Легенда об Эфирии

      Элизабет открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в потолок, не понимая, где находится. Комната была незнакомой — высокие окна, тяжёлые портьеры, расписанный грифонами потолок. А потом она вспомнила. Эфирия. Дворец. Дэвид. Сад. Дети. Её сердце пропустило удар, когда память вернула её к тому моменту — как воздух перестал поступать в лёгкие, как мир поплыл перед глазами, как она упала на траву на глазах у испуганных детей. Она попыталась встать, но тело не слушалось. Физическая слабость сковала мышцы, словно она пробежала несколько километров или не ела несколько дней. Руки дрожали, когда она опёрлась на подушку, пытаясь приподняться.       Страх пришёл следом. Холодный, липкий, всепоглощающий. «Что они подумают? — пронеслось в голове. — Что я сломана. Что я ненормальная. Что от меня нужно избавиться как от бракованной вещи». Она представила, как её отправляют обратно в Таросс, как отец смотрит на неё с презрением, как мачеха улыбается, когда ей сообщают, что невестка Эфирии не справилась с самой простой задачей — быть нормальной. Её отправят назад. В тот пустой, холодный дворец, где слуги игнорируют её, где каждый день — бесконечное одиночество, где единственное, что ждёт её впереди, — новые унижения, а может, и смерть. Она не хотела возвращаться. Не хотела. Здесь, в Эфирии, её хотя бы не били. Здесь с ней говорили. Здесь улыбались. Даже если эти улыбки были маской, даже если за ними скрывалась ложь — это было лучше, чем пустота Таросса.       Элизабет прижала лицо к коленям, обхватив руками ноги, и замерла. Слёзы текли сами собой — тихие, беззвучные, солёные. Она не пыталась их остановить. Ей было некуда спешить. В этой комнате никто не увидит её слабости. Она сидела так, свернувшись в комок на кровати, и считала удары собственного сердца, пытаясь унять дрожь в теле. Минута. Две. Три. Пять. Она не знала, сколько времени прошло, но слёзы постепенно высохли, оставив на щеках липкие солёные дорожки.       Дверь открылась без стука.       Элизабет подняла голову и увидела Дэвида. Он вошёл тихо, почти бесшумно, и в первое мгновение его лицо было спокойным, но когда их взгляды встретились, что-то в нём изменилось. Он помрачнел — глаза потемнели, брови чуть сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. Элизабет почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Она быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, но слёз было слишком много, и она только размазала их по щекам. Она вжалась спиной в стену, поджала колени к груди и замерла, готовая к удару — физическому или словесному, не важно. В Тароссе она научилась, что если человек хмурится, значит, сейчас будет больно.       Но Дэвид не ударил. Он не закричал. Он просто подошёл к кровати, сел на стул, стоявший у изголовья, и протянул руку. Элизабет инстинктивно дёрнулась, но он всего лишь коснулся пальцами её лба, проверил температуру, а потом убрал руку и облегчённо вздохнул. Элизабет почувствовала, как напряжение в её теле чуть ослабло — она не понимала почему, но этот вздох почему-то успокаивал.       Дэвид молчал несколько долгих секунд, глядя на неё странным взглядом — в котором смешивались тревога, усталость и что-то ещё, чего Элизабет не могла определить. Наконец он заговорил, и голос его был тихим, почти осторожным.       — Если вам здесь некомфортно… если вы скучаете по дому, по своей семье… я могу организовать ваш отъезд. Вы не обязана оставаться здесь.       Элизабет услышала слово «отъезд» — и мир рухнул.       — Нет! — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — Нет, пожалуйста, нет! Не отправляйте меня назад! Я буду хорошей женой, я обещаю! Я буду делать всё, что вы скажете, всё, что прикажете, только не отправляйте меня обратно, пожалуйста, прошу вас, умоляю…       Слова лились из неё потоком, сбивчивые, испуганные, почти истеричные. Она не контролировала их. Она слышала свой голос со стороны и не узнавала его — такой высокий, такой жалкий. Дэвид растерялся. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и его лицо вдруг стало совсем молодым — не наследный принц, а просто юноша, который не понимает, что происходит. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, закрыл, снова открыл. Слова не шли.       — Элизабет, — наконец произнёс он, но она не слышала. Она продолжала бормотать что-то просьбы, прощения, обещания, и её тело трясло мелкой дрожью.       Дэвид понял, что слова бесполезны. Он резко поднялся, сделал шаг к кровати, сел на край и прижал её к себе. Крепко. Так, чтобы она чувствовала тепло его тела, чтобы её лицо уткнулось ему в плечо, чтобы её сжатые кулаки упёрлись ему в грудь. Элизабет замерла на мгновение, а потом из неё хлынуло.       — Простите, — зашептала она, уткнувшись в его рубашку. — Простите, простите, простите…       Она повторяла это слово снова и снова, как заклинание, как молитву. «Простите» за то, что она сломана. «Простите» за то, что она не может быть нормальной. «Простите» за то, что она такая. Дэвид не перебивал. Он просто держал её, гладил по спине, прижимал к себе, и его рука была тёплой и тяжёлой. А потом он спросил тихо, почти шёпотом:       — За что ты просишь прощения?       Элизабет открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как объяснить? Как рассказать о том, что её мучило годами? О том, что она чувствует себя вещью, которую могут вернуть, если она не подходит? О том, что каждое утро она просыпается с мыслью «сегодня меня выгонят»? Она не могла. Тело дрожало, зубы стучали, и она только сильнее вцепилась в его рубашку, боясь, что если отпустит — упадёт.       — Простите, — снова прошептала она.       Дэвид обнял её ещё крепче, почти стиснул в объятиях, и сказал твёрдо, чётко, так, чтобы она услышала каждое слово:       — Я не отправлю тебя обратно.       Элизабет замерла.       — Никогда, — добавил он. — Слышишь? Никогда.       Она не знала, верит ли ему. Не знала, может ли верить кому-то вообще. Но её тело почему-то решило за неё. Дрожь начала утихать, дыхание выравниваться, и через несколько минут она почувствовала, как веки тяжелеют. Сил больше не было. Она уснула прямо в его объятиях, и последнее, что запомнила, — тепло его рук и стук его сердца, такой ровный, такой спокойный.

***

      Она проснулась поздно вечером. В комнате горели свечи, отбрасывая на стены мягкие золотистые тени. Элизабет повернула голову и увидела Дэвида — он сидел за небольшим столом, который кто-то принёс в комнату, и разбирал документы. На столе громоздились стопки бумаг, чернильница, несколько книг и пустая чашка из-под чая. Дэвид был сосредоточен, иногда хмурился, иногда делал пометки на полях.       Увидев, что она проснулась, он встал, налил из кувшина стакан воды и подал ей.       — Пей.       Элизабет послушно взяла стакан, сделала несколько глотков. Вода была прохладной, и это помогло ей окончательно прийти в себя. Она поставила стакан на прикроватную тумбочку и уже открыла рот, чтобы сказать «простите», но Дэвид перебил её, даже не дав начать.       — Не надо, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь.       — Но я хотела…       — Не надо извиняться, — повторил он твёрже. — Ты не сделала ничего плохого.       Элизабет замолчала. Она чувствовала, что должна объясниться, рассказать, почему это произошло, но слова застревали в горле. Дэвид, заметив её мучения, вздохнул и сказал мягче:       — Ты расскажешь, когда будешь готова. Я не тороплю.       Элизабет кивнула, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое — недоверие пополам с благодарностью.       — Завтра, — сказал Дэвид, возвращаясь к столу и садясь на стул, — тебе нужно будет выбрать личную горничную и сопровождающего. Личного рыцаря. Мне не нравится, что вчера ты шла по саду одна. Леон рассказал, как это выглядело. Дворец большой, люди разные. В следующий раз кто-то должен быть рядом с тобой.       Элизабет открыла рот, чтобы снова извиниться, но Дэвид бросил на неё хмурый взгляд, и она вовремя прикусила язык. Он удовлетворённо кивнул.       — А сейчас тебе лучше поспать. Я закончу здесь, — он кивнул на бумаги, — и тоже лягу. А то Кевин с утра будет бурчать.       Элизабет послушно легла, натянула одеяло до подбородка и через несколько минут снова уснула. На этот раз — без снов.

***

      Она проснулась рано утром, когда солнце только начинало золотить край окна. Первым делом она повернула голову к столу — и удивилась. Стол всё ещё стоял на месте, документы были аккуратно сложены в стопки, а сам Дэвид спал в кресле. Он сидел, откинув голову на спинку, руки сложены на животе, ноги вытянуты. Во сне он выглядел ещё моложе — почти мальчишкой.       «Почему он не лёг на кровать?» — подумала Элизабет и тихонько, чтобы не разбудить его, села на кровати.       Дэвид проснулся мгновенно. Он резко открыл глаза, выпрямился, и его взгляд — сонный, но уже сосредоточенный — упал на Элизабет. Она от неожиданности дёрнулась, чуть не свалившись с кровати, и замерла, широко раскрыв глаза. Дэвид смотрел на неё секунду, потом его губы дёрнулись, потом он закусил щёку изнутри, а потом не выдержал и прыснул в кулак. Смех был коротким, сдавленным, но искренним.       — Что? — Элизабет растерялась. — Вы смеётесь надо мной? Не надо смеяться!       Дэвид замотал головой, пытаясь сдержаться.       — Прости, — выдохнул он, всё ещё давясь смехом. — Прости, я не специально. Просто ты сейчас… ты похожа на кошку. Которую облили водой.       Элизабет замерла.       — На… на кошку?       Но Дэвид её уже не слушал. Он встал, поправил рубашку и, всё ещё улыбаясь, сказал:       — Одевайся. Завтрак через полчаса. А после пойдём выбирать тебе служанку и стражника.       Он вышел, оставив Элизабет в полном недоумении. Она сидела на кровати, хлопая глазами, и пыталась понять, что только что произошло. Он смеялся. Над ней. Но смех был не злой — добрый, почти ласковый. Никто никогда не смеялся над ней так. Она не знала, что с этим делать.

***

      Завтрак прошёл спокойно. Король Рейн приветливо кивнул ей, Дэвид обсуждал с ним какие-то дела, а Леон, сидевший напротив, украдкой бросал на неё взгляды. Элизабет поймала его взгляд и тихо сказала:       — Леон, я хочу поблагодарить тебя. И твоих друзей. За то, что вы не оставили меня в саду.       Леон смутился, покраснел и пробормотал, глядя в тарелку:       — Я передам им. Вы… вы теперь моя семья. Мы не могли поступить иначе.       Элизабет почувствовала, как внутри неё снова разливается то тепло, к которому она никак не могла привыкнуть.       После завтрака Дэвид повёл её выбирать горничную. По дороге он объяснял:       — В Эфирии слуги — не рабы. Мы принимаем во дворец талантливых людей. Талант и способности должны поощряться — так страна растёт. Если человек умеет делать своё дело лучше других, он получит место, даже если его отец был простым кузнецом.       Элизабет слушала и вспоминала Таросс. Там всё было иначе. Там статус крови определял всё. Если ты родился простолюдином, то и твои дети, и внуки останутся простолюдинами. Сменить ремесло было невозможно, вырасти над собой — тем более. Она чувствовала, как эта разница между двумя королевствами давит на неё, заставляя снова и снова удивляться.       Кевин Чампа уже ждал их в приёмном зале. Рядом с ним стояли четыре девушки — все в одинаковых платьях, с одинаковыми причёсками, с одинаково опущенными глазами.       — Ваше высочество, — Кевин поклонился. — Эти девушки прошли отбор. Каждая из них умеет всё необходимое. Вам остаётся только выбрать.       Дэвид кивнул и отошёл в сторону, давая Элизабет свободу выбора. Та растерялась — в Тароссе никто не спрашивал её мнения. Ей просто назначали слуг, которые потом игнорировали её или издевались. А здесь… здесь она должна была выбрать сама.       Она посмотрела на девушек. Первая — высокая, с суровым лицом, лет тридцати. Вторая — маленькая, пухленькая, с добрыми глазами. Третья — строгая, с острым взглядом, похожа на наседку. И четвёртая — молодая, почти ровесница самой Элизабет.       — Как тебя зовут? — спросила Элизабет, подходя к четвёртой.       — Стеффани, ваше высочество, — девушка подняла глаза — карие, живые, с любопытством. — Мне восемнадцать лет.       Элизабет почувствовала что-то вроде родства. Стеффани была почти её ровесницей, и в её взгляде не было ни страха, ни подобострастия — только уважение и лёгкое любопытство.       — Я выбираю Стеффани, — сказала Элизабет, поворачиваясь к Дэвиду.       Тот кивнул, и Кевин тут же записал что-то в свой блокнот. Стеффани улыбнулась и сразу встала за плечом Элизабет, готовая сопровождать её.       Дальше они отправились в казармы стражи. Начальник стражи — коренастый лысый мужчина, несмотря на грозный вид, с добрыми глазами — построил всех своих подчинённых в одну шеренгу. Увидев Дэвида и Элизабет, он поклонился и произнёс зычным голосом:       — Ваше высочество, наследный принц, и его супруга! Для меня честь приветствовать вас в казармах. Позвольте мне самому выбрать стражника для вашей жены. Я знаю каждого из этих людей, и только я могу сказать, кто лучше всех подойдёт на эту роль.       Дэвид посмотрел на Элизабет:       — Ты согласна?       Элизабет кивнула.       — Да, я доверяю его выбору.       Начальник стражи выпрямился и рявкнул:       — Эмилиано, шаг вперёд!       Из шеренги вышел молодой человек — смуглый, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий хвост. Он был высок, строен, и на его губах играла дерзкая улыбка. Парень поклонился — чуть небрежно, но всё же почтительно — и представился:       — Эмилиано, ваше высочество. К вашим услугам.       Начальника стражи, как узнала Элизабет, зовут Жульен Алистер, и он был старшим родственником Дэймона, девушка заметила схожесть формы лица, тот же разрез глаз как у маленького ученика рыцаря. И именно этот большой мужчина сразу стукнул Эмилиано по затылку.       — Не кривляйся перед наследным принцем!       — Да я ж ничего, — усмехнулся Эмилиано, потирая затылок. — Просто хотел произвести хорошее впечатление.       Жульен вздохнул и повернулся к Дэвиду и Элизабет.       — Он дерзок на язык, но обязанности свои выполняет чётко и ясно. Предан. Раньше был наёмником, но осел у нас. Я ручаюсь за него.       Элизабет посмотрела на Эмилиано. В его глазах не было страха или подобострастия — только уверенность и лёгкое любопытство. Она кивнула.       — Я согласна.       Эмилиано тут же вытянулся и отдал честь — слишком усердно, слишком по-военному, отчего это выглядело почти пародией. Элизабет невольно улыбнулась. Её личный стражник показался ей славным.       — Переоденешься в обычную форму и приступаешь к сопровождению с сегодняшнего дня, — приказал Жульен.       — Есть! — рявкнул Эмилиано и, подмигнув Элизабет, убежал переодеваться.       Элизабет хотела сказать что-то Дэвиду, но тут к ним, запыхавшись, подбежал Кевин Чампа. Он держался за сердце, и Дэвид, уже привыкший к таким сценам, спокойно сказал:       — Отдышитесь, Кевин.       Старичок кивнул, сделал несколько глубоких вдохов и выпалил:       — Ваше высочество, король просит вас прийти к нему. Сразу.       Элизабет почувствовала, как внутри неё ёкнуло сердце. Король Рейн звал её. Один. Без Дэвида. Она бросила взгляд на мужа, но тот лишь кивнул:       — Иди. Я вернусь в кабинет.       Элизабет кивнула, поправила юбку и направилась к покоям короля. Сзади, на расстоянии двух шагов, следовала Стеффани. Где-то вдалеке, уже переодетый в синюю форму, появлялся Эмилиано, готовый сопровождать её повсюду. Элизабет шла вперёд, чувствуя, как внутри неё борются страх и что-то новое, чему она ещё не научилась доверять — надежда.