Фаворит императора

Из-за того что новорожденные дети в те времена умирали слишком часто, жители империи Ха обычно не давали младенцам имена сразу после их появления на свет. Это правило распространялось и на императорскую семью, где священное имя даровали и вносили в Нефритовую родословную книгу лишь спустя сто дней или даже год. И в этом плане положение новорожденных близнецов ничем не отличалось от участи прочих императорских отпрысков. Однако проведение пышного празднества ровно на сотый день после их рождения было первым подобным случаем за все годы девиза правления Ёнхви. Памятуя о прецедентах, оставленных прежними покойными государями, многие придворные могли истолковать этот шаг однозначно, решив, что один из двух маленьких принцев непременно станет наследником престола. Само собой, Император прекрасно это понимал, ну а евнуху Хану оставалось лишь безропотно подчиниться монаршей воле. Вновь переведя взгляд на сыновей, Император внезапно наклонился и уверенным движением взял на руки восьмого принца. Увидев это, благородная кормилица госпожа Ли в душе издала истошный, полный ужаса крик. Для спящего младенца это действие было чересчур резким и грубым, но кто посмеет перечить самому повелителю? И даже если бы восьмой принц сейчас проснулся и залился горькими слезами, с этим ничего нельзя было поделать. Однако, вопреки всем опасениям, мальчик так и не проснулся. Оказавшись в объятиях своего отца, он лишь продолжил мирно и сладко сопеть. Госпожа Ли и госпожа Хван в полнейшем замешательстве переглянулись между собой. На губах Императора играла едва заметная, мягкая улыбка, пока он созерцал лицо восьмого принца. Полюбовавшись сыном какое-то время, он принялся нежно и аккуратно поглаживать его пухлую щечку. — Ты не должен беспричинно капризничать и доставлять хлопоты своей матери. Ты меня понял? — негромко прошептал он слова, которых младенец, разумеется, еще не мог осознать. В этот миг лицо государя светилось такой неподдельной, щемящей нежностью, словно он был готов без памяти раствориться в этом ребенке. Его улыбка стала ещё шире. Но тут снизу донёсся тихий, жалобный плач. Это подал голос девятый принц. Стоило Императору забрать восьмого принца, как оставшийся в колыбели девятый принц тут же приготовился закатить настоящую истерику. Заметив это, госпожа Хван со всем почтением и легкой неловкостью поспешила объяснить: — Осмеливаюсь доложить Вашему Императорскому Величеству, но стоит восьмому принцу отдалиться, как девятый принц непременно начинает вот так горько плакать, пресветлый государь. Император молча опустил взгляд на плачущего кроху. — Близнецы, значит... — насаждал он на удивление тихо, словно разговаривая сам с собой. Идревле в империи Ха рождение близнецов считалось делом чрезвычайно редким. А к подобным редким явлениям люди обычно относились либо со страхом и суеверием, либо почитали за великое благословение. В Ха всегда склонялись ко второму варианту. Если верить древним сказаниям, передававшимся из уст в уста на протяжении многих поколений, близнецы считались союзом, предначертанным самими богами. Верили, что эти души были связаны в прошлых жизнях столь неразрывными узами, что божественные силы позволили им разбить одну материнскую утробу на двоих. Поэтому, если на свет рождались мальчик и девочка, в народе их со временем непременно сочетали браком. Если рождались две девочки, их выдавали замуж за одного и того же мужчину, а если рождались два брата, им суждено было взять в жёны одну женщину на двоих. Разумеется, подобные обычаи бытовали преимущественно среди простого люда. В императорской же семье имелся лишь один древний прецедент, когда двух принцесс-близнецов выдали замуж за одного зятя. Но и это случилось больше века назад. Поскольку дети были ещё совсем крошечными, сейчас невозможно было определить, кем они станут в будущем: благословенными небесными людьми или же обычными. Но кем бы они ни родились, в положенный срок каждого из них ждала помолвка и пышная свадьба с избранниками, соответствующими их высокому статусу. «Пожалуй, их все-таки придется растить порознь», — отчётливо подсказала Императору его собственная интуиция. Однако... Вопреки собственным прагматичным мыслям, государь, по-прежнему бережно удерживая восьмого принца, второй рукой аккуратно подхватил и прижал к себе девятого принца. Обе кормилицы мгновенно побледнели от страха, безумно боясь, что Император может ненароком выронить кого-то из детей. — Вы ещё такие крошечные, к чему забивать голову столь преждевременными тревогами? Ну же, посмотри, вот твой старший брат. Глядя на то, как безутешно заходится в плаче девятый принц, Император поймал себя на мысли, что у него просто не поднимается рука жестоко разлучить этих детей. Разрез глаз этого мальчика слишком сильно напоминал ему о Сан-сане, пробуждая в душе государя щемящую, острую жалость. Это было поистине удивительное и чуждое его натуре сострадание. Император с величайшим терпением дождался, пока девятый принц полностью утихомирится и перестанет плакать, и лишь когда оба младенца вновь сладко уснули на его груди, он бережно вернул их в колыбели и покинул детское крыло. Поздней ночью, когда мрак полностью окутал дворец, Император бесшумно вошел в опочивальню дворца Куджучхонъёнджон. Как ему и докладывали слуги, Сан-сан спал в полном одиночестве. Приняв помощь дворцовых служанок и переодевшись в легкие ночные одежды, государь легким взмахом руки отослал прочь Мён-ок и остальных слуг из дворца Миангун. В полумраке просторной опочивальни, освещаемой лишь парой тусклых лампад, остался только помощник Кван, который должен был сменить евнуха Хана на ночном дежурстве, а также личные гвардейцы и верные воины тайной стражи, неслышными тенями замершие в темноте. Император неторопливо направился к спящему Сан-сану, который, облачённый в довольно плотные одежды для сна, пребывал в полном неведении о его присутствии. Поднявшись на ложе, правитель собственноручно опустил шёлковые пологи. Заключив юношу в свои объятия, он наконец позволил себе насладиться долгожданным покоем после бесконечно долгого и тяжелого дня. Стоило ему вдохнуть родной, едва уловимый аромат этого тела, как вся накопившаяся усталость мгновенно растаяла без следа. Наступило утро. Первые лучи солнца, просочившись сквозь тончайшие шёлковые занавеси, мягко озарили внутреннее убранство постели. Вышитые золотыми нитями узоры тускло и благородно замерцали в утреннем свете, а тонкий шлейф благовоний, исходивший от давно погасшей курильницы, смешался с прохладным воздухом, мгновенно проясняя разум. Окутанный чужим, убаюкивающим теплом, Сан-сан медленно открыл глаза. Совсем рядом он отчетливо ощутил ровное, размеренное дыхание. Взгляд юноши непроизвольно переместился в сторону. Длинные ресницы Императора были плотно сомкнуты, отбрасывая легкие тени на скулы. Черные как смоль волосы, разметавшиеся за ночь, водопадом струились по подушке и шелковому покрывалу, а на его полуобнаженном, крепком теле играли мягкие утренние блики, отчего кожа мужчины казалась гладкой и благородной, словно чистейший жемчуг. Поймав себя на невольной мысли, что этот человек обладает поистине завораживающей, редкой красотой, Сан-сан смущенно прикусил нижнюю губу. Он был абсолютно уверен, что Император разбудит его ночью ради служения в постели, однако тот вопреки всем ожиданиям просто лёг спать рядом. От этого на душе у наложника сделалось крайне неспокойно. Юноша никак не мог разобраться в собственных противоречивых чувствах: стоило ли ему радоваться тому, что его тело оставили в покое, или же следовало со страхом гадать, какие скрытые мотивы преследует государь, демонстрируя подобное несвойственное ему поведение? Эти мысли то и дело отзывались в животе липким, неприятным чувством тревоги. Сан-сан робко приподнял кончики пальцев, намереваясь сделать какое-то движение, но тут же испуганно замер. Какое-то время он просто завороженно созерцал безупречно прямую переносицу правителя, после чего окончательно убрал руку и постарался дышать как можно тише. И в этот самый миг Император без какого-либо предупреждения распахнул глаза. Сердце Сан-сана мгновенно ухнуло куда-то вниз, и он испуганно сглотнул скопившуюся слюну. — Если тебе так хочется прикоснуться ко мне, то смело касайся. Лицо Сан-сана в одно мгновение залилось пунцовой краской, и он принялся неистово мотать головой в знак отрицания. Вовсе он не хотел ни к кому прикасаться. Просто его до глубины души поразила эта безупречная, сияющая жемчугом кожа, только и всего. Честно, только из-за этого... Наблюдая за тем, как наложник в панике мечется, а после и вовсе виновато вжимает голову в плечи, Император внезапно протянул руку и властно притянул его за затылок к себе. В следующее мгновение их губы слились в глубоком поцелуе, и горячий, настойчивый язык принялся требовательно стучаться о сомкнутые зубы. От неожиданности Сан-сан покорно приоткрыл рот, позволяя чужой, массивной плоти беспрепятственно проникнуть внутрь. «Ах... м-мх...» По мере того как поцелуй становился всё более глубоким и тягучим, и без того свободные ночные одежды юноши окончательно пришли в беспорядок. Полы халата разошлись в разные стороны, полностью обнажая его грудь, которая заметно округлилась и затвердела от скопившегося за ночь молока. Император накрыл ее своей широкой ладонью и принялся мягко, со знанием дела массировать, ни на секунду не прерывая упоительного поцелуя. Грудь юноши, до этого момента причинявшая ему легкую боль от распирающего жара, под этими умелыми прикосновениями быстро обмякла, и из сосков послушно брызнули первые белые капли. — Ах... а-ах... Поддаваясь воле этих сильных рук, Сан-сан жалобно застонал, точно раненый зверек. В этом звуке одновременно слышался и робкий плач, и какая-то подсознательная мольба о продолжении. Император наконец разорвал поцелуй и, прильнув к его груди, принялся вместо младенцев жадно слизывать и пить сладкое молоко. Он не остановился до тех пор, пока капли не перестали сочиться. Сан-сан, крепко обнимая зарывавшегося в его грудь государя за голову, лишь беззвучно и мелко дрожал под ним, роняя горькие слезы. — Ха-а... м-мх... — Хорошо ли тебе спалось? — отстранившись наконец от воспаленного соска, спросил Император у тяжело дышащего Сан-сана, чье тело от стыда и возбуждения покрылось пунцовыми пятнами. Юноша послушно кивнул. Государь бережно заправил прядь его растрёпанных волос за ухо. После этого он аккуратно свёл полы его халата, возвращая одежде подобающий вид, и повернул голову в сторону закрытых пологов ложа: — Подавайте лекарство. Едва прозвучал этот короткий, властный приказ, Мён-ок, словно только этого и ждала, поспешно раздвинула шелковые занавеси и почтительно протянула деревянный поднос. Император взял чашу с целебным отваром и первым делом прижал ладонь к ее стенкам, проверяя температуру. Убедившись, что лекарство не обожжёт наложника, он со всей естественностью взял изящную ложечку, зачерпнул немного темной жидкости и поднёс ее прямо к губам Сан-сана. — Чего ты замер? Глотай. Слегка растерявшись от такой неожиданной заботы, Сан-сан послушно приоткрыл рот и принял первую порцию. Его мысли были настолько запутаны этой интимной сценой, что он напрочь позабыл сказать, что может выпить отвар самостоятельно, и лишь продолжал покорно открывать рот каждый раз, пока чаша полностью не опустела. Когда с последней каплей было покончено, Император аккуратным движением большого пальца стер с его губ остатки горькой влаги. — Открой рот. — ...Что? — Сделай «а», ну же. Немного поколебавшись, Сан-сан послушно и широко приоткрыл рот. Длинные пальцы государя мгновенно скользнули внутрь, оставив на его языке какой-то небольшой, твердый предмет. В следующую секунду опочивальню наполнил яркий, сочный аромат спелых плодов, и наложник от удивления широко распахнул свои янтарные глаза. — Ну как, вкусно? Перекатывая сладость во рту, Сан-сан поспешно и радостно закивал головой. — Ч-что это такое? — Это кюльдан (귤당, gyuldang — мандариновая сласть). Я велел поварам уварить свежий мандариновый сок вместе с леденцовым сахаром до твёрдости. Я так и знал, что тебе придётся по вкусу. — Очень сладко... Х-хорошо, невероятно вкусно. Полноценно наслаждаясь волшебным вкусом, который мгновенно заполнил всю ротовую полость, юноша увлеченно гонял конфету языком от одной щеки к другой. Помня о том, как сильно Сан-сан всегда любил тонкий аромат цитрусовых плодов, Император специально отдал приказ приготовить это лакомство, и теперь с глубоким удовлетворением и скрытой нежностью наблюдал за этой картиной. Сейчас Сан-сан выглядел настолько очаровательно, полностью позабыв и о грозном правителе перед ним, и о той двусмысленной, порочной сцене, что разыгралась в постели всего пару минут назад. Подобное детское поведение рождало в душе государя непреодолимое желание подразнить его. Не выдержав, Император резко подался вперед, обхватил ладонью подбородок наложника и бесцеремонно впился в его губы. Его язык ловким, отточенным движением скользнул внутрь и безжалостно отобрал у Сан-сана заветную конфету. — Ах... На лице наложника мгновенно отразилось такое горькое и искреннее разочарование, что его потемневшие янтарные глаза тут же пробудили в душе государя новую вспышку собственничества. С силой сжав кулаки, Император еще раз коротко коснулся его губ, возвращая мандариновую сласть обратно владельцу, после чего стремительно поднялся на ноги. Сан-сан, который с самого утра мысленно настраивал себя на то, что ему непременно придется отрабатывать утреннее служение, с крайним изумлением и недоверием уставился на удаляющуюся спину Императора, который уже вовсю отдавал слугам приказы нести воду для умывания. И тем не менее, несмотря на всю странность момента, наложник так и не смог заставить себя перестать увлечённо сосать сладкую конфету.