Фаворит императора

Прошло еще несколько дней. Хотя к Сан-сану постепенно возвращались физические силы, в его памяти не наблюдалось никаких улучшений. Однако с течением времени Император, вопреки ожиданиям, перестал торопить события. Напротив, он все чаще подолгу и безмолвно вглядывался в лицо юноши, словно пытался отыскать в глубине его глаз того, прежнего человека. Проживая во дворце Куджучхонъёнджон, Сан-сан понемногу возвращался к привычному жизненному ритму. По утрам он просыпался в объятиях Императора и вместе с ним разделял утреннюю трапезу. Стоило Императору отбыть в главный зал Чондэгванмёнджон для управления государственными делами, как наложник немедленно призывал к себе Санволь, чтобы скрасить досуг. Брат и сестра вместе лакомились изысканными сладостями, после чего предавались полуденному сну, а в тихие, безветренные и солнечные дни отправлялись на долгие прогулки по саду. И всё же время от времени Сан-сан намеренно оставался наедине со своими мыслями. В такие минуты уединения он невольно предавался размышлениям об Императоре, чье поведение неуловимо, но кардинально изменилось. Перед ним определенно был тот самый деспотичный правитель, однако теперь юноше странным образом казалось, будто рядом с ним находится совершенно посторонний человек. Император больше не поднимал на него руку, не осыпал жестокими упреками из-за его мнимого слабоумия и не принуждал к исполнению ночного долга. Если не брать в расчет те редкие моменты, когда Сан-сан кормил новорожденных принцев грудью, Император ни разу не вступал с ним в полноценную интимную близость. Он неизменно возвращался в Куджучхонёнджэн глубокой ночью. Не желая тревожить сон наложника, Император просто заключал его в свои объятия и мирно засыпал рядом. Когда подобное повторилось пять ночей подряд, Сан-сан поймал себя на необъяснимом, крайне смятенном чувстве. Впрочем, нельзя было сказать, что Император вовсе к нему не прикасался. Обязанность сцеживать и пить сладкое молоко по-прежнему оставалась исключительно за ним, да и внезапные, собственнические поцелуи среди бела дня стали обычным делом. Более того, стоило Сан-сану чрезмерно разгорячиться от этих ласк, как Император аккуратно доводил его до пика с помощью пальцев или губ, полностью удовлетворяя желание юноши. Он просто не позволял себе заходить дальше и овладевать его телом. Подобное странное воздержание со стороны грозного монарха одновременно тяготило наложника, рождало в душе неловкость и казалось верхом неестественности. — Как же все это странно... — едва слышно пробормотал Сан-сан, невольно воскрешая в памяти события сегодняшнего утра. В последнее время сразу после утреннего приема горького лекарственного отвара Император собственноручно вкладывал ему в рот разнообразные фруктовые леденцы. Но стоило сладости оказаться на языке юноши, как Император непременно впивался в его губы, бесцеремонно отбирая лакомство себе. Поскольку Сан-сан попадался на эту уловку уже не в первый раз, он прекрасно знал, что мгновение спустя конфету ему обязательно вернут. Однако именно это знание и заставляло его лицо полыхать от густой краски стыда. Наложник до безумия боялся, что Император истолкует его покорное ожидание превратно, решив, будто юноша сгорает от нетерпения перед очередным поцелуем. Сан-сан судорожно тряхнул головой, стараясь прогнать смущающие мысли, и перевёл взгляд на стопку листов, лежащую перед ним на столе. Два дня назад Император передал эти бумаги через дворцовую служанку Мён-ок, утверждая, что это любовные послания, которые Сан-сан когда-то лично адресовал своему повелителю. Со вчерашнего дня юноша заставлял себя прочитывать по нескольку страниц за раз. Первые письма по своему содержанию больше походили на покаянные записки провинившегося слуги, нежели на признания в чувствах, однако ближе к концу стопки послания действительно приобретали явный романтический оттенок. И от этого на душе у наложника становилось лишь путанее и тяжелее. Если верить словам Императора, эти строки были написаны его собственной рукой. Почерк действительно казался смутно знакомым, но в то же время неуловимо отличался от его нынешнего письма. Как ни посмотри, этот слог и каллиграфия были на порядок изящнее и увереннее того, на что Сан-сан считал себя способным. Неужели он действительно сотворил это сам? С другой стороны, если бы эти письма писал кто-то посторонний, почерк наверняка был бы куда более безупречным и каноничным. — Ха-а... — тяжело выдохнул в пустоту юноша. «Я совершил это лишь потому, что моя любовь к Вам безгранична. Я безумно скучаю по Вашему Величеству. Я искренне и глубоко раскаялся в содеянном. Молю, простите же своего ничтожного слугу. Клянусь, я вовек больше не посмею предаваться греху ревности». Неужели он и впрямь мог написать нечто подобное? Похоже, это место действительно было совершенно другим миром, существующим по иным законам. И самым неопровержимым доказательством этой теории оставалась его сестра Санволь. Вспомнив, как еще пару часов назад они вместе с аппетитом уплетали квапхён, Сан-сан согласно кивнул собственным мыслям, продолжая без конца шептать под нос: «Да, всё именно так, всё сходится...» Внезапно, поддавшись порыву глухого раздражения, он оттолкнул от себя стопку пресловутых любовных писем и резко поднялся со стула. Стоило ему остаться наедине с собой, как мысли об Императоре принимались осаждать его разум с удвоенной силой, отчего голова начинала раскалываться от тупой боли. — Господин желает отправиться на прогулку? — со всем почтением поинтересовалась замершая неподалеку Мён-ок. Сан-сан ненадолго замялся, после чего робко ответил: — ...Я могу пойти проведать ма-малышей? Вчера он уже навещал детское крыло в восточной части дворца. Тогда он не решился взять сыновей на руки, чтобы покормить их грудью, а лишь со стороны, точно чужой человек, украдкой любовался младенцами. Как бы кормилицы ни упрашивали его подойти ближе, юноша лишь испуганно отказывался. Услышав тот же вопрос, что и накануне, Мён-ок мягко улыбнулась и согласно склонила голову: — Разумеется, господин. Разве Ваше Величество не повелел, что вы можете навещать маленьких принцев в любое время, когда пожелает ваша душа? Обождите лишь одно мгновение, я принесу ваш тёплый плащ. Восьмой и девятый принцы воспитывались в восточном крыли, расположенном позади главных покоев дворца Куджучхонёнджэн. Стоило Сан-сану в сопровождении личных слуг переступить порог детского крыла, как дворцовые служанки, занятые уборкой помещения, немедленно побросали свои дела и склонились в глубоком поклоне. Помимо двух главных благородных кормилиц, госпожи Ли и госпожи Хван, за маленькими принцами посменно ухаживали около двадцати опытных служанок и профессиональных кормилиц, из-за чего в комнатах всегда было шумно и многолюдно. — Да пребудет с вдовствующей императрицей-матушкой благословение в десять тысяч лет! Желаем Вам великого счастья и безграничного процветания, Ваше Величество! — Да пребудет с Вами благословение в десять тысяч лет! Спустя мгновение госпожа Ли и госпожа Хван, бережно удерживая на руках завёрнутых в дорогой шёлк восьмого и девятого принцев, вышли в приемную залу и склонились перед гостем. Мён-ок аккуратно усадила Сан-сана на изящную кушетку, и юноша принялся поочередно разглядывать младенцев, которые в этот момент бодрствовали, с любопытством хлопая круглыми глазками. — Не желаете ли взять кого-то на руки, Ваше Величество? — мягко спросила одна из кормилиц. Сан-сан на несколько секунд задумался, после чего качнул головой в знак отрицания: — Нет, я лишь... хотел ненадолго взглянуть на их л-лица... — Полно вам, возьмите же дитя на руки. Маленькие принцы так редко бодрствуют в такое время, разве это не чудесная возможность? — подбодрила его Мён-ок, забирая плащ и передавая его стоящей рядом дворцовой служанке. На лице Сан-сана отразилось явное замешательство, он долго колебался, но в конечном итоге уступил, едва заметно кивнув. Словно только этого и ожидая, госпожа Ли со всеми предосторожностями передала восьмого принца в его раскрытые объятия. Вопреки охватившей юношу панике, стоило младенцу оказаться на его руках, как Сан-сана окутало волной нежного, молочного тепла. Приняв довольно неуклюжую, скованную позу, он замер и завороженно заглянул в лицо ребенка. Мальчик действительно был как две капли воды похож на его покойного Гана. Особое внимание Сан-сана привлек необычайно светлый оттенок радужки: точно такой же, как у него самого и у Санволь. «Ган...» — мысленно, со щемящей нежностью позвал брата юноша. Ему невольно подумалось, что если этот мир действительно является иной реальностью, то было бы высшим благословением, если бы душа Гана смогла переродиться здесь, подле любящих родителей. Затем взгляд Сан-сана инстинктивно переместился на второго младенца. Заметив этот безмолвный знак, госпожа Ли аккуратно забрала у него восьмого принца, а госпожа Хван тут же уложила в освободившиеся руки юноши девятого принца. Черты лица девятого принца были более очерченными и резкими. И в этот миг Сан-сана пронзило поистине ошеломляющее открытие: в облике этого ребенка удивительным образом сочетались черты лица самого Императора и... его младшей сестры Санволь. Малыш был похож на них обоих настолько сильно, что на секунду у наложника зародилось дикое подозрение, не Санволь ли произвела его на свет. Впрочем, мгновение спустя здравый смысл подсказал ему, что ребенок, скорее всего, просто унаследовал его собственные фамильные черты. Вглядываясь в лица детей, которых он, согласно заверениям окружающих, лично выносил и родил, Сан-сан вновь вспомнил строки из прочитанных любовных писем. Благодаря этим посланиям он смог мельком заглянуть в прошлое, ощутить тот трепет, безумное ожидание и бесконечные тревоги, которые испытывал прежний Сан-сан во время беременности. В отличие от его первенца Вона, эти близнецы были желанными детьми, которых он искренне хотел произвести на свет. И от осознания этого факта чувство острой, разрывающей грудь жалости к несчастному Вону вспыхнуло в его сердце с новой силой. Юноша не понимал, почему его душа так отчаянно скорбит по потерянному ребенку, но не мог заставить эту боль утихнуть. Сан-сан не помнил, как выглядел Вон. В его памяти не осталось даже намека на черты лица или энергетику этого дитя. Единственное, что врезалось в его разум незыблемым клеймом — это бесформенный, соскользнувший по его бёдрам окровавленный сгусток плоти. Тот кошмарный образ исторгнутого из утробы мёртвого плода невозможно было стереть ничем. — ...Вон... — едва слышным, свистящим шепотом сорвалось с его губ имя ушедшего младенца. Тогда, захлёбываясь слезами, он от всего сердца молил небеса, чтобы в следующей жизни его несчастный первенец переродился у тех родителей, которые будут искренне ждать его появления на свет. «Неужели это ты?.. Неужели я наконец смог подарить тебе жизнь в любви? Пусть в этот раз всё будет именно так...» — сам того не замечая, Сан-сан принялся нежно и аккуратно поглаживать девятого принца по пухлой щёчке. Спустя некоторое время юноша бережно вернул ребенка на руки госпожи Хван и поспешил покинуть восточное крыло. Настойчивые советы кормилиц воспользоваться случаем и приложить младенцев к груди он встретил решительным отказом, и его удаляющаяся спина в этот момент выглядела невыразимо одинокой и надломленной. Он провел в детском крыле совсем немного времени, однако вернулся в свои покои с душой, растревоженной до предела. Поужинав гораздо раньше обычного, Сан-сан поспешил лечь в постель. И тело, и разум казались ему на удивление свинцовыми и тяжёлыми. Если говорить откровенно, здешняя жизнь в загородной резиденции Чхонхвавон во многом приходилась ему по душе. Там, в прошлой жизни, страдания стали настолько невыносимыми, что он сознательно принял смертоносный яд, желая лишь одного: умереть. Однако, перенеся ту страшную, разрывающую внутренности боль, он очнулся в мире, который был во сто крат милосерднее прежнего. Его любимая сестра Санволь была жива, здорова и светилась той же искренней, детской радостью, что и до их рокового переезда во дворец. С лица полностью исчезла та вымученная, болезненная улыбка. Сам Император больше не проявлял прежней животной жестокости: по крайней мере, пока что всё оставалось именно так. Эта загородная резиденция, раскинувшаяся на куда более обширных землях, чем столичный дворец, отличалась умиротворением и уединением. Пускай здешние постройки не поражали воображение помпезной роскошью, окружающие пейзажи были невероятно живописны и идеально подходили для долгих прогулок. А маленькие принцы, в чьих чертах ему мерещились то Ган, то несчастный Вон, росли крепкими и здоровыми под присмотром бесчисленной прислуги. Имел ли он право просто продолжать жить вот так, ни о чём не задумываясь? Не имея возможности изменить текущее положение дел, Сан-сан тем не менее продолжал терзаться душевными муками. Одно лишь осознание того, что Император в этой реальности не являлся супругом его родной сестры, приносило юноше колоссальное облегчение. По крайней мере, теперь ему не нужно было сгорать от стыда перед лицом небес за свою порочную связь. Но неужели именно из-за этого прежний Сан-сан смог искренне полюбить своего мучителя? И даже если так, как вообще его сердце допустило подобное? От этих безответных вопросов юноша продолжал тяжело вздыхать и метаться в полусне, содрогаясь от безмолвных рыданий. У Сан-сана с самого детства была одна заветная, хрупкая мечта. Он грезил о том, что однажды встретит добрую, любящую супругу, которая примет его со всеми изъянами, и они проживут долгую жизнь, трепетно заботясь друг о друге. Прекрасно зная, что природа сотворила его умином и он разительно отличается от обычных мужчин, юноша понимал, что эти мысли лишь иллюзорная, несбыточная фантазия. Но даже эти зыбкие грезы оставались одной из немногих свобод, которые никто не мог у него отнять. На самом деле Сан-сан прекрасно понимал, какого рода чувства испытывает к нему Император. Просто до этого момента ему было удобнее закрывать на все глаза и прятаться за стеной мнимого неведения. Каким бы глупцом он ни был, невозможно оставаться в неведении, когда сильный мужчина изо дня в день сходит по тебе с ума, исступленно покрывая поцелуями каждую пядь твоего тела. Но разве можно простить и узаконить весь тот ужас, что он пережил, лишь оправдав это словом «любовь»? Как бы Сан-сан ни пытался анализировать прошлое, он не мог вспомнить ни единого случая, когда Император проявил бы к нему хотя бы крупицу искреннего уважения. И вряд ли в этой реальности Император вел себя иначе. Император был недосягаемым, грозным божеством, взирающим на смертных с высоты своего трона, и если его чувства проявлялись столь извращенным образом, то Сан-сан предпочел бы связать свою судьбу с равным себе человеком, который мог бы просто смотреть ему прямо в глаза. Конечно, теперь он отчётливо сознавал, что этому никогда не бывать. Где-то на подсознательном уровне юноша был абсолютно уверен: день, когда Император добровольно отпустит его на свободу, не наступит никогда. По этой причине будущее виделось ему бесконечным, беспросветным тупиком. И тогда Сан-сану явилось сновидение. — Ах... х-ха... мне так, так х-хорошо... Симнан... ах... Симнан... прошу, излейся внутрь... м-ммх... подари мне дитя... Я так хочу выносить и р-родить Вашего ребенка, Симнан... — Умоляю, продолжайте дарить мне свою ласку... В этом порочном, удушливом сне он сам со слезами на глазах исступленно умолял Императора подарить ему плод их любви. Сновидение было настолько пугающе осязаемым, что юноша, казалось, физически ощутил, как внутри его лона до предела разбухает чужой детородный член Императора. Сан-сан стонал во сне до хрипоты, пока в какой-то момент не почувствовал, как между его бедер разливается липкая, обжигающая влага. От этого ощущения его словно пронзило разрядом молнии, и он в ужасе распахнул глаза. Постель была абсолютно пуста. Оказавшись в кромешной тьме, Сан-сан в полнейшем оцепенении уставился на свои испачканные ночные одежды, после чего дрожащими от крупной дрожи руками раздвинул шёлковые пологи постели. Из глубины полутемной приемной залы до него донёсся едва уловимый, родной аромат императорского тела. Ведомый первобытным инстинктом, юноша двинулся на этот запах. — ...Ваше Величество... — в полнейшем отчаянии, не зная, что делать со своим телом, позвал Императора Сан-сан. Все его существо полыхало от невыносимого жара, а детородный орган стоял твердым колом. Будучи не в силах совладать с кипящим внизу живота вожделением, юноша сам судорожно сжал ладонь на своем упругом корне.