Фаворит императора

Едва слышное, прерывистое дыхание бесследно растворилось под балдахином кровати-кадза (가자침대: кровать, совмещённая с платяным шкафом, состоит из ножек, ложа, перил, столбов и крыши). Придворные лекари, заполнявшие покои-чхоган (초간: крайние комнаты внутренних покоев дворца, разделённых на центральный зал для церемоний, боковые жилые комнаты и угловые чхоган, служившие молельней и спальней), давно уже лежали ниц, лица их посинели от ужаса. Они нутром чувствовали: в тот миг, когда оборвётся этот слабый вздох, их собственные жизни тоже подойдут к концу. Но даже осознавая это, они были бессильны. Даже если бы легендарный целитель Хва Тха воскрес из мёртвых, спасти лежащего было решительно невозможно. — Всё равно скоро всё вскроется, — произнёс Император. Голос его мог показаться безучастным, но он, похоже, так и не понял: попытки сохранять хладнокровие лишь делали его облик ещё более жалким. Облачённый в золотое гонпо (곤포: парадное одеяние императора с вышитыми драконами), он позабыл о всяком достоинстве и сидел на коленях перед ложем, крепко сжимая руку умирающего. Казалось, раз он не в силах удержать ускользающую нить жизни, то пытается хотя бы удержать плоть. Хватка его была пугающе неистовой, доходящей до отчаяния. — Поэтому просто скажи мне сам. Кто это? Собеседнику с трудом давались слова, он лишь едва заметно покачал головой. — Кто и что тебе дал? — Какая дерзость! Император, от природы наделённый свирепым нравом, не совладал с собой и левой рукой смахнул с прикроватного столика фарфоровую вазу. Изящный сосуд под напором яростной силы в мгновение разлетелся вдребезги. Острый осколок с резким звуком полоснул по щеке ближайшего евнуха, оставив кровавую полосу, но тот не издал ни стона, ни даже лишнего вздоха. Остальные придворные, замершие в ожидании, тоже не смели шелохнуться, припав к полу в попытке стать невидимыми. Прорычав от нестерпимого гнева, Император стиснул зубы и с ещё большей силой притянул к своему лицу руку, которую держал. Она уже была холодна как лёд. — Почему? Прижав эту ледяную ладонь к своей щеке, он смотрел на того, кто с трудом испускал последний вздох. К изумлению присутствующих, в глазах Императора скопилась влага. Он не плакал с самого рождения. Чувствуя, как сжимается сердце, Император нахмурил тонкие брови и вызвал в памяти день из не столь далёкого прошлого. Свежий весенний день. Он вспомнил облик того человека перед дворцом Ённёнгун (영녕궁: один из восточных шести дворцов, где располагались покои наложниц), когда обильно цвела груша. Тот стоял в шелковых одеждах, белых, словно лепестки тех самых цветов. Что же было первым? То, как его желание вспыхнуло при виде тонкой талии, перехваченной изумрудным поясом, или же... — П-приветствую Великого Императора. Десять тысяч лет жизни Императору, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч... Или же первым было желание помучить того, кто, дрожа как напуганный зверёнок, неловко отдавал поклоны? А может быть... — Я хочу увидеть Воль-и. И Кан-и тоже хочу увидеть. Может, первым делом в его сердце запали те невинные глаза, полные восторга от посещения дворца ради встречи с младшей сестрой? Ха. Император горько усмехнулся. Он сжал руку так сильно, будто хотел раздробить кости. — Разве я не говорил тебе, что нужно терпеть? «...» — Почему ты каждый раз... Словно не в силах проглотить гнев, Император замолчал, так крепко стиснув зубы, что выступили желваки. В его прекрасных чертах, подобных резному нефриту, застыло страдание. — Каждый раз идёшь против моей воли? В каждом слове сквозила обида. В этот миг лежащий содрогнулся и выплюнул кровь. Она была чёрной, мёртвой. Слеза всё же сорвалась из глаз Императора и упала вниз. — Как ты можешь так поступать со мной? Будто страшась того, что последует дальше, Император зажмурился и уткнулся лицом в холодную руку. Вскоре он снова заговорил. — Живи, — прошептал он, умоляя юношу. — Ваше Величество, мне так больно... я хочу наконец отдохнуть. — Это моё последнее желание. — Не позволю. Оставайся подле меня. Император вскинул голову, и взгляд его был преисполнен демонической решимости. Но какой в этом прок? Даже он, стоящий над десятью тысячами подданных, в такие моменты был абсолютно бессилен. Собеседник больше не произнёс ни слова. Вернее, не смог. — Сан. Сан-сан. Ибо дыхание его наконец оборвалось. Император оторвал лицо от ладони Сан-сана. Медленно моргнув покрасневшими глазами, он приник ухом к его груди. Биение сердца не ощущалось. Боль глубоко проникла в самые лёгкие. Она нахлынула так сильно, что стало трудно дышать, и от этого взгляд его становился всё темнее, всё мрачнее. — Сан. Император до боли крепко обнял мёртвого Сан-сана. Тот, кто прежде всегда заливался слезами в его объятиях, теперь не пролил ни слезинки. Чувство утраты невыносимым грузом придавило Императора. Смерть лишила его даже чужих слёз. Он долго не мог покинуть ложе, сжимая Сан-сана в объятиях. Лишь спустя два сичжина (두 시진: сичжин равен двум часам, два сичжина составляют около четырёх часов), когда тело Сан-сана начало коченеть, он нехотя уложил его обратно и поднялся. — Нужно возоновить чингук (친국: допрос особо опасных преступников, проводимый лично императором). С совершенно бесстрастным лицом Император решительно направился к выходу из главного зала. Слуги, распростёртые на полу, разом вскочили и с искажёнными от ужаса лицами поспешили следом. Перед дворцом Кончхонгун (건청궁: личные покои и рабочие палаты императора), уже залитым кровью, бесконечной чередой приводили и ставили на колени главных наложниц чонби (정비: старшие наложницы высокого ранга) и младших наложниц соби (서비: наложницы низшего ранга, в числе которых состояли почётные дамы, красавицы, наложницы и дворцовые прислужницы). Вместе со служанками число приведённых перевалило за сотни. Внутренний двор пропитался запахом крови. Но даже это не могло унять ярость Императора. В течение многих дней истреблялись девять поколений семей (구족, истребление девяти поколений: высшая мера наказания в древности, распространявшаяся на всех родственников осуждённого) причастных к делу. Никто точно не знал, сколько людей погибло в те дни. Кто-то говорил о тысячах, кто-то о десятках тысяч. Но в одном все были согласны: то был сущий ад, абигyухван (아би규환: состояние невыносимых страданий, сравнимых с адскими муками). — Глупец. Даже выжившие вздрагивали от любого колыхания занавески на ветру, не зная, когда придёт их черёд. Спустя семь дней после смерти Сан-сана Император в одиночестве пришёл во дворец Миангун (미앙궁: один из западных шести дворцов). Переступив порог, он увидел перед собой красную ширму-экран. В самом центре золотом был вышит иероглиф «Кильсан» (길상: счастье и благополучие), а по бокам красовались узоры в виде иероглифа «Ман» (万: десять тысяч). Вместе они означали «десять тысяч лет благополучия». Пять золотых летучих мышей, обрамлявших надпись, также символизировали многодетность и долголетие. Император долго не мог отвести взгляд от ширмы. Затем рассмеялся, точно от усталости. Обойдя преграду, он прошёл в глубину задних покоев, в восточную комнату, спальню Сан-сана. Несмотря на отсутствие хозяина, здесь всё было убрано так же, как при его жизни. Оглядывая покои и касаясь вещей кончиками пальцев, Император замер перед белой шёлковой подушкой, одиноко лежавшей на кровати. Все слуги, прислуживавшие хозяину, были обезглавлены, однако едва ли нашёлся бы в императорском городе человек, не знавший об этой подушке. — В-ваше Величество, не делайте этого. Кан-и... Кан-и боится. Не в силах принять смерть маленького принца и, видно, лишившись рассудка от горя, Сан-сан повсюду носил с собой эту шёлковую подушку, словно она и была самим принцем. Даже придворная дама, назначенная следить за чистотой в Миангуне, не посмела её убрать. Император присел на кровать и взял подушку. Для вещи любимой наложницы она была слишком старой и засаленной. Впрочем, неудивительно: при жизни он не выпускал её из рук. Почему же это вызывало тогда такую ярость? Разве имело значение то, что он обнимает какую-то вещь? — Жестокий человек. На подушку упала «нефритовая слеза», окру (옥루: поэтическое название слёз императора). Он был глупцом. С самого рождения его прятали в доме как полудурка, которого стыдились показывать людям. Чего же иного ждать от такого же? Ха-ха. Император разразился смехом. Пустым, по-настоящему безнадёжным смехом. — Ни великие свершения, ни Поднебесная. Всё лишилось смысла. Ведь нет тебя, кому я мог бы признаться, что даже твоя глупость казалась мне прекрасной. — Ваше Величество, мне так больно... я хочу наконец отдохнуть. — Я тоже хочу отдохнуть, Сан. Император молча смотрел на кольцо, надетое на палец. Он не снимал его каждый во сне. Повернув кольцо камнем к ладони, он откинул крышку на изумруде, словно открывая коробочку. Внутри показалась маленькая жемчужина. Он взглянул на неё, затем снова перевёл взор на подушку. — Почему... почему вы даже не раскаиваетесь? Он вспомнил крик Сан-сана, который однажды рыдал перед ним, не в силах сдержать сердечную муку. — Я раскаиваюсь. Сухие слова безжизненно растворились в пустоте. Некому было их слышать. Император снова улыбнулся. И тут же отправил жемчужину в рот. С хрустом разжевав и проглотив её, он откинулся на постель. Подобно своему глупому полудурку, Император прижал к себе подушку Сан-сана, словно это был он сам. Вскоре перехватило дыхание, звуки разом отдалились. Напоследок зрение начало медленно застилать тьмой. В тот миг, когда сознание почти погасло, недавнее прошлое пронеслось перед глазами, точно кадры из «вращающегося фонаря», чумадын (주마등: образ памяти, всплывающей перед смертью подобно мелькающим теням волшебного фонаря). «Жестокое ты, но в тоже время прекрасное создание», — прошептал он напоследок. Он знал его всего год, но жизнь перестала иметь без него смысл. А ведь всё могло быть иначе... всё могло быть иначе...