висевшей на стене — портрету женщины с мягкой улыбкой и светлыми волосами, так похожей на Леона. Он остановился перед ней, заложив руки за спину, и вдруг ухмыльнулся — по-мальчишески, почти озорно.       — Хотя, знаешь, Дэвид совсем не похож на меня в этом плане. Он в мать пошёл — говорит сразу всё, что думает, и делает всё по-своему. Если он заметит, что ты скрываешь свои чувства или состояние, он, скорее всего, просто даст тебе щелбан. И будет прав.       Элизабет невольно коснулась лба, представив эту картину, и на её губах впервые за этот разговор появилось подобие улыбки.       Король вернулся к столу, сел и вздохнул — тяжело, будто собирался сообщить нечто, о чём сам не хотел говорить.       — Я получил сообщение от короля Таросса, — сказал он, и в его голосе стальные нотки смешались с усталостью. — Твой отец прибудет как гость на празднование 104-летия Эфирии. Он будет здесь через две недели.       Элизабет замерла.       Сердце не ёкнуло. Оно просто остановилось на мгновение, а потом забилось снова — ровно, тяжело, как молот. Она не почувствовала ни страха, ни паники, ни ужаса. Только холодное, ледяное понимание того, что отсрочка закончилась. Она знала, что это рано или поздно случится. Знала, что отец не отпустит её просто так, что он приедет проверить, как идёт его сделка, что он будет смотреть на неё своим прожигающим взглядом и оценивать, как товар, который он продал. Она ждала этого с того самого дня, как переступила порог эфирского дворца. И всё равно, когда новость прозвучала, внутри неё что-то оборвалось. Не слёзы. Не истерика. Только пустота, которая заполнила всё нутро.       — Я поняла, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который уже всё для себя решил. — Ваше величество, позвольте мне удалиться.       Король Рейн посмотрел на неё внимательно, словно хотел что-то добавить, но передумал. Он кивнул.       — Иди, дитя.       Элизабет поднялась, поправила юбку, поклонилась и вышла из кабинета. Коридор был длинным, пустым и холодным. Стеффани, её новая горничная, ждала у двери, но Элизабет жестом попросила её не следовать за ней. Ей нужно было побыть одной.       Она шла по коридору, потом свернула в галерею, потом в другой коридор, не разбирая дороги. Ноги несли её сами. Только когда она оказалась в своей комнате, в этом белом, светлом, уютном покое, который начинал казаться ей домом, она позволила себе остановиться. Она подошла к окну, посмотрела на сад, на зелёные деревья, на голубое небо. Через две недели здесь будет отец. Он будет улыбаться, пожимать руки, говорить любезности. А потом он найдёт способ остаться с ней наедине — и тогда начнётся проверка. Удовлетворён ли он? Хорошо ли она играет свою роль? Не подвела ли его?       Она не боялась его ударов — он не стал бы бить её во дворце союзников. Она не боялась его криков — он был слишком умён для этого. Она боялась его глаз. Того, как он смотрит — сквозь неё, оценивая, взвешивая. Она боялась, что не выдержит этого взгляда и сломается. А если она сломается, её отправят назад. В тот холодный, пустой дворец, где её никто не ждёт.       Элизабет села на подоконник, прижав колени к груди, и обхватила их руками. Она не плакала. Не дрожала. Просто сидела, понимая, что через две недели приедет отец. А до тех пор нужно было научиться дышать.