Ошметки

Дым забивает нос и глаза. Повсюду слышны хриплые крики зомби. Леон уже всей душой ненавидит чертов китайский Ланьшань. И в этом дыму он где-то потерял Елену. Впрочем, ему не впервой справляться со всем одному, а Харпер достаточно крепкая, чтобы самостоятельно выбраться – у них есть координаты точки встречи, Леон просто подождет ее там. Зомби шатаются по улице, тянут руки в сторону живого человеческого тепла, раскрывают пасти, хрипло орут. В основном гражданские, но иногда среди этого хаоса Леон замечает тела в армейском обвесе, с нашивкой BSAA на камуфляже, заляпанном кровью. Маленькая часть его жалеет всех этих людей, искореженных и оскверненных вирусом. Большая часть – хладнокровно подсчитывает лучшие пути прохода по переулкам, лесам, балконам, перевернутым машинам; где можно пройти тихо незамеченным, где – пробежать быстро, чтобы не успели среагировать, а где – прорваться с боем, с привычной точностью стреляя в прогнившие головы, чтобы твари больше не поднялись. Леон теряет счет минутам, часам. Ночь будто и не думает заканчиваться, в отличие от патронов. Приходится подсчитывать, думать, экономить каждый выстрел. Этот кошмар тянется бесконечно. Кошмар. Точно. Именно так думает Леон, остановившись, будто в стеклянную стену врезавшись. Впереди маленькая группа бойцов BSAA. Уже превратившихся в зомби, шатающихся на одном месте потерявшими нити марионетками. И среди них шатается знакомый силуэт. Форма отличается от прочих, но на плече все та же нашивка. Беспечно голые руки, отсутствие шлема – его всегда можно различить в толпе других бойцов. Безошибочно поймать в прицел снайперской винтовки и оборвать жизнь. Но до сих пор судьба была к нему более благосклонна. Широкий разворот мускулистых плеч, но спина сгорблена вместо привычной прямоты, вбитой годами армейской выучки. Голова клонится к груди, глаза уже остекленели, потеряли живой блик, заволоченные вирусом. Кожа посерела трупным окоченением, исчерчена подтеками засохших крови и гноя. Леон чувствует, как начинают дрожать руки, и крепче сжимает рукоять пистолета. Я еще недостаточно потерял, по-твоему, да? На секунду зрение размывается. Леон смаргивает дым, поднимает пистолет, проклиная себя за то, что тренированное годами, сотнями подобных ситуаций, тело привычно напрягается, дрожь в руках исчезает. Его выстрел будет точным, не уйдет "в молоко" – слишком сильна привычка. Но разум колеблется – точно так же, как колебался, прежде чем выстрелить в Адама, несмотря на опасность, несмотря на явные признаки скверны. Зомби хрипят, почуяв живое тепло, разворачиваются, ковыляют в сторону Леона. Его рука действительно не дрожит, со снайперской точностью всаживая одну за другой пули в лица других, упокаивая навсегда. Но замирает, когда остается только один. Тот самый. – Только не ты, Крис, пожалуйста… Леон сам не замечает, как шепчет это. – Ли… он… – Крис хрипит, медленно приближаясь, тянет к нему руки. Если бы не кровь, если бы не искаженное злобным голодом вируса лицо… Леон закрывает глаза, нажимая на курок. Этот выстрел отдается громом в ушах… …и Леон просыпается. Резко садится на кровати, задыхаясь. По спине ползет холодный пот, а в горле саднит болезненный скулеж. Леон смотрит на свои дрожащие – теперь дрожащие – руки, судорожно дергающиеся пальцы, будто все еще пытающиеся сжать пистолет, нажать на курок. В темноте кажется, что его руки залиты кровью. Кровью тех немногих людей, которых он имеет несчастье любить. Тех людей, которых ему приходится убивать в своих снах или уже убитых его рукой. – Леон? – хрипло со сна бормочет Крис. Нашаривает ладонью выключатель светильника на прикроватной тумбочке. Спальня озаряется тусклым желтым светом, заставляя Леона вздрогнуть. Он поспешно разворачивается, смотрит на Криса, держит дистанцию, все еще не доверяя, все еще частью разума пребывая в кошмарном сне. Его тело все еще напряжено, все еще ждет атаки. Крис щурится от света, медленно садясь, потирает глаза. – Опять кошмар приснился? – он не тянется, не двигается. Не пытается убедить в чем бы то ни было. Они уже проходили это много раз. Леону нужно время, чтобы осознать, что сон закончился. Что на его руках нет крови и следов пороха. Если потянуться к нему сейчас, попытаться коснуться, он среагирует инстинктивно, как в случае опасности. Будет неприятно и, скорее всего, больно. А Леон потом будет еще несколько дней вариться внутри себя из-за вины, огрызаться, винить себя еще больше и ходить по этому замкнутому кругу, пока Крис пытается убедить его, что все нормально и он не затаил никакой обиды. И говорить ему сейчас тоже что-то бесполезно – просто не услышит. – Крис? – Леона, наконец, немного отпускает. Он подползает ближе, касается первый – хватает жестко за челюсть, разворачивает лицом к свету, заставляя щуриться. Ему нужно убедиться, что Крис живой, что его кожа нормального цвета, не тронутая трупным разложением, что глаза ловят блик, привычно темные, а не затянутые белой поволокой. И только после этого расслабляется, позволяя обнять себя. Растекается дрожащей лужей в руках Криса, прерывисто дышит, уткнувшись лбом в плечо. Крис падает обратно головой на подушку, обнимает, уткнувшись носом во влажные от пота волосы. Остаток ночи они спят с включенным светильником – Леону так спокойнее. Им обоим периодически снятся кошмары, и это обычное для их неспокойной жизни явление, с которым за годы жизни они научились справляться вместе.