Фаворит императора

Сан-сан, умудрившийся с самого раннего утра заняться рукоблудием, сперва попытался прибраться самостоятельно, но быстро бросил это дело и с пунцовым от стыда лицом позвал Мён-ок. Мён-ок и Со Хва, искренне боясь уязвить его самолюбие, с подчеркнуто безразличным видом принялись менять постельное белье. Все это время Сан-сан стоял, набросив на плечи государев халат. Заметив невесть откуда взявшуюся драгоценную ткань, служанки сразу смекнули: ночью здесь определенно побывал кто-то из доверенных людей Императора. Вскоре в спальные покои внесли большую бадью. Поглядывая на окутанную паром воду с целебными травами, Сан-сан аккуратно свернул одеяние, спрятал его в самый угол тщательно заправленной постели и поспешно задёрнул плотные занавеси, скрывая вещь от посторонних глаз. Дворцовые слуги прекрасно все видели, но дружно сделали вид, будто ничего не заметили. Сбросив ночную рубаху, Сан-сан абсолютно нагим ступил в купель. В этот момент ему подумалось, что он уже донельзя привык к здешней дворцовой жизни. Теперь необходимость обнажать тело перед прислугой больше не вызывала в нем прежнего жгучего стыда. Разумеется, во время самой любовной близости он по-прежнему смущался до безумия. Отогреваясь в приятной горячей воде, Сан-сан робко опустил ладонь на собственную грудь. Припухлость спала сильнее, чем раньше, но он все равно аккуратно сжал под водой едва заметно округлившиеся груди. Поскольку последние три дня никто не сцеживал молоко, грудные железы заметно затвердели и теперь отзывались тупой болью. Накануне Мён-ок и Со Хва порывались помочь ему, но он уверял, что вполне может потерпеть, и отослал их. Сейчас же он отчетливо понимал: застоявшееся молоко необходимо убрать. Пытаясь в точности повторить движения Императора, Сан-сан принялся мягко разминать и массировать плоть. Спустя пару мгновений белесая струйка послушно брызнула наружу, растворяясь в темной травяной воде. Надавливая на соски, Сан-сан против воли вспомнил лицо государя. Образ повелителя, который с каким-то диким, животным исступлением припадал к его груди: куда более жадно и ненасытно, чем любой голодный младенец, внезапно ворвался в мысли, путая сознание. — Ай… словно дитя малое… Он неосознанно пробормотал это вслух и сам же испугался собственной дерзости, чувствуя, как до самых кончиков покраснели уши. В последнее время он постоянно ловил себя на том, что прокручивает в голове детали их интимных утех. Раньше с ним никогда не происходило ничего подобного, отчего теперь становилось невыносимо не по себе. Казалось, он стремительно превращается в какое-то распутное, в край потерявшее стыд существо. «А ведь братец всегда любил это дело. Гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить. Мне он тоже уши прожужжал своими расспросами про ложе да фавориток, думала, у меня мозоль на ушах вырастет». Слова Санволь навязчиво зазвенели в ушах. В этот раз краска залила уже всю шею, и Сан-сан поспешно отдёрнул руки от груди. Он поджал колени к груди и спрятал в них пылающее лицо. Какое-то наваждение. Ему было невыносимо стыдно даже просто признаться себе в этом, но он действительно думал о близости слишком часто. И теперь ему оставалось лишь смириться со скверной правдой: после своего пробуждения он поймал себя на мысли, что посещение императорского ложа больше не вызывает у него прежнего отторжения. Безусловно, он испытывал возбуждение и в прошлые годы. Но тогда это была сугубо насильственная, вымученная реакция тела. Став жертвой неоднократного насилия со стороны государя, Сан-сан на собственном горьком опыте уяснил простую истину: человеческая плоть способна отзываться на ласки вопреки воле и разуму. То возбуждение было лишь побочным продуктом чужой жестокости. Однако после той безумной ночи, проведенной в объятиях периода течки, всё изменилось. Теперь где-то глубоко внутри него раз за разом зарождалось совершенно иное, мощное и горячее чувство. Это было обжигающее, едва выносимое ощущение. Оно мучило его, доводило до исступления, но на уровне чистых инстинктов он заставлял себя желать, чтобы Император не останавливался. В нём бушевала первобытная жажда выплеснуть, извергнуть наружу все то, что закипало в глубине живота. Более того, когда буря утихала и всё заканчивалось, он, глядя на тяжело дышащего над ним государя, чья горячая плоть все еще оставалась внутри, внезапно ловил себя на странном чувстве близости. Когда Санволь как-то вскользь упомянула термин телесной привязанности, ему захотелось со всего маху хлопнуть себя по лбу. Ведь изначально все это вызывало у него исключительно рвотный рефлекс и дикое омерзение. Абсолютную, чистую правду ведь говорю. Пусть окружающие сколько угодно считают его недалеким дурачком и тычут пальцами, даже его скудного ума хватало, чтобы понять: подобные желания и эмоции невозможно вырастить в сердце по чужому приказу. Должно быть, все дело в том, что исчезли последние преграды. Повелитель больше не приходился ему зятем. И, ложась в постель к Императору, Сан-сан больше не чувствовал себя последним грешником. Удерживая под водой свои голени, юноша лишь безостановочно шевелил пальцами ног, в очередной раз пытаясь найти хоть какое-то логическое оправдание собственным порочным чувствам. Известие о том, что Сан-сан предавался любовным утехам в одиночестве, несказанно удивило Императора. Насколько он помнил, за все время мальчишка развлекал себя сам разве что в моменты течки. Ему было безумно любопытно узнать, как именно Сан-сан делает это в абсолютно трезвом уме. Небось просто неумело тискает свой стручок, вот и всё. От этих мыслей на душе становилось непривычно тепло, но в то же мгновение его пронзила вспышка ярости по отношению к Муёну, которому пришлось со стороны созерцать эту интимную сцену. И плевать, что приказ следить за покоями отдал сам государь. По-прежнему распластавшись на полу, Муён отчетливо уловил, как изменилось настроение господина и насколько тяжёлым стал его взгляд, отчего склонил голову еще ниже. — Где белье? Муён торопливо извлек из-за пазухи шелковый сверток, внутри которого покоились исподнее Сан-сана. Заметив, что в этот раз парень попытался надежно спрятать свою одежду, правитель мысленно усмехнулся: забавный мальчишка пытается хитрить и поднес ткань к самому лицу. Ха-а… Ему безумно хотелось прямо сейчас излить накопившееся напряжение в это бельё, как он делал накануне, но впереди ждали государственные дела. Затягивать эту историю не имело никакого смысла, так что он твердо вознамерился покончить со всем нынешней же ночью. Император велел евнуху передать Муёну свое сегодняшнее платье гонпо и отпустил стража. Перебравшись с низкого ложа на постель, он принялся ждать Со Мён, которая должна была с минуты на минуту прибыть во дворец. Если говорить откровенно, о её жизни до его перерождения в памяти почти ничего не осталось. Она не была высокопоставленной наложницей ранга соби, а носила скромный титул ванэй, что, впрочем, все равно относилось к категории законных супруг (чонби). Вероятно, какое-то время он даже часто посещал её покои, но сейчас не мог вспомнить решительно ни одной детали. Имя Хань Со Мён намертво врезалось в его память лишь после гибели Сан-сана. Она так и не назвала имя своего истинного вдохновителя, поэтому судить о тех событиях приходилось лишь по косвенным уликам: она являлась лазутчиком, засланным фракцией второго принца и состояла в тайной любовной связи с Юном. Тварь была редкой породы. Император задумчиво постучал кончиками пальцев по краю деревянной кровати, возвращаясь мыслями в прошлое. В деле о смерти Сан-сана у него были одни лишь догадки. Ни свидетелей, ни прямых улик: выбить правду можно было только чистосердечным признанием, но Со Мён, несмотря на чудовищные пытки, до последнего вздоха отрицала свою вину. Перед болью, ломающей кости и сдирающей кожу живьем, обычно не мог устоять никто. Даже самые прославленные и отважные генералы в застенках тайного подвала в конце концов ломались и брали на себя даже те грехи, которых никогда не совершали. Сохранить рассудок и верность, когда твое тело превращают в кровавое месиво, задача практически нечеловеческая. В итоге Император просто плюнул на её признание. Опираясь на показания нянек и кормилиц, он вменил ей в вину исключительно убийство восьмого принца и приговорил Со Мён к мучительной смертной казни через линчевание. — Ваше Величество. Служанка из павильона Сугангун по фамилии Хань ожидает за дверью. Прикажете впустить? — раздался из-за дверей голос евнуха Хана. Император перевёл взгляд на вход. Стоило ему едва заметно кивнуть, как тяжелые портьеры раздвинулись и в покои бесшумно скользнула Со Мён. В отличие от вчерашнего дня, сегодня на ней была легкая ночная рубаха. Впрочем, ткань была настолько тонкой и прозрачной, что едва ли скрывала очертания тела. Со Мён прошла к ложу, опустилась на колени и отвесила глубокий, почтительный поклон: — Ничтожная рабыня приветствует Императора. Да правит Ваше Величество десять тысяч лет, и ещё десять раз по десять тысяч лет. Эта рабыня бесконечно польщена и трепещет от благоговения, что Вы вновь призвали её пред свои очи. Нынешней ночью я приложу все силы, дабы ублажить Ваше Величество. На самом деле тайные любовные интриги и прелюбодеяния в стенах огромного императорского дворца случались сплошь и рядом. Другое дело как к этому относился сам правитель. Император Ёнхви никогда не свирепствовал и не устраивал тотальную слежку, если только любовники сами не попадались ему на глаза по глупой случайности. Он тщательно просчитывал династические связи и позволял зачать ребенка только тем женщинам, чью кровь считал полезной для империи в данный момент, строго контролируя их лишь в период зачатия. В остальное же время ему, по правде говоря, было абсолютно плевать, с кем они развлекаются. Он был слишком занят делами Поднебесной, чтобы тратить время на слежку за чужими постелями. — Подойди ближе. Со Мён на коленях подползла к ложу и опустилась у самого подножия трона, точно так же, как и прошлой ночью. Государь молча созерцал лежащую у его ног женщину, чьи гладкие волосы были аккуратно зачёсаны и убраны назад. Связь молодой наложницы со взрослым принцем: явление хоть и редкое, но отнюдь не новое для истории великих династий. Однако тот факт, что эта с виду кроткая и тихая девица умудрилась спать с его сыном, а затем ради его же блага преспокойно подняла руку на другого императорского ребенка, до сих пор вызывал у него легкое изумление. Какая поразительная, леденящая душу дерзость. — Как твое самочувствие? От этого вопроса на лице Со Мён, умело разыгрывавшей абсолютную покорность, на мгновение промелькнуло замешательство. Не зная, какого ответа ждет повелитель, она за долю секунды просчитала варианты и выдала самую безупречную, угодную Императору фразу: — Благодаря великой заботе Вашего Величества, может ли ничтожная рабыня чувствовать себя дурно? Ваша милость безгранична, словно океан. Услышав этот лживый, насквозь фальшивый ответ, Император лишь усмехнулся и сделал едва заметный знак стоявшему у дверей евнуху Хану. Тот немедленно подал сигнал, и прислуга внесла в покои поднос с кувшином вина. — В таком случае, сегодня ты вновь разделишь со мной беседу. Пить в одиночестве тоска смертная. После своего возвращения в прошлое Император не стал убивать Со Мён сразу лишь потому, что хотел дать ей шанс. Точно так же он поступил и с Юном. В этой временной линии они ещё не успели совершить своих страшных преступлений. Получив возможность повернуть время вспять и снова встретить Сан-сана, он решил дать призрачный шанс и остальным. Непозволительная, глупая сентиментальность для правителя: должно быть, в тот момент his разум был слишком одурманен счастьем от долгожданной встречи с любимым. — …Для меня это великая честь, — выдавила из себя вымученную улыбку Со Мён. Император ответил ей ещё более теплой, обволакивающей улыбкой. Он прекрасно понимал, что после вчерашней пьяной замертво ночи её должно было воротить от одного только запаха алкоголя. Однако, сделав вид, будто ничего не замечает, он протянул ей наполненную до краев чашу. Со Мён с каменным лицом приняла подношение. В сегодняшнее вино было подмешано сильное снотворное средство. То самое снадобье, которое Император горстями принимал после побега Сан-сана, пытаясь забыться сном. Сам он давно приобрел к этому яду абсолютную устойчивость, но для хрупкой, не привыкшей к подобным составам женщины было достаточно всего пары глотков, чтобы мгновенно провалиться в беспамятство. Император молча, с улыбкой поторопил её взглядом, и Со Мён, отвернув лицо в сторону, послушно осушила чашу до самого дна. Так началась их вторая ночная трапеза.