Дело не в вине

      — Что с твоей семьёй? Я никогда не спрашивал. — Голос Кавеха звучит виновато, будто он снова что-то сделал не так, и Кэйа всё ещё не понимает, что в нём так глубоко отзывается на это чувство. — Извини, если вопрос слишком личный.       Едва пригубив вина, Кавех перестаёт следить за языком, и это… так невыносимо мило. Кэйа знал и знает множество невыносимых людей: кто-то бесит до того, что хочется врезать, кто-то выводит из себя занудством, кто-то просто подлец, так что и сесть рядом противно…       Но Кавех невыносим в своей трогательной открытости миру, в приверженности делу, в готовности помогать, в том болезненном надломе, который виден в каждом его жесте, в том, как понуро опускаются его плечи, стоит ему остаться в одиночестве, в том, каким загнанным становится его взгляд при словах «кто будет платить?» Он ненавидит зависеть от других, но абсолютно всё, на чём держится его жизнь, зависит от других людей.       Вина разъедает его как кислота, и Кэйа, тщательно скрывающий от всех, кроме круга избранных, свою любовь помогать нуждающимся, едва держится. Даже знакомыми их назвать можно с натяжкой, но Кэйа в шаге от того, чтобы предложить Кавеху крышу над головой и место в своей постели. Не то чувство, которому стоит поддаваться, подвыпив.       — Никто не знает, — усмехается Кэйа и проводит по щеке Кавеха тыльной стороной ладони. Они лежат у камина на мягком ковре, густая сырость тропического леса, захваченного сезоном дождей, наполняет дом, но подогретое вино помогает с ней смириться. — Я подкидыш.       — Прости, — торопливо говорит Кавех, но Кэйа просовывает ему в рот большой палец, обводит подушечкой мягкий язык. В такие моменты, когда ласка оказывается неожиданной, у Кавеха всегда становится такой взгляд… изумлённый и внимательный, словно где-то есть подвох.       — Не нужно мне сочувствовать. Я вырос в лучшей семье Мондштадта. Мне повезло с друзьями… и с любовниками. — Он криво улыбается, оттягивает Кавеху угол рта, заставляя разомкнуть зубы, и целует, глубоко, жадно, сразу наваливается сверху, втирается бедром между бёдер.       Кавех нежный, как едва распустившийся цветок. Обо всех, с кем провёл хотя бы ночь, Кэйа наводит справки, и Кавех не исключение. Его биография лишена тёмных пятен и подозрительных обстоятельств; почти вся информация, какая может понадобиться, размещена в библиотеке Академии, ещё немного можно накопать в сносках к научным статьям и отзывах заказчиков. И все эти безликие слова никак не помогают представить Кавеха таким, какой он есть. Он старше Кэйи на несколько лет, но выглядит моложе, и почему-то этот факт сильнее других сводит с ума.       Кэйа просто не понимает, как этот человек дожил до своих лет таким.       Неиспорченным.       Кавех хватает ртом воздух, стоит поцеловать его в шею, стонет так просяще, будто его жизнь зависит от прикосновений, от взглядов, от того, чтобы его видели. Видели таким, какой он есть, в отрыве от сухого перечисления фактов, которое Кэйа лениво пробегал глазами перед первым свиданием.       — Можно личный вопрос? — спрашивает Кэйа, уткнувшись носом ему под ухо, целует уголок челюсти, вылизывает тонкую кожу под ним. — Можешь не отвечать.       — Спрашивай, — выдыхает Кавех. Кэйа никогда не считал себя силачом, но даже в сравнении с ним Кавех кажется худым. — Что хочешь.       — Давно у тебя были нежные любовники?       Кавех отворачивается так резко, будто его ударили, давит судорогу в горле.       — Да, — скомканно шепчет он, словно это что-то постыдное, — очень давно.       Ещё один факт, который Кэйе физически тяжело пережить. Кавех, будто сотканный из солнечного света, Кавех, похожий на красивейшую из тропических птиц, Кавех, каждому улыбающийся так открыто, будто протяни руку — и коснёшься его сердца, Кавех, воплощение искусства, прозрачные мазки акварели и текучесть музыки, волшебным образом заключённые в теле человека…       Кажется, Кэйа влюблён. Ещё одна мысль, которой не стоит доверять после трёх бокалов вина.       — Расслабься, — шепчет Кэйа. — Позволь себе насладиться.       Он любит целоваться и целовать, любит обводить каждый изгиб ладонями так, будто он скульптор, придающий форму разогретой руками глине, любит вылизывать — везде, где ему позволят, потому что для него на теле нет стыдных мест. Для него любовная игра важнее и доверительнее, чем наспех удовлетворённые желания, хотя эту свою сторону он открывает не каждому.       Кавеху он открыл бы себя целиком — но, к счастью, он пьян не настолько.       Он не хочет спешить; в том, чтобы тереться друг о друга, возбуждаясь всё сильнее, чтобы разжигать страсть поцелуями, в том, чтобы слушать, как всё чаще бьётся сердце любовника, так много наслаждения.       Но Кавех слишком чувствительный, чтобы продержаться долго.       — Кэйа, — стонет он, цепляясь за плечи и спину Кэйи так, будто срывается в пропасть, — Кэйа… Кэйа.       Равнодушный к своему имени в чужих устах, Кэйа теряет голову. Кавех ещё влажный после прошлого раза, и, когда Кэйа добавляет смазки, на пальцах остаётся собственная сперма.       Закусив губу, Кавех шире раздвигает колени, дышит часто-часто, будто боится не выдержать удовольствия. Кэйа щадит его, входит медленными короткими толчками, целует гладкие лодыжки и острые колени.       — Пожалуйста… — едва слышно шепчет Кавех. — Мне так… так хорошо…       Он краснеет, будто сказал что-то стыдное, и Кэйа снова всем телом прижимает его к ковру, закинув его ноги себе на плечи. Почти сложившись пополам, Кавех задыхается, и Кэйа вталкивается ещё глубже, чем в прошлый раз, покачивает бёдрами, не в силах отстраниться. Сцепив пальцы в замок у него на затылке, Кавех измождённо стонет, и Кэйа прихватывает губами маленькие светлые соски, вылизывает ключицы и золотистый след загара на груди, снова целует в губы — в рот, такой нестерпимо мягкий, что хочется протолкнуть язык в самое горло.       Кавех вскрикивает в поцелуй, зажмуривается, и Кэйа смотрит, как на его необычайно выразительном лице одна эмоция перетекает в другую. Наслаждение, усталость, удовлетворение, растерянность, нежность…       «Почему ты такой?» — хочет спросить Кэйа, но он знает ответ.       Архонты спустили этого человека на землю, чтобы он ценой своей жизни дарил человечеству красоту.       — Спасибо, — тихо шепчет Кавех и гладит Кэйю по щеке. — Но как же ты?..       Кэйа тянет его зубами за нижнюю губу, снова целует — и насаживает на свой член так резко, что раздаётся шлепок. Вскрикнув, Кавех впивается ногтями в ковёр, закидывает голову. Он только что кончил, но нет никаких сомнений — ему хорошо. Он считает правильным, чтобы его брали, не спрашивая разрешения, не интересуясь его желаниями, и это отдельный факт, который Кэйа не может пережить.       Но он тоже берёт, почти жестоко, не в силах насытиться, оставляя синяки у Кавеха на бёдрах и ягодицах, пока оргазм не выбивает из его лёгких весь воздух.       — Прости, — хрипит он и утыкается лбом Кавеху в грудь. — Если это слишком…       Кавех целует его в макушку, обнимает за плечи с мелодичным смешком. Его сердце всё ещё бьётся часто-часто, как у запутавшейся в сетях птицы.       — Тебе не за что извиняться.       «Тебе тоже, — думает Кэйа, — ни за что в своей жизни».       Но он молчит, пока они лежат обнявшись, пока обмениваются взглядами и поцелуями, пока смакуют ещё по бокалу вина из стоящей у камина бутылки. Кэйа гонит от себя мысль, что завтра утром уже будет в Мондштадте. В городе, который он любит всем сердцем, — но впервые за многие годы частичку своего сердца ему придётся оставить здесь, в дождливом вечере у камина, рядом с невыносимым и невероятным человеком, который никогда ему не принадлежал.