Объект одержимости

Комната в мансарде утопает в полумраке. Настольная лампа с плотным абажуром вырезает из темноты только стол и фигуру, сидящую за ним. Тяжелые шторы задернуты, три замка на двери заперты. Здесь, наверху, в своей крепости, Том Реддл позволяет себе быть настоящим. Он сидит, откинувшись на спинку стула. Под свободной домашней футболкой угадывается широкая грудь и массивные плечи — тело, которое он тщательно скрывает под мешковатой одеждой и сутулой походкой «ботана». Гарри, который толкает его в школьных коридорах, понятия не имеет, кого на самом деле толкает. Очки уже сняты и лежат на столе. Без них Том чувствует себя обнаженным. Уязвимым. Настоящим. Его голова откинута назад, глаза закрыты, правая рука медленно движется под расстегнутой ширинкой джинсов. Дыхание ровное, но глубокое — он не торопится. Он растягивает удовольствие, как делает со всем в своей жизни. В его голове — Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри без очков, с растрепанными волосами, с этими зелеными глазами, которые смотрят на Тома с ненавистью и высокомерием. Гарри, который сегодня в коридоре толкнул его плечом, даже не обернувшись. Гарри, который сказал своим друзьям: «Этот ботаник даже не заметил». Ошибаешься, — думает Том, сжимая член чуть сильнее. — Я всегда замечаю. В его фантазии Гарри не в школьном коридоре. Он здесь. В этой комнате. Стоит на коленях, и его зеленые глаза смотрят снизу вверх, и в них нет высокомерия. Только растерянность. Только осознание того, что он ошибался. Том выше. Шире в плечах. Он стоит, нависая над Гарри, и его рука лежит на темной макушке, пальцы перебирают спутанные волосы. Легкое давление — и Гарри понимает, что его просят сделать. «Ты так любил открывать рот, Поттер», — голос Тома в фантазии низкий, спокойный. — «Теперь используй его по назначению». Он чувствует, как член упирается в губы Гарри. Как они размыкаются — сначала нехотя, потом с повиновением, от которого у Тома темнеет перед глазами. Он представляет, как Гарри берет его в рот, как его язык скользит по головке, как он давится, пытаясь взять глубже, и его глаза становятся влажными. Том ускоряет движение руки. «Ты думал, что ты надо мной», — мысль пульсирует в такт движениям. — «Ты думал, что я боюсь тебя. А ты даже не знаешь, сколько ночей я провел, думая о том, как заставлю тебя стоять на коленях». В его фантазии Гарри смотрит на него снизу вверх, и в его глазах — ненависть. Но он не останавливается. Он продолжает двигать головой, и Том чувствует, как его член упирается в горло Гарри, как тот давится, но не смеет отстраниться. «Потому что ты знаешь, что заслужил это. Ты знаешь, что я сильнее». Том представляет, как его пальцы сжимают волосы Гарри, задавая ритм. Как он трахает его рот, глубоко, жестко, заставляя Гарри хватать ртом воздух между толчками. Как он смотрит на себя сверху вниз — высокий, мощный, полностью контролирующий ситуацию — и на Гарри, который наконец оказался там, где должен быть. Рука Тома движется быстрее. Его дыхание становится прерывистым. — Гарри, — шепчет он в пустоту комнаты, и имя звучит как заклинание. Оргазм накатывает резко, и Том встречает его, сжимая челюсть, чтобы не издать лишнего звука. Сперма горячими толчками выплескивается на его пальцы, на живот, на край стола. Он продолжает двигать рукой, выжимая из себя последние капли, и его тело наконец расслабляется, тяжело оседая на спинку стула.

***

Том открывает глаза. Несколько секунд он сидит неподвижно, глядя в потолок. Затем берет влажную салфетку из нижнего ящика, методично вытирает руки и живот. Приводит себя в порядок. Он чувствует себя легче, но не удовлетворенным. Он никогда не бывает удовлетворенным. Каждый раз оргазм приносит лишь временное облегчение, а потом голод возвращается — сильнее, чем прежде. Том смотрит на ящик стола. На ключ, который висит у него на шее под рубашкой. Он достает ключ, открывает замок. Внутри — его сокровищница. Тетради с наблюдениями. Десятки распечатанных фотографий, разложенных по конвертам с пометками. Несколько zip-пакетов с мелкими предметами: сломанная шнуровка, носовой платок с пятном от жвачки, клочок бумаги с почерком Гарри. В самом дальнем углу — коробка с особыми снимками, которые Том никому никогда не покажет. Он достает свежий конверт — тот, что подписал сегодня утром. «H.J.P. — ноябрь, тренировка». Вынимает фотографию. Гарри без очков, только что после спортзала. Футболка задрана, обнажая полосу живота. Голова откинута назад, он пьет воду из бутылки, и капли стекают по шее, исчезая за воротом. Его тело — поджарое, быстрое — выглядит почти хрупким на фоне той силы, которую Том нарастил втайне ото всех. Том смотрит на фотографию, и уголок его губ приподнимается. Том аккуратно убирает снимок обратно в конверт. Потом. Он рассмотрит его позже, когда голод снова станет невыносимым. Он достает тетрадь «Наблюдения. Сентябрь — ноябрь». Открывает на последней странице. Почерк каллиграфический, почти печатный: «20 ноября. Контакт: средний. Гарри толкнул меня в коридоре. Запах: мятная жвачка, пот. Сказал: «Пошел вон, Реддл». Голос низкий. Фантазия: позиция на коленях, контроль через волосы, глубина максимальная. Гарри смотрит снизу вверх». Он закрывает тетрадь. Убирает всё на место. Запирает ящик и вешает ключ обратно на цепочку. Затем надевает очки. Стекла делают его глаза больше, беззащитнее. Он снова превращается в того, кого все видят в школе: тихий ботаник, который носит галстук, поправляет очки и никогда не повышает голоса. Того, кого можно толкнуть. Того, кто не ответит. Том смотрит на свое отражение в темном стекле окна. На секунду его глаза вспыхивают алым — и тут же гаснут. «Скоро», — думает он. Он знает расписание Гарри на завтра. Знает, в каком коридоре они пересекутся. Знает, что Гарри будет в плохом настроении после утренней тренировки. И Том будет там. Он позволит Гарри толкнуть его. Он позволит Гарри думать, что он сильнее. Потому что игра только начинается. И в этой игре у Тома есть план, терпение и ящик, полный доказательств того, что Гарри Поттер принадлежит ему задолго до того, как сам Гарри об этом узнает.

***

Школьный коридор в четверг утром напоминал растревоженный улей. Звонок на первый урок еще не прозвенел, и сотни учеников перемещались по своим траекториям — кто-то спешил к шкафчикам, кто-то договаривался о списывании, кто-то просто тусовался у стены, делая вид, что занят телефоном. Воздух пах дешевым кофе из автомата, хлоркой, которой мыли полы, и чем-то сладковатым — чьими-то духами, оставившими шлейф в толпе. Гарри Поттер появился в конце коридора, и его появление было похоже на то, как если бы в комнату внезапно включили свет. Он не делал ничего особенного — просто шел, перекинув рюкзак через одно плечо, с бутылкой воды в руке, — но пространство вокруг него словно менялось. Люди расступались, оборачивались, улыбались. Он был без очков, и это всегда привлекало внимание. Его глаза — та самая яркая, почти неестественная зелень, о которой шептались девчонки на переменах — смотрели на мир с ленивой уверенностью человека, который знает, что мир ему рад. Темные волосы торчали в разные стороны, как всегда, и этот вечный беспорядок почему-то только добавлял ему шарма. Рядом с Гарри, чуть позади, шли его обычные спутники. Рон Уизли, рыжий, долговязый, вечно жующий что-то на ходу, рассказывал какую-то историю, размахивая руками. За ними тянулись еще двое ребят из спортивной команды — Дин Томас и Шеймус Финниган, обсуждавшие вчерашний матч. — ...и он говорит мне: «Ты вообще правила читал?» — Рон чуть не поперхнулся от смеха. — А я ему: «Я их пишу, приятель». Гарри усмехнулся, но не столько из-за шутки, сколько из-за того, как Рон ее рассказал. Он хлопнул друга по плечу — с такой силой, что Рон пошатнулся, но обижаться не стал. Это была их обычная манера общения. — Гарри! Голос раздался слева, и Гарри повернул голову. К нему бежала Софи Уайт — капитан команды черлидеров, высокая блондинка с идеальной укладкой и такой же идеальной улыбкой. Она буквально светилась, глядя на него. — Ты сегодня придешь на игру? — спросила она, остановившись слишком близко, как делали многие в его присутствии. — Мы подготовили новую поддержку. Будет круто. Гарри наклонил голову, рассматривая ее с легкой насмешкой. Потом шагнул вперед — так, что между ними почти не осталось расстояния. Софи замерла, ее щеки порозовели, но она не отступила. — Если ты обещаешь, что не уронишь меня на этот раз, — сказал Гарри вполголоса, и его губы оказались в паре сантиметров от ее уха. Софи рассмеялась — слишком громко, слишком нервно. Гарри отстранился, подмигнул и продолжил путь, оставляя ее сбитой с толку и счастливой одновременно. — Ты жесток, — заметил Рон, когда они отошли на достаточное расстояние. — Она справится, — беззаботно отмахнулся Гарри. Он не считал себя жестоким. Он просто играл. Ему нравилось видеть, как люди реагируют на него — как краснеют, как теряются, как стараются понравиться. Это было весело. И безопасно. Потому что он всегда контролировал ситуацию. Он мог подойти к кому угодно, сказать что угодно, коснуться кого угодно — и никто не посмел бы назвать это чем-то неподобающим. Он же Гарри Поттер. Он просто прикалывается.

***

Они свернули в боковой коридор, где было чуть меньше народу. Здесь у шкафчиков стояла Эмили Браун — девушка с каштановыми волосами, собранными в высокий хвост, которая училась с ними в параллельном классе. Она была тихой, старательной, из тех, кто всегда сдает домашние работы вовремя и ни разу не опаздывал на уроки. Гарри заметил ее раньше, чем она его. Она рылась в шкафчике, что-то бормоча себе под нос, и выглядела такой сосредоточенной, что это казалось почти забавным. — Эмили! Она вздрогнула и обернулась. Увидев Гарри, ее лицо сначала осветилось, потом стало напряженным — она явно не знала, как реагировать на его внимание. — Привет, — сказала она осторожно. Гарри не ответил. Вместо этого он подошел ближе — вплотную, так что она оказалась зажатой между ним и шкафчиком. Его рука легла на стену рядом с ее головой. Со стороны это выглядело как сцена из фильма, и Рон, уже привыкший к таким выходкам, лишь закатил глаза и отошел к Дину с Шеймусом, делая вид, что его это не касается. — Ты сегодня какая-то напряженная, — сказал Гарри, наклоняясь к Эмили. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее. Он видел, как расширились ее глаза, как участилось дыхание. Ему нравилось это — чувствовать, как его присутствие выбивает людей из равновесия. — Я... я просто искала учебник, — пробормотала Эмили, не зная, куда деть взгляд. — Нашла? — Еще нет. Гарри улыбнулся. Медленно, почти лениво, он протянул руку к ее шкафчику, задев пальцами ее плечо, и достал учебник, который лежал на верхней полке, прямо над ее головой. — Этот? — спросил он, держа книгу перед ее лицом. Эмили кивнула, не в силах произнести ни слова. Гарри не отдал книгу сразу. Он задержался на секунду, их лица были так близко, что он мог разглядеть каждую веснушку на ее носу. Ему нравилось наблюдать, как она краснеет. Как ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но не может. Потом он отстранился, вложил учебник ей в руки и, прежде чем она успела поблагодарить, добавил: — Не теряйся, Эмили. И ушел, даже не обернувшись. Рон догнал его через несколько шагов. — Ты ненормальный, — сказал он без злобы. — Она теперь до конца дня будет думать, что ты к ней подкатываешь. — Пусть думает, — пожал плечами Гарри. — Это не моя проблема, если она не понимает шуток. — Это не шутка, Гарри. Ты так с каждой второй делаешь. — И что? — Гарри остановился, повернулся к другу. — Я ничего им не обещаю. Я просто... развлекаюсь. Рон покачал головой, но спорить не стал. Он знал, что это бесполезно. Гарри был таким всегда — он не признавал границ, потому что для него их не существовало. Он мог подойти к парню, обнять его за плечи, заговорить вплотную, и в его голове это не означало ровным счетом ничего. Он был уверен в себе. В своей ориентации. В том, что любое его действие — просто игра, шутка, способ показать, кто здесь главный. И если кто-то воспринимал это иначе — ну, это уже их проблемы.

***

Они уже собирались повернуть в сторону лестницы, когда Гарри заметил Маркуса Белла — парня из их класса, который вечно держался особняком. Маркус был тихим, застенчивым, носил очки в тонкой оправе и всегда смотрел в пол, когда проходил мимо компании Гарри. Сейчас он стоял у своего шкафчика, пытаясь запихнуть в рюкзак слишком много вещей, и выглядел при этом так, будто готов был провалиться сквозь землю. Гарри остановился. В его голове что-то щелкнуло — тот самый внутренний переключатель, который включался, когда он видел кого-то неуверенного, зажатого, боящегося. Ему нравилось их расковывать. Нравилось видеть, как они меняются, когда он обращает на них внимание. Это было похоже на игру, в которой он всегда выигрывал. — Маркус! Маркус вздрогнул так сильно, что едва не выронил рюкзак. Он обернулся, и его лицо вытянулось, когда он увидел, кто к нему идет. — П-привет, Гарри, — выдавил он, поправляя очки. Гарри подошел вплотную. Он был выше Маркуса, и это преимущество он использовал с удовольствием. Не спрашивая разрешения, он положил руку на плечо Маркуса, притягивая его к себе. Со стороны это выглядело как дружеский жест — рука на плече, легкое давление, — но Маркус замер, словно его ударило током. — Ты чего такой дерганый? — спросил Гарри, наклоняясь ближе. — Мы же с тобой учимся в одном классе, а ты вечно как будто от меня прячешься. — Я... я не прячусь, — пролепетал Маркус, не зная, куда деть глаза. — Не прячешься? — Гарри усмехнулся. Его лицо было так близко, что Маркус чувствовал его дыхание. — А почему тогда всегда смотришь в пол, когда я прохожу? Маркус покраснел до корней волос. Он не знал, как отвечать. Не знал, куда смотреть. И Гарри наслаждался этим — полным, абсолютным контролем над ситуацией. — Расслабься, — сказал он, и его голос стал почти ласковым. — Я же не кусаюсь. Он потрепал Маркуса по волосам — жест, который с кем-то другим выглядел бы как флирт, но в исполнении Гарри был просто проявлением власти. Он отпустил парня, отошел на шаг и улыбнулся. — Увидимся на уроке, Маркус. Не теряйся. Он развернулся и пошел дальше, даже не взглянув на реакцию. Рон последовал за ним, бросив на Маркуса быстрый взгляд, полный странной смеси сочувствия и осуждения. — Ты серьезно? — спросил Рон, когда они отошли подальше. — Он же парень. — И что? — Гарри пожал плечами. — Я просто пошутил. — Ты так со всеми шутишь. С девчонками, с парнями... — Рон понизил голос. — Ты же сам говорил, что геи — это... — Я сказал, что меня тошнит от геев, — перебил Гарри, и в его голосе впервые за утро появились жесткие нотки. — Это не значит, что я не могу пошутить. Это не одно и то же. Он говорил уверенно, но в глубине души не был до конца в этом убежден. В последнее время он все чаще ловил себя на том, что его «шутки» с парнями становились все более... рискованными. Что ему нравилось видеть их смущение так же, как нравилось видеть смущение девушек. Что граница, которую он сам для себя установил, начинала размываться. Но он отгонял эти мысли. Он не был геем. Он просто... любил прикалываться. Любил чувствовать свою власть. И если кто-то воспринимал это иначе — это не его вина. Он уже собирался ответить Рону что-то еще, когда заметил в конце коридора знакомую фигуру.

***

Том Реддл шел вдоль стены, как всегда, стараясь не привлекать внимания. На нем была серая рубашка, заправленная в брюки, и галстук, завязанный тем идеальным узлом, который никто больше в школе не умел завязывать. Очки в тонкой оправе делали его глаза больше, чем они были на самом деле, придавая ему вид беззащитный и немного наивный. Плечи сутулые, голова чуть опущена, в руках — стопка книг и потрепанный рюкзак, висящий на одном ремне. Он был воплощением того, кого в этой школе можно толкнуть, не боясь последствий. Того, кто не ответит. Того, кто исчезнет в тени, стоит только на него посмотреть. Но Гарри, который уже не раз толкал этого парня, вдруг почувствовал странное напряжение. Ему не нравился Том Реддл. Не нравилось, как тот смотрит — спокойно, ровно, без страха. Не нравилось, что после всех пинков и толчков он никогда не плакал, не жаловался, не искал защиты. Просто собирал книги и уходил. Это было неправильно. Люди должны реагировать. А Реддл не реагировал. — Эй, Реддл! — окликнул Гарри, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. Том поднял голову. Их взгляды встретились. И снова Гарри почувствовал этот холодок — там, где должна была быть покорность, была пустота. Темные глаза за стеклами очков смотрели на него без единой эмоции. Гарри двинулся к нему, не до конца понимая, зачем. Просто хотел стереть этот взгляд. Хотел увидеть хоть что-то — страх, злость, отчаяние. Что угодно. Он толкнул Тома плечом — сильнее, чем нужно было. Книги выпали из рук, с глухим стуком рассыпаясь по полу. Том пошатнулся, его очки съехали набок, и он опустился на колени, чтобы собрать учебники. Гарри стоял над ним, смотрел сверху вниз. Рон и остальные остановились рядом, ожидая привычного зрелища. Но Гарри почему-то не чувствовал привычного удовлетворения. — Осторожнее, Реддл, — сказал он, и его голос звучал лениво, почти равнодушно. — Мозги не рассыпь. А, точно, их же там нет. Кто-то из ребят засмеялся. Рон пихнул портфель Тома ногой, и тот отлетел к стене. Том не поднял головы. Он медленно собирал книги, складывая их в аккуратную стопку. Его пальцы не дрожали. Он не спешил. И это бесило Гарри больше всего. Он хотел уже развернуться и уйти, но заметил, что его бутылка с водой — та самая, с которой он ходил на тренировку, — упала на пол и откатилась к колену Тома. Гарри наклонился, чтобы поднять ее, и в этот момент их лица оказались слишком близко. Том поднял голову. Гарри смотрел в его глаза. За стеклами очков они казались черными — глубокими, бездонными, в которых не было ничего, кроме тишины. И в этой тишине не было страха. Не было ненависти. Не было ничего, что Гарри мог бы понять. — Ты уронил бутылку, Поттер, — сказал Том, и его голос был спокойным, ровным, почти заботливым. — Не порезался? Гарри замер. Что-то в этом голосе было неправильное. Не должно было быть заботы. Не должно было быть этого ровного, почти ласкового тона. Он ожидал увидеть страх, услышать мольбу о пощаде — но вместо этого получил... это. — Заткнись, псих, — бросил Гарри, выпрямляясь. Он развернулся, чтобы уйти, но в этот момент его рука задела плечо Тома. Случайно. Нечаянно. И он уже сделал шаг вперед, когда почувствовал, как пальцы смыкаются на его запястье. Это длилось не больше двух секунд. Короткое, быстрое движение. Но Гарри успел почувствовать силу, скрытую в этих длинных бледных пальцах. Том держал его так, будто мог раздавить кость, если бы захотел. И когда Гарри дернул рукой, хватка разжалась мгновенно, словно ничего и не было. — Извини, — пробормотал Том, опуская глаза. — Я не хотел. Гарри отошел на шаг. Потер запястье. Там, где были пальцы Тома, остались красные следы. Он хотел сказать что-то резкое — что-то, что вернуло бы ему контроль над ситуацией, — но слова застряли в горле. Он смотрел на Тома, который снова склонился над книгами, сгорбленный, беззащитный, и не мог понять, что только что произошло. — Пошли, — сказал он коротко и первым двинулся к лестнице. Рон и остальные последовали за ним, переглядываясь. Они не заметили ничего особенного. Обычная стычка. Обычный ботаник, который получил по заслугам. Но Гарри чувствовал, как горит его запястье. И как странный холодок ползет по спине. «Какого чёрта...?»

***

Том остался на коленях, пока шаги компании не стихли в конце коридора. Только тогда он поднял голову. Очки снова были на месте. Плечи — ссутулены. Лицо — безмятежно. Идеальная маска. Он поднялся с пола, аккуратно поправил одежду, собрал последние книги. Движения его были неторопливыми, почти грациозными — никто не видел этого, но если бы кто-то наблюдал, он заметил бы, как под мешковатой одеждой угадывается широкая грудь и мощные плечи. Тело, которое не вяжется с образом ботаника. Он закончил сборы и огляделся. Бутылка Гарри все еще лежала на полу — тот забыл ее поднять в своей спешке. Том подошел, наклонился, поднял. Пластик сохранил тепло рук Гарри. Том медленно провел пальцами по горлышку, представив, как губы Гарри касались этого места. Он убрал бутылку в рюкзак, застегнул молнию и направился к лестнице. В коридоре было пусто. Звонок уже прозвенел, и все разошлись по классам. Том шел медленно, позволяя себе то, чего никогда не позволял при других. Он улыбался. Он вспомнил, как Гарри смотрел на него — растерянно, испуганно, не понимая, что происходит. Вспомнил, как дернулась его рука, когда Том сжал запястье. Как он потер красные следы, пытаясь стереть их. «Он был таким милым.. Так и хочется запереть..» Он представил, как Гарри сейчас сидит в классе, смотрит на свое запястье и пытается понять, что же произошло. Представил, как зеленые глаза смотрят в окно, ищут его фигуру в коридоре. Представил, как Гарри злится на себя за то, что не может выкинуть из головы этого ботаника. «Скоро, Гарри», — Том подошел к лестнице, начал подниматься на второй этаж. — «Скоро ты поймешь. Ты прикасаешься ко всем, кроме меня. Но это изменится. Я заставлю тебя искать моего прикосновения. И ты придешь ко мне сам». Он вошел в класс за секунду до того, как учитель закрыл дверь. Никто не обратил на него внимания. Он сел на свое место — последняя парта у окна, — достал учебник и открыл нужную страницу. Только когда учитель отвернулся к доске, Том позволил себе взглянуть в сторону Гарри. Тот сидел в трех рядах слева. Его голова была повернута к окну, но Том видел, что он не смотрит на улицу. Гарри смотрел на свое запястье. Там, где остались следы от пальцев Тома. Том опустил глаза в учебник. На его губах застыла легкая, почти незаметная улыбка.

***

Среда выдалась серой и промозглой. Ноябрьский ветер гнал по школьному двору сухие листья, и небо висело низко, тяжелое, готовое вот-вот разразиться дождем. Гарри сидел на подоконнике в конце пустого коридора на третьем этаже, делая вид, что ждет друзей, а на самом деле просто наслаждался тишиной. Рон отпросился к зубному, Дин и Шеймус остались в столовой, и Гарри впервые за день мог побыть один. Он листал ленту в телефоне, когда услышал шаги. Легкие, быстрые, но почему-то не торопливые. Он поднял голову и увидел Тома Реддла, который шел по коридору с папкой в руках. В очках. В этом своем вечном галстуке. С прилизанными темными волосами, которые всегда выглядели так, будто их укладывали с помощью линейки. Обычный ботаник. Ничего особенного. Гарри уже собирался отвернуться, когда заметил кое-что странное. Том шел не в сторону библиотеки, как обычно, а к кабинету директора. И на его лице было выражение, которого Гарри раньше не видел. Не та пугающая пустота, не безразличие — что-то вроде... предвкушения? Том прошел мимо, не глядя на Гарри. Это само по себе было необычно — обычно он всегда знал, где находится Гарри, это читалось в его напряженной позе, в том, как он опускал глаза, проходя мимо. А сейчас он словно не замечал его. Или делал вид. Гарри проводил его взглядом до конца коридора, потом спрыгнул с подоконника и, сам не зная зачем, пошел следом. Том вошел в приемную директора. Дверь закрылась. Гарри остановился у стены, делая вид, что смотрит в телефон, а сам краем уха слушал, что происходит внутри. Голосов было не разобрать, но через минуту дверь открылась, и из кабинета вышла миссис Коул — секретарь директора, женщина с вечно озабоченным лицом и папкой в руках. — А, Поттер, — сказала она, увидев его. — Ты как раз кстати. Передай Реддлу, что стипендиальный комитет одобрил его документы. Он сегодня заходил, но я забыла ему сказать. — Стипендиальный комитет? — переспросил Гарри, хотя ему не должно было быть интересно. — Ну да. У Реддлов же семейный фонд, знаешь? Очень старая семья. Дом в центре, несколько квартир в элитном районе... Но документы все равно нужно оформлять каждый год. Бюрократия, — она вздохнула и ушла, оставив Гарри в коридоре с неожиданной информацией. Он задумался. Том Реддл — богатый? Этот тихий ботаник в дешевых рубашках и с рюкзаком, который держится на честном слове? Гарри вспомнил, как тот собирал книги с пола, как дрожали его пальцы — или тогда ему только казалось, что дрожали? — и почувствовал, как в голове начинает складываться картинка. Он не знал, зачем ему эта информация. Но она засела где-то глубоко, как заноза, которую хочется вытащить, но нечем.

***

Он нашел Тома в библиотеке через час. Тот сидел за дальним столом, склонившись над учебником по магии, и делал пометки в тетради. Его пальцы — длинные, бледные, с ухоженными ногтями — держали ручку с идеальной точностью. Гарри подошел и сел напротив, хотя свободных мест вокруг было полно. — Передаю, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Стипендиальный комитет одобрил твои документы. Миссис Коул просила сказать. Том поднял голову. В его темных глазах за стеклами очков мелькнуло что-то — удивление? Нет. Скорее интерес. — Спасибо, Поттер, — сказал он ровно. — Я не знал, что ты интересуешься моими делами. — Не интересуюсь, — быстро ответил Гарри. — Просто оказался рядом. — Конечно. Это короткое «конечно» прозвучало так, будто Том знал что-то, чего не знал Гарри. Это раздражало. Гарри хотел встать и уйти, но что-то удерживало его на месте. Может быть, любопытство. Может быть, то странное ощущение, которое появилось после того, как он узнал о богатстве Реддла. — Ты живешь один? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно. Том снова поднял глаза. На этот раз в них было что-то новое — внимательность, за которой чувствовалась напряженная работа мысли. — Да, — ответил он после паузы. — Родители... часто в командировках. Фонд требует присутствия. Так что большую часть времени я один. — В каком районе? — Парк-авеню, — сказал Том, и в его голосе не было гордости, только спокойная констатация факта. — Дом старый. Но там есть всё необходимое. Гарри присвистнул про себя. Парк-авеню. Это было не просто «богато», это был уровень, который ему и не снился. — И ты там один? — переспросил он, чувствуя, как в голове созревает план. — В целом доме? — В квартире, — поправил Том. — Двухуровневая. Верхний этаж — моя комната и кабинет, нижний — гостиная, кухня, гостевая. Он говорил это так буднично, словно описывал стандартную двушку в спальном районе. Гарри с трудом сдерживал усмешку. Богатый ботаник, который ходит в школу в рубашках из секонд-хенда. Зачем? Чтобы не выделяться? Чтобы его не трогали? Ирония ситуации была в том, что именно это и привлекло к нему внимание. — Слушай, — сказал Гарри, подаваясь вперед и опираясь локтями на стол. — У меня в эти выходные нет планов. Может, зайду? Посмотрю, как живут люди с Парк-авеню. Том замер. На секунду Гарри показалось, что он увидел в его глазах что-то — вспышку, искру, которая тут же погасла. — Зачем тебе? — спросил Том, и его голос был все таким же ровным, но в нем появилась какая-то странная интонация, которую Гарри не мог расшифровать. — Просто интересно, — пожал плечами Гарри. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и добавил с привычной насмешкой: — Или ты боишься, что я приду и надеру тебе задницу на твоей же территории? Не переживай, Реддл. Я просто хочу посмотреть, как живут богатенькие ботаники. Может, научусь у тебя, как правильно завязывать галстук. Он сказал это с вызовом, ожидая привычной реакции — Том опустит глаза, сглотнет, напряжется. Но вместо этого Том улыбнулся. Улыбка была короткой, едва заметной, но она изменила его лицо — сделала его почти... красивым. — Я не боюсь, Поттер. — Том закрыл тетрадь, убрал ручку в карман рюкзака. — Приходи. В субботу, в двенадцать. Я дам адрес. Он встал, забрал свои вещи и вышел из библиотеки, не оглядываясь. Гарри остался сидеть, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разливается странное, незнакомое возбуждение. Он не знал, зачем согласился. Может быть, из любопытства. Может быть, потому что ему нравилось чувствовать себя приглашенным в места, куда другие не попадают. Или потому что в глазах Тома Реддла было что-то, что заставляло его сомневаться в том, кто на самом деле кого контролирует. Он отогнал эту мысль и улыбнулся своим планам. Богатый ботаник с огромной квартирой. Это будет весело. Он заставит Реддла побегать, покажет ему, кто здесь главный, даже на его собственной территории.

***

Дом на Парк-авеню оказался старым особняком из красного кирпича, с коваными воротами и идеально подстриженными кустами самшита перед входом. Гарри остановился у двери, поправил солнцезащитные очки, которые сидели у него на макушке, и оглядел фасад. На нем были широкие черные штаны, которые сидели низко на бедрах, белая футболка-оверсайз и сверху — черный бомбер на молнии. Обувь — дорогие кроссовки, которые он выпросил у тети на день рождения. Он выглядел именно так, как хотел: расслабленно, уверенно, немного вызывающе. Он нажал на звонок. Дверь открылась почти сразу, словно его ждали. Гарри открыл рот, чтобы сказать что-то приветственное — что-нибудь колкое, как обычно, — но слова застряли в горле. Перед ним стоял Том Реддл. Но не тот Том Реддл, которого он привык видеть в школе. На нем не было очков. Не было этого вечного галстука и рубашки с длинными рукавами, которую он всегда носил, даже в жару. Вместо этого — черная обтягивающая футболка с длинным рукавом, которая сидела на нем как вторая кожа, и свободные спортивные штаны серого цвета. Волосы, были обычно растрёпанны и закрывали глаза вместе с очками, но теперь они были зачесанны назад, и это делало его моложе, строже и немного сексуальнее? Но не это заставило Гарри замереть. Без очков, без мешковатой одежды, которая скрывала его фигуру, Том выглядел совершенно иначе. Футболка облегала широкие плечи, очерчивала мощную грудь, обтягивала бицепсы, которые даже в покое казались внушительными. Его торс сужался к талии, и Гарри вдруг понял, что под всей этой одеждой, в которой Том ходил в школу, скрывалось тело спортсмена — нет, не спортсмена, у спортсменов другая фигура. У Тома была фигура бойца. Широкая кость, плотные мышцы, разворот плеч, который делал его визуально крупнее, чем он был на самом деле. А он был выше. Гарри знал это и раньше, но сейчас разница казалась огромной. Том возвышался над ним, и без очков его лицо стало резче, жестче — высокие скулы, тонкий нос, четкая линия подбородка. И глаза. Темные, глубокие, без стекол они казались еще больше, еще выразительнее. В них не было того безразличия, к которому привык Гарри. В них горело что-то живое, яркое, почти лихорадочное. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он быстро взял себя в руки. Не хватало еще, чтобы этот ботаник увидел, что он его напугал или, что еще хуже, заинтересовал. — Ничего себе, — сказал Гарри, делая голос как можно более небрежным. Он окинул Тома нарочито медленным взглядом, оценивающе, как делал это с теми, кого хотел задеть. — Ты, оказывается, не только очки носишь. Под всей этой одеждой скрывался качок? Кто бы мог подумать. Тренируешься, чтобы было чем меня пугать? Он усмехнулся, хотя внутри все еще гуляло странное напряжение. Том не отреагировал на подколку так, как ожидал Гарри. Он не смутился, не опустил глаза. Вместо этого его улыбка стала шире — не обиженной, а какой-то... довольной. — Проходи, — сказал он, отступая в сторону. — Я покажу тебе всё.

***

Гарри вошел и остановился. Вестибюль был огромным — мраморный пол, высокие потолки, лепнина на стенах. В центре стояла винтовая лестница, уходящая наверх. Слева виднелась дверь в гостиную, справа — в кухню. Везде было чисто, аккуратно, но без той стерильности, которая бывает в домах, где никто не живет. На тумбочке стояла чашка с недопитым чаем, на вешалке висела куртка, на полу — пара кроссовок. Здесь жил человек. Гарри присвистнул, проходя внутрь. Он специально шел медленно, с видом человека, который привык к роскоши, хотя на самом деле его квартира у тети была в три раза меньше и в десять раз беднее. Но Том не должен был этого знать. — Неплохо, Реддл, — протянул он, засовывая руки в карманы бомбера. — Для ботаника. Только вот обстановка какая-то... скучная. Где все ваши фамильные ценности? Или вы их в сейфе держите? Он оглянулся на Тома и заметил, что тот движется рядом с ним, чуть сзади, и смотрит на него с тем самым странным выражением — внимательным, почти голодным. Гарри это одновременно раздражало и... что-то еще. Он не мог понять, что именно. — Здесь гостиная, — сказал Том, открывая дверь, и его голос был ровным, но в нем чувствовалась какая-то энергия, которой Гарри раньше не замечал. — Я редко ею пользуюсь, если честно. Слишком официально. Гостиная была большой, с камином, высокими окнами и мягкими диванами. Гарри прошел внутрь, плюхнулся на один из диванов, даже не спросив разрешения, и вытянул ноги. Он чувствовал себя здесь хозяином положения, и это возвращало ему уверенность. — Уютно, — сказал он, хотя на самом деле комната казалась ему слишком чопорной. — Но ты прав, скучновато. Тебе бы девушку сюда, она бы привела всё в порядок. Или парня, — добавил он с усмешкой, наблюдая за реакцией Тома. — Я слышал, ботаники предпочитают ботаников. Это правда? Он ожидал, что Том смутится, отведет взгляд, начнет оправдываться. Вместо этого Том посмотрел на него прямо, и в его темных глазах мелькнуло что-то, от чего у Гарри по спине пробежали мурашки. — Я не ограничиваю себя ярлыками, Поттер, — сказал Том спокойно. — Мне нравится то, что я считаю достойным внимания. Гарри почему-то не захотелось развивать эту тему. Он встал с дивана, отряхнул штаны. — Ладно, показывай дальше.

***

Том водил его по квартире, и Гарри чувствовал его присутствие всем телом. Он был слишком близко — не нарушая личное пространство, но балансируя на грани. Каждый раз, когда Гарри поворачивал голову, Том оказывался прямо за его плечом. Его движения были быстрыми, почти нервными, но в то же время в них чувствовалась странная, лихорадочная плавность. — А это кухня, — Том открыл дверь, и в его голосе слышалось что-то вроде гордости. — Если хочешь есть или пить — всё в твоем распоряжении. Холодильник полный, я вчера заказал продукты. Гарри заглянул в кухню. Она была современной, с островом посередине и огромным окном во двор. На столешнице стояла корзина с фруктами и бутылка сока. — Ого, — сказал Гарри, подходя к холодильнику и открывая его без спроса. Внутри было всё: от свежих овощей до дорогих сыров и нескольких видов сока. — Ты один это всё съешь? Или готовишься к апокалипсису? — Я люблю, когда есть выбор, — ответил Том, стоя в дверях и наблюдая за тем, как Гарри изучает содержимое холодильника. Гарри вытащил бутылку сока, открутил крышку и сделал глоток прямо из горлышка, даже не предложив Тому. Том не возразил. Наоборот, его улыбка стала еще шире, словно ему нравилось, что Гарри ведет себя как хозяин. — А что там? — Гарри кивнул на винтовую лестницу, возвращаясь в вестибюль. — Верхний этаж, — ответил Том, и в его голосе впервые появилась нотка осторожности. — Моя комната и кабинет. — Покажешь? — Гарри уже направился к лестнице, но Том шагнул вперед, оказавшись на его пути. — Не сейчас, — сказал он, и его улыбка стала чуть менее открытой. — Там беспорядок. Я не успел убраться. Гарри остановился. Он посмотрел на Тома снизу вверх — тот был выше, и сейчас, стоя так близко, это было особенно заметно. Широкие плечи, мощная грудь, руки, которые уверенно лежали на перилах лестницы, перекрывая проход. В спортивных штанах было видно, что ноги у Тома тоже сильные, тяжелые. Гарри, поджарый и быстрый, рядом с ним выглядел почти хрупким. — Беспорядок? — переспросил Гарри с насмешкой. — Ты, Реддл, и беспорядок? Не верю. Ты же у нас идеальный ботаник, у тебя всё по полочкам разложено. Или там что-то такое, чего ты боишься мне показывать? Он специально говорил это с вызовом, наблюдая за реакцией Тома. Ему нравилось его задирать, нравилось видеть, как тот пытается сохранить контроль. Это было привычно, безопасно. — В следующий раз, — сказал Том, и в его голосе послышалась странная, почти торжественная нотка. — Когда ты придешь снова. — С чего ты взял, что я приду снова? — фыркнул Гарри, отступая на шаг. — Придешь, — ответил Том с такой уверенностью, что Гарри на секунду растерялся. — Тебе здесь понравилось. Гарри хотел возразить, но почему-то не стал. Вместо этого он отвернулся, сделал вид, что рассматривает лестницу, и сказал: — Ладно. Плевать мне на твою комнату. Ботаники обычно хранят там коллекции насекомых или что-то в этом роде. Я бы удивился, если бы там оказалось что-то интересное. Том рассмеялся — коротко, тихо, но искренне. — Что-то в этом роде, — согласился он, отступая от лестницы. — Ладно. Тогда, может быть, чай? Или хочешь посмотреть сад? Он сзади, довольно большой. — Давай чай, — сказал Гарри, чувствуя, как напряжение немного спадает. — И покажи, где тут у тебя туалет.

***

Они пили чай в саду — маленьком внутреннем дворике, засаженном вечнозелеными кустами. Скамейка была старой, каменной, и на ней пришлось сидеть довольно близко друг к другу. Гарри чувствовал тепло тела Тома через ткань своей футболки, но не отодвигался. Ему было комфортно. Том был внимательным хозяином — подливал чай, предлагал печенье, рассказывал об истории дома, о том, как здесь всё устроено. Он говорил с легкой одержимостью, которая проявлялась в мелочах — в том, как он поправлял чашку Гарри, чтобы та стояла ровно, как он запоминал, с сахаром или без, как он следил за тем, чтобы Гарри не замерз, хотя на улице было не холодно. Он был похож на пса, который хочет угодить, который готов бесконечно сидеть рядом, лишь бы его гладили. Гарри наслаждался этим вниманием. Ему нравилось, что этот странный ботаник, который обычно смотрел на него с пугающей пустотой, сейчас так старается. Нравилось чувствовать себя центром его вселенной, пусть даже на несколько часов. — Ты какой-то другой, — сказал Гарри, отпивая чай и откидываясь на спинку скамейки. — Не такой, как в школе. — Какой я в школе? — спросил Том, и в его голосе послышалось искреннее любопытство. — Тихий. Невидимый. — Гарри пожал плечами, откусывая печенье. — А здесь... не знаю. Более живой, что ли. И вообще, я думал, ты меня боишься, а ты тут угощениями потчуешь. Может, я зря тебя толкал всё это время? Может, тебе это даже нравится? Он усмехнулся, ожидая, что Том смутится или начнет оправдываться. Но Том снова улыбнулся своей странной улыбкой — той, что появлялась, когда он смотрел на Гарри. — Может быть, — сказал он. — Может быть, здесь я могу быть собой. Гарри не понял, что это значит, но решил не углубляться. Он потянулся, чувствуя, как солнце греет лицо, и подумал о том, что, возможно, этот визит был не такой уж плохой идеей. Том был странным, да, но с ним было легко. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, просто был рядом. А Гарри нравилось, когда кто-то был рядом. Он просидел в саду дольше, чем планировал. Солнце уже начало клониться к закату, и воздух стал прохладнее. Гарри зевнул, потянулся и посмотрел на телефон. — Ого, уже шесть, — сказал он. — Я и не заметил, как время пролетело. Том сидел рядом, поджав одну ногу под себя, и смотрел на Гарри с тем же внимательным, почти голодным выражением. Его лицо в закатном свете казалось вырезанным из камня — высокие скулы, резкие линии, и эти глаза, которые в сумерках казались еще темнее. — Можешь остаться, — сказал Том, и в его голосе послышалось что-то, чего Гарри не мог распознать. — У меня есть гостевая комната. Мы можем заказать ужин. Или я приготовлю что-нибудь. Гарри задумался. Идти домой не хотелось — тетя снова будет придираться, Дадли включит телевизор на полную громкость, и нормально отдохнуть не получится. А здесь было тихо, спокойно, и Том смотрел на него так, словно его присутствие было самым важным событием в мире. — Ладно, — сказал Гарри, откидываясь на спинку скамейки и закидывая руки за голову. — Уговорил. Но если будешь доставать своими учебниками, я уйду. — Не буду, — пообещал Том, и в его голосе слышалась такая искренность, что Гарри невольно улыбнулся. Они сидели в саду, пока совсем не стемнело. Том принес плед, накинул Гарри на плечи, и тот даже не возразил. Было хорошо. Спокойно. Гарри чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе всю неделю, постепенно уходит. Том сидел рядом, почти касаясь плечом, и рассказывал о чем-то — о книгах, о музыке, о каких-то глупостях, которые Гарри слушал вполуха. Ему нравился сам звук его голоса — ровный, спокойный, без той насмешки, к которой Гарри привык от окружающих. В какой-то момент Гарри посмотрел на окна верхнего этажа. Там горел приглушенный свет, и он снова подумал о комнате, в которую его не пустили. — Что там? — спросил он, кивая на окна. Том проследил за его взглядом. На секунду его лицо стало напряженным, но он быстро взял себя в руки. — Ничего интересного, — сказал он. — Просто моя комната. — И поэтому я не могу ее увидеть? — Гарри повернулся к нему, и в его голосе снова появилась привычная насмешка. — Боишься, что я найду там что-то, что ты прячешь? Может, у тебя там коллекция моих фотографий? Или что-то похуже? Он сказал это в шутку, но Том почему-то не рассмеялся. Он просто смотрел на Гарри своими темными глазами, и в них было что-то, от чего Гарри стало не по себе. — В следующий раз, — сказал Том тихо. — Когда ты будешь готов. Гарри хотел спросить, что значит «готов», но почему-то не стал. Вместо этого он откинулся на спинку скамейки, кутаясь в плед, и уставился на темнеющее небо.

***

Гостиная Тома в вечернем свете выглядела иначе, чем днем. Лампы с оранжевыми абажурами разливали по комнате мягкое, теплое сияние, и тени от высоких книжных шкафов ложились на паркет длинными полосами. За окнами уже стемнело, и город за стеклами светился огнями, но здесь, внутри, было тихо и уютно, как в коконе. Гарри развалился на диване, раскинув руки по спинке и вытянув ноги на журнальный столик. Его кроссовки оставляли на полированной поверхности следы, но он не обращал на это внимания. Том, сидевший в кресле напротив, смотрел на эти следы, но ничего не говорил. Ему нравилось смотреть, как Гарри здесь расслабляется, как позволяет себе быть собой — громким, наглым, немного грубым. Это было привилегией, которую он никому больше не давал. — Так что насчет ужина? — спросил Гарри, потягиваясь и сцепив руки за головой. Футболка задралась, открывая полоску живота, и Том отвел взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я могу приготовить пасту, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или заказать пиццу. Что ты предпочитаешь? — О, так ты еще и готовишь? — Гарри приподнял бровь, и в его глазах зажглись знакомые искорки. — Ботаник, богатый, да еще и с кулинарными талантами. Тебе только девушки не хватают для полного счастья. Или парня, — добавил он с усмешкой, явно ожидая реакции. Том не купился. Он спокойно выдержал взгляд Гарри, и уголки его губ чуть приподнялись. — Я предпочитаю полагаться на себя, — сказал он. — И не вижу ничего постыдного в умении заботиться о себе. — Звучит как оправдание, — парировал Гарри, но в его голосе не было злости. Ему нравилось дразнить Тома, нравилось видеть, как тот реагирует — спокойно, без той защитной агрессии, которую Гарри встречал у других. Том принимал его подколы, и это было странно... приятно. — Ладно, давай пасту, — сказал Гарри, откидываясь на спинку дивана. — Но если будет невкусно, я скажу всем в школе, что ты не умеешь готовить. — Договорились, — Том поднялся с кресла. — Я на кухню. Отдыхай. Он вышел из гостиной, и Гарри услышал, как его шаги удаляются по коридору. Через мгновение из кухни донесся звук открывающегося холодильника, звон посуды. Гарри остался один. Он лежал на диване, смотрел в высокий потолок с лепниной и думал о том, как странно сложился этот день. Он пришел сюда, чтобы позабавиться, чтобы лишний раз напомнить этому ботанику, кто здесь главный. А вместо этого просидел с ним весь день, пил чай в саду, слушал его рассказы о каких-то старых книгах и архитектуре. И ему это... нравилось. «Странный он», — подумал Гарри, поворачивая голову к окну. «Странный и какой-то... неправильный. Но с ним легко. Не надо ничего доказывать». Он закрыл глаза, слушая, как Том гремит кастрюлями на кухне. Где-то там, над его головой, был верхний этаж. Комната Тома. Та самая, в которую его не пустили. Гарри открыл глаза и уставился на винтовую лестницу в углу гостиной. Она вела наверх, и наверху, в конце короткого коридора, была дверь. Том сказал, что там беспорядок. Сказал, что не успел убраться. Сказал, что в следующий раз. Гарри сел на диване. Где-то на кухне звякнула крышка, и Том тихо выругался — впервые за весь день его голос звучал неидеально, по-человечески. «Он занят», — подумал Гарри. «Надолго. Я просто посмотрю. Быстро. И вернусь. Он даже не узнает». Он знал, что не должен этого делать. Том попросил не заходить. Том был к нему добр, угощал чаем, разрешил остаться на ночь. Но именно это и подстегивало любопытство. Что там, наверху, что этот идеальный, правильный ботаник так тщательно скрывает? Коллекция насекомых? Порно? Или что-то более личное? Гарри поднялся с дивана, стараясь не шуметь. Кроссовки скрипнули по паркету, и он замер, прислушиваясь. Из кухни доносилось тихое шипение масла на сковороде. Том что-то напевал себе под нос — негромко, почти беззвучно. Гарри сделал шаг к лестнице. Потом еще один.

***

Винтовая лестница скрипела под его весом, и каждый звук казался оглушительным. Гарри поднимался медленно, стараясь ступать на края ступеней, где дерево было плотнее. Сердце колотилось где-то в горле, и он злился на себя за эту нервозность. Он же просто смотрит. Что в этом такого? Верхний этаж встретил его полумраком. Коридор был узким, с низким потолком, и вел к единственной двери в конце. Стены здесь были темными, почти черными, и Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Здесь пахло иначе, чем внизу — тяжелее, плотнее. Древесиной, старой бумагой и чем-то еще, что он не мог определить. Дверь была закрыта. Гарри оглянулся на лестницу — оттуда все еще доносились звуки кухни. Том ничего не слышал. Он толкнул дверь, и та бесшумно открылась. Комната Тома оказалась больше, чем он ожидал. Это была не просто спальня — скорее, личное пространство, разделенное на зоны. Справа стояла большая кровать с темным деревянным изголовьем, застеленная идеально ровным серым покрывалом. Слева — письменный стол, заваленный книгами и бумагами, и стеллажи, уходящие под самый потолок. Напротив кровати висело большое зеркало в тяжелой раме, отражавшее всю комнату. Гарри шагнул внутрь, оглядываясь. Он ожидал увидеть что-то странное — коллекцию чучел, алтарь, стены, оклеенные газетными вырезками. Но здесь было... нормально. Чисто, аккуратно, даже аскетично. Только книги — сотни книг, старых и новых, расставленных с идеальной симметрией. И несколько фотографий в рамках на столе — черно-белые, архитектурные, какие-то здания, которые Гарри не узнал. Он прошелся по комнате, трогая вещи. Провел пальцем по корешкам книг — кожа, ткань, старая бумага. Открыл одну — на латыни, ничего не понял. Закрыл. Подошел к столу, посмотрел на фотографии. Ничего личного. Ни одного снимка людей. «И чего он так боялся?» — подумал Гарри с разочарованием. — «Обычная комната ботаника. Книги, порядок, скукотища». Он уже собирался уходить, когда взгляд упал на письменный стол. Среди стопки бумаг стояла рамка с фотографией, повернутая лицом вниз. Гарри замер. Сердце снова заколотилось быстрее. Он протянул руку и перевернул рамку. На фотографии была школа. Школьный двор, люди, идущие по своим делам. И в центре кадра — он сам, Гарри. Идущий с Роном, смеющийся, беззаботный. Снимок был сделан с верхнего этажа, с ракурса, который Гарри не узнавал. Кто-то следил за ним. Кто-то фотографировал его, когда он не видел. Гарри поставил рамку на место, чувствуя, как по спине ползет холод. «Это ничего не значит», — сказал он себе. — «Просто фотография. Может быть, для проекта. Или...» Он не договорил. Рука сама потянулась к ящику стола. Он знал, что не должен этого делать. Знал, что это уже не просто «посмотреть». Но любопытство жгло изнутри, и пальцы сами обхватили ручку. Ящик был заперт. Гарри дернул сильнее — бесполезно. Он уже собирался отступить, когда заметил ключ, лежащий на столе, прикрытый стопкой бумаг. Маленький, серебряный, почти незаметный. Он взял его. Вставил в замок. Повернул. Ящик открылся с тихим щелчком.

***

Внутри было не то, что он ожидал. Ни денег, ни документов, ни дневников. На столе, среди бумаг, стояла небольшая статуэтка — что-то хрупкое, фарфоровое, изящное. Гарри взял ее, повертел в руках, не понимая, зачем Тому хранить такую вещь в запертом ящике. Фигурка была скользкой, и его пальцы, вспотевшие от волнения, не удержали ее. Статуэтка выскользнула из рук и упала на пол. Звук был оглушительным в тишине комнаты. Фарфор ударился о паркет, покатился, звеня, и исчез под кроватью, закатившись в темноту. Гарри замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось с бешеной силой. Он смотрел на то место, где исчезла фигурка, и не мог пошевелиться. В голове пульсировала одна мысль: «Он услышал. Он точно услышал».

***

На кухне Том замер над сковородой. Звук был тихим — если бы он стоял в гостиной, возможно, не расслышал бы. Но здесь, в тишине кухни, где только масло шипело на огне, этот звон прозвучал как выстрел. Том резко выпрямился. Его руки, державшие лопатку, замерли. Глаза сузились, и в них, в глубине, начала разгораться алая искра. Он повернул голову в сторону лестницы. Слушал. Тишина. Слишком тихо. Потом его взгляд метнулся к гостиной. Оттуда не доносилось ни звука — ни шагов, ни дыхания, ни шуршания одежды. Ничего. Том поставил лопатку на столешницу. Медленно, очень медленно, чтобы не создавать лишнего шума, он двинулся к выходу из кухни. Его шаги были бесшумными — сейчас он не был тем неуклюжим ботаником, которого все знали. Он был охотником. Он заглянул в гостиную. Диван был пуст. Плед, которым он укрыл Гарри, валялся на полу. Кроссовки, которые Гарри снял, так и стояли у дивана, но самого Гарри не было. На шее Тома выступили вены. Не от злости — от напряжения, от сдерживаемой силы, которая вдруг стала слишком тяжелой для его тела. Его челюсть сжалась, скулы заострились, и в полумраке гостиной он выглядел как существо из кошмаров — высокий, темный, с глазами, которые уже начали наливаться алым.

***

Гарри стоял на коленях перед кроватью, заглядывая в темноту под ней. Фигурка закатилась далеко, и чтобы достать ее, нужно было лечь на пол и вытянуть руку. — Черт, — прошептал он, опускаясь на живот. Паркет был холодным, и холод пробирался сквозь тонкую ткань футболки. Гарри вытянул руку, шарил пальцами по полу, пытаясь нащупать фарфор. Пальцы скользили по дереву, натыкались на пыль, на какие-то мелкие предметы, но фигурки не было. Он засунул руку глубже, почти по плечо, и наконец нащупал что-то. Но это была не статуэтка. Его пальцы сомкнулись вокруг картона — жесткого, прохладного, перетянутого резинкой. Гарри вытащил коробку. Она была старой, потертой, с облупившимися углами. Резинка держала крышку, но при движении та приоткрылась, и Гарри увидел край фотографии. Свое лицо. Свой смех. Свои глаза, снятые со спины, сбоку, сверху, крупным планом. Он сел на пол, не чувствуя холода. Пальцы дрожали, когда он снял резинку и открыл коробку. Фотографии. Сотни фотографий. Они заполняли коробку до краев, плотно, как пазл, сложенный чьими-то одержимыми пальцами. Гарри вытащил одну, потом другую, потом еще. Его лицо. Его лицо везде. В школьном коридоре, в столовой, на тренировке. Гарри, идущий по улице. Гарри, сидящий на подоконнике. Гарри, спящий на уроке, голова на руках, губы приоткрыты. Гарри без очков — крупным планом, через стекло, через щель в жалюзи. Его руки задрожали сильнее. Он высыпал содержимое коробки на пол, и фотографии рассыпались веером, покрывая паркет его собственным лицом, его собственной жизнью, снятой без его ведома, собранной, систематизированной, одной. Но не только фотографии. Среди них были вещи. Его вещи. Сломанная шнуровка от кроссовок, которую он потерял месяц назад. Носовой платок, которым он вытирал лицо после тренировки, а потом выбросил в мусорку. Бутылка воды — та самая, которую он уронил в коридоре в тот день, когда Том сжал его запястье. Она была здесь, в zip-пакете, чистая, как экспонат в музее. Гарри смотрел на это, и в голове у него было пусто. Не было мыслей. Только холод, растущий где-то в груди. Он даже не услышал шагов.

***

— Я просил тебя не заходить сюда. Голос Тома раздался прямо за спиной, и Гарри подскочил, разворачиваясь. Сердце ухнуло куда-то вниз, и он почувствовал, как кровь отливает от лица. Том стоял в дверях. В полумраке комнаты его лицо казалось вырезанным из камня — жесткое, неподвижное, с черными провалами глаз, в которых не было ничего. Ни злости. Ни страха. Только тьма. Глубокая, бездонная, пугающая. Но не это заставило Гарри сделать шаг назад. Том был другим. Не тем тихим ботаником, который угощал его чаем в саду. Не тем напряженным парнем, который провожал его взглядом в школьных коридорах. Перед ним стоял кто-то другой. Кто-то, кого Гарри не знал. Кто-то, кто смотрел на него так, будто он — единственное, что имеет значение, и это было страшнее любой злости. — Я... я просто хотел... — начал Гарри, но слова застряли в горле. Том шагнул вперед. Медленно. Неотвратимо. И Гарри отступил, снова натыкаясь спиной на кровать. Фотографии хрустели под его кроссовками, и этот звук был неестественно громким в тишине. — Ты не послушался, — сказал Том, и его голос был ровным, спокойным, но в нем было что-то, от чего у Гарри по спине побежали мурашки. — Я просил тебя. Я сказал: «В следующий раз». Но ты не захотел ждать. — Это... это ненормально, — выдавил Гарри, показывая на фотографии. — Ты следил за мной. Ты... у тебя мои вещи. Ты псих! Он хотел, чтобы его голос звучал уверенно, как всегда, когда он говорил с Томом. Но сейчас, когда этот высокий, широкоплечий парень нависал над ним, загораживая свет, когда его темные глаза смотрели с такой интенсивностью, что воздух вокруг, казалось, становился плотнее — Гарри не мог найти в себе прежней наглости.

***

Это произошло так быстро, что Гарри не успел среагировать. Одно движение — и он лежит на спине, придавленный тяжелым телом Тома. Покрывало сбилось под ним, фотографии хрустят, вминаясь в ткань, и Гарри чувствует каждый дюйм этого тела — широкую грудь, прижатую к его груди, мощные бедра, раздвигающие его ноги, руки, сжимающие его запястья и прижимающие их к кровати над головой. Он дернулся, пытаясь вырваться, но Том был тяжелым. Не просто тяжелым — неподвижным, как скала. Его пальцы сжимали запястья Гарри с силой, которая не оставляла ни малейшего шанса на освобождение. Гарри извивался под ним, выгибался, пытался ударить коленом, но Том лишь прижался плотнее, и все попытки прекратились. — Пусти! — выдохнул Гарри, и в его голосе слышалось нечто, похожее на панику. — Том, пусти, ты...! Он замолчал, потому что в этот момент почувствовал. Том был возбужден. Гарри чувствовал это бедром — твердый, тяжелый член, прижатый к его телу. Том не пытался это скрыть. Он лежал сверху, не двигаясь, и Гарри чувствовал, как эта твердость давит на него, пульсирует в такт сердцебиению. И он понял, насколько Том большой. Не только в плечах, не только в груди — везде. Член, прижатый к его бедру, был толстым, тяжелым, и Гарри вдруг остро осознал, что этот парень, которого он считал слабым и жалким, превосходил его во всем. В росте. В ширине плеч. В силе. В размере. Во всем, что Гарри привык считать своим преимуществом. Гарри замер. Он смотрел в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и не знал, что делать. Его тело было полностью сковано — запястья зажаты над головой, ноги раздвинуты бедрами Тома, грудь придавлена. Он был пойман. Как зверь в капкан. А напротив, через комнату, стояло зеркало. Большое, в тяжелой раме, оно отражало их силуэты — и Гарри увидел себя. Растрепанный, с расширенными глазами, лежащий на спине. И Тома — нависающего сверху, темного, огромного, сжимающего его запястья одной рукой, а другой упершегося в кровать рядом с его головой. Контраст был пугающим. Гарри, поджарый и быстрый, выглядел рядом с Томом почти хрупким. Широкие плечи Тома закрывали его, мощные руки удерживали, и в этом отражении Гарри вдруг увидел то, чего не замечал раньше — он был слабее. Он всегда был слабее. Просто Том позволял ему думать иначе. — Посмотри на нас, — прошептал Том, и его голос был низким, хриплым, полным какой-то темной, ликующей одержимости. — Посмотри, Поттер. Ты думал, что ты сверху. Ты думал, что ты сильнее. А теперь посмотри. Гарри смотрел в зеркало и не мог отвести взгляд. Том был красив — Гарри не хотел это признавать, но сейчас, без очков, с этим жестким, резким лицом, с этими глазами, которые в темноте начинали светиться алым, он был похож на хищника. На того, кто наконец поймал добычу, за которой охотился слишком долго. — Ты не должен был сюда заходить, — сказал Том, и его пальцы на запястьях Гарри сжались сильнее. — Я просил. Я сказал: «В следующий раз». Но ты не послушался. Ты никогда не слушаешься. Ты думаешь, что всё тебе можно. Что ты можешь всё. Он наклонился ближе, и Гарри почувствовал его дыхание на своей щеке — горячее, прерывистое. Член Тома дернулся, прижимаясь к его бедру, и Гарри почувствовал, как его собственное тело реагирует — против воли, против разума. Пульс ускорился, дыхание сбилось, и где-то глубоко, там, где он не хотел признаваться даже себе, зарождалось что-то горячее, пугающее, запретное.

***

Гарри лежал под Томом, прижатый к кровати, и не мог пошевелиться. Не от страха — от чего-то другого, что пульсировало в его теле горячими волнами, заставляя сердце биться где-то в горле. Фотографии хрустели под его спиной, его собственные лица смотрели на него со всех сторон, и это безумие должно было пугать — но не пугало. Том не двигался. Он просто лежал сверху, тяжелый, горячий, и смотрел. Его глаза в полумраке комнаты уже начали наливаться алым, и Гарри видел это — видел, как чернота радужки отступает, уступая место пугающему, гипнотизирующему свечению. — Отпусти, — выдохнул Гарри, и его голос прозвучал слабее, чем ему хотелось бы. Том не ответил. Он смотрел на губы Гарри — приоткрытые, влажные, дрожащие. На то, как они двигаются, когда он дышит. На то, как кончик языка касается нижней губы, когда Гарри сглатывает. И тогда Том наклонился. Поцелуй был жестким. Не тем нежным прикосновением, которого можно было ожидать. Том впился в губы Гарри с голодом, который копил месяцами, и Гарри дернулся, пытаясь отвернуться. Его голова метнулась в сторону, губы Тома скользнули по щеке, и Гарри почувствовал, как пальцы сжимают его подбородок. Том сдавил его лицо. Сильно. Больно. Его пальцы вдавились в скулы, заставляя Гарри смотреть прямо на него, не давая отвернуться. — Не смей, — прошипел Том, и в его голосе не было прежней мягкости. — Ты хотел знать правду? Теперь ты будешь смотреть. Гарри дернулся, пытаясь вырваться, но Том держал крепко. Его губы снова нашли губы Гарри, и на этот раз поцелуй был еще жестче — зубы царапали кожу, язык врывался в рот, требуя, подчиняя. Гарри укусил. Не специально — рефлекторно, когда язык Тома коснулся его нёба, и паника смешалась с чем-то еще, непонятным, пугающим. Том отстранился, и Гарри увидел, как на его нижней губе выступила капля крови. Том не вытер ее. Он смотрел на Гарри, и его глаза уже полностью горели алым, когда он медленно облизал губу, собирая кровь кончиком языка. — Да, — выдохнул Том, и в этом слове было столько возбуждения, что Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Да, вот так... Он сел на Гарри верхом, и Гарри увидел. Спортивные штаны Тома были натянуты — очертания члена проступали так явно, что невозможно было не заметить. Большого. Толстого. Гарри сглотнул, чувствуя, как его собственное тело начинает реагировать против воли. — Ты чувствуешь? — Том опустился бедрами, прижимаясь к животу Гарри, давая почувствовать тяжесть, размер, жар. — Это ты сделал. Ты всегда это делал. Каждый раз, когда толкал меня. Каждый раз, когда смотрел сверху вниз. Ты заводил меня, Поттер. И теперь ты узнаешь, что из этого вышло.

***

Том не стал раздевать Гарри. Не сразу. Вместо этого он слегка приподнялся, стянул свои штаны ровно настолько, чтобы освободить член. Тот выскочил наружу — твердый, пульсирующий, с капелькой смазки на головке. Гарри смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он никогда не видел члена такого размера — толстого, длинного, с тяжелой головкой, которая, казалось, пульсировала в такт сердцебиению Тома. Том обхватил себя рукой. Его пальцы — длинные, сильные, с идеальными ногтями — сжались вокруг ствола, и он начал двигаться. Медленно. Размеренно. Глядя прямо в глаза Гарри. — Смотри, — приказал Том, и его голос был низким, хриплым, полным темной эйфории. — Смотри, что ты со мной делаешь. Его рука двигалась быстрее. Член пульсировал, головка наливалась багровым, и Том дышал тяжело, с каждым выдохом сжимая пальцы. Он наклонился вперед, поднося член к лицу Гарри. Гарри замер, чувствуя запах — горячий, солоноватый, мужской. Его глаза расширились, когда головка коснулась его губ. — Открой рот, — потребовал Том, но Гарри сжал губы, мотая головой. Том не настаивал. Он просто продолжал дрочить, двигая членом по губам Гарри, по щеке, по подбородку. Гарри чувствовал, как головка скользит по его коже, оставляя влажный след. Как его собственное тело напрягается, пытаясь одновременно отстраниться и прижаться ближе. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — выдохнул Том, ускоряясь. — Как долго я представлял твое лицо, покрытое мной. Как долго я кончал на твои фотографии, представляя, что ты здесь. А теперь ты здесь. Он кончил. Гарри не успел отвернуться. Горячая струя ударила ему в лицо — в губы, в щеку, в закрытые глаза. Он дернулся, пытаясь отползти, но Том сжал его волосы, удерживая на месте. Вторая струя — на лоб, в волосы. Третья — на губы, и Гарри почувствовал вкус спермы — соленый, терпкий, чужой. Том смотрел на него. На свое лицо, покрытое спермой. На зеленые глаза, которые смотрели сквозь белую пелену. На губы, по которым стекала капля, и Гарри, сам не понимая зачем, облизал их. У Тома сорвало крышу. Это было видно по его глазам — алым, широко распахнутым, безумным. По его дыханию — резкому, рваному. По тому, как его руки, все еще сжимавшие волосы Гарри, задрожали. — Теперь ты мой, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Теперь ты никуда не денешься.

***

Том стянул с Гарри футболку одним резким движением. Гарри дернулся, попытался ударить, но Том перехватил его руки, сжимая оба запястья в одной руке над головой. Вторая рука рванула штаны, стягивая их вместе с боксерами. Гарри извивался под ним, пытался вырваться, но Том был тяжелым, сильным, неподвижным. Его широкие плечи нависали, его бедра прижимали ноги Гарри к кровати, его пальцы сжимали запястья так, что кости хрустели. — Пусти, — хрипел Гарри, пинаясь, выгибаясь, пытаясь сбросить его. — Пусти, ублюдок! Том не обращал внимания. Он смотрел на тело Гарри — поджарое, быстрое, покрытое легким загаром. На его член, который, несмотря на сопротивление, был твердым, прижатым к животу. Том усмехнулся. — Твое тело говорит громче, чем твой рот, Поттер. Гарри замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он ненавидел себя за эту реакцию. Ненавидел Тома за то, что тот видит. Ненавидел свое тело за то, что оно предает его. — Пошел ты, — выплюнул он. — Обязательно, — ответил Том, и его улыбка стала шире.

***

Том отпустил запястья Гарри — резко, неожиданно. Гарри дернулся, пытаясь отползти, но Том уже схватил его за бедра, приподнимая их, заставляя ноги согнуться в коленях. Гарри не понимал, что он собирается делать, пока не почувствовал. Язык Тома коснулся его ануса. Гарри выгнулся дугой, вскрикнув от неожиданности. Это было странно — влажно, горячо, неправильно. Он пытался отползти, но Том держал его бедра, не давая сдвинуться. Язык двигался внутри него — медленно, глубоко, находя какие-то места, о которых Гарри не знал. — Прекрати, — выдохнул Гарри, чувствуя, как его тело начинает плавиться. — Прекрати, это... Он не договорил. Том нашел точку, и Гарри закричал — не от боли, от чего-то другого, что ударило по нервам, заставив пальцы впиться в покрывало. Том улыбнулся, чувствуя его реакцию. Он работал языком, растягивая, подготавливая, чувствуя, как Гарри дрожит, как его сопротивление тает с каждым движением. Но языка было мало. Том отстранился, и Гарри почувствовал пустоту. Он не успел выдохнуть, как пальцы Тома — два сразу, смазанные чем-то холодным — вошли в него. Гарри закричал. Это было больше, чем язык. Гораздо больше. Пальцы Тома были длинными, сильными, и они двигались внутри него, находя ту точку снова и снова, нажимая, массируя, растягивая. — Не... не надо... — простонал Гарри, но его тело уже не слушалось. Оно выгибалось навстречу пальцам, требуя больше, глубже, сильнее. Том добавил третий палец. Гарри чувствовал, как растягивается, как его тело поддается, как напряжение внутри нарастает до предела. И когда Том нажал на простату, Гарри кончил. Он кончил от пальцев. От языка. От того, что его растягивали, подготавливали для того, чего он боялся и хотел одновременно. Сперма выплеснулась на его живот, на грудь, на пальцы Тома, и Гарри слышал, как его собственный крик разрывает тишину комнаты. Том смотрел на него. На его лицо, искаженное удовольствием. На его тело, дрожащее в конвульсиях. На сперму, растекающуюся по его коже. — Красиво, — выдохнул Том. — Очень красиво.

***

Том вынул пальцы. Гарри лежал, тяжело дыша, чувствуя, как пустота внутри становится невыносимой. Он смотрел, как Том наносит смазку на свой член — большой, пульсирующий, готовый. И чувствовал страх. — Не войдет, — прошептал Гарри, глядя на размер. — Это... это не войдет. Том поднял глаза. На его лице была улыбка — безумная, ликующая, полная темной эйфории. — Войдет, — сказал он, и приставил головку к входу. — Оно всегда входило. В моих фантазиях. Каждую ночь. Каждый раз. Оно входило. И сейчас войдет. Он вошел резко. Одним толчком. Гарри закричал. Его тело выгнулось, пальцы впились в плечи Тома, оставляя кровавые следы. Член Тома вошел наполовину — и это было больше, чем Гарри мог выдержать. Боль смешалась с чем-то еще, что разрывало его изнутри, и он кончил снова, не прикасаясь к себе, просто от того, что Том был внутри него. И тогда по его щеке скатилась слеза. Одна. Потом вторая. Гарри не плакал — он не помнил, когда плакал в последний раз. Но сейчас, когда член Тома растягивал его, когда его тело принимало то, что казалось невозможным, слезы потекли сами. От боли. От чего-то, чему он не мог дать имя. От переполнявших его ощущений, от того, как Том смотрел на него, от того, что он чувствовал себя одновременно сломленным и целым. Том увидел эти слезы. Его глаза вспыхнули ярче, дыхание стало прерывистым. Он не вытер их. Он смотрел, как они стекают по щекам Гарри, и его лицо исказилось чем-то, что было сильнее желания. «Больно!» — Это было единственным, о чём думал Гарри — Да, — прошептал он, и в его голосе было благоговение. — Да, вот так. Он замер на секунду, давая Гарри привыкнуть. Потом сделал второй толчок. Резкий. Глубокий. Вошел до конца. Гарри задохнулся. Его глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Он чувствовал, как член Тома заполняет его целиком, как растягивает, как пульсирует внутри. Слезы продолжали течь, и он не мог их остановить. Силы уходили из него вместе с последним криком. — Видишь? — прошептал Том, нависая над ним. — Видишь, как твое тело принимает меня? Как оно сжимает меня? Посмотри. Гарри посмотрел вниз, туда, где их тела были соединены. И увидел, как его анус обхватывает член Тома, как мышцы сокращаются, не желая отпускать. — Твоя дырочка создана для меня, — сказал Том, и его голос был низким, хриплым, полным торжества. — Посмотри, как она сжимает меня. Как будто боится отпустить. Гарри не мог ответить. Он мог только чувствовать, как член Тома двигается внутри него — медленно, глубоко, выходя почти до головки и снова входя, растягивая, наполняя.

***

Том нашел ритм. Его руки сжали талию Гарри, и каждое движение стало глубже, жестче. Он выходил почти полностью, позволяя Гарри почувствовать пустоту, и снова входил, вколачиваясь в его тело с силой, которая заставляла кровать ходить ходуном. Гарри чувствовал, как смазка вытекает из него, смешиваясь с чем-то теплым, липким. Кровью. Немного, но она была. Но боли не было. Было что-то другое — огромное, всепоглощающее, что заставляло его выгибаться навстречу каждому толчку. Том ускорился. Его бедра двигались быстрее, резче, и Гарри слышал звуки — влажные шлепки, хлюпанье, свое собственное дыхание, превратившееся в стоны. — Смотри, — приказал Том, сжимая его талию. — Смотри, как я трахаю тебя. Гарри не мог отвести взгляд. Он видел, как член Тома исчезает в его теле, как его собственный член, снова твердый, бьется о живот, как мышцы напрягаются, пытаясь принять еще, еще, еще. Том снова нашел ту точку. Ту, которую нащупал пальцами. Ту, от которой у Гарри темнело в глазах. Он нажал на нее, и Гарри закричал — громко, резко, не в силах сдержаться. — Так вот ты где, — прошептал Том, и его улыбка стала шире. Он начал вдалбливаться в это место. Каждый толчок приходился точно в цель, и Гарри терял себя. Он уже не помнил, кто он, где он, почему он здесь. Он чувствовал только член Тома, входящий в него снова и снова, и удовольствие, которое разрывало его на части. Том двигался быстрее. Его дыхание стало хриплым, движения — резкими, почти звериными. Он наклонился, впился зубами в шею Гарри, и Гарри почувствовал, как горячая струя заливает его изнутри. Том кончал, пульсируя внутри, и это толкнуло Гарри через край. Он кончил в третий раз. Сперма выплеснулась на его живот, на грудь. Его тело содрогалось в конвульсиях, мышцы сжимались вокруг члена Тома, выжимая последние капли. Том замер, тяжело дыша. Потом медленно, очень медленно, положил руку на живот Гарри. — Ты чувствуешь? — спросил он, нажимая. Гарри почувствовал, как член Тома внутри него дернулся. — Ты полностью заполнен мной. До краев. Он нажал сильнее, и Гарри увидел. На его животе, под кожей, виднелся бугорок. Член Тома. Большой, толстый, настолько глубоко, что его можно было увидеть снаружи. — Видишь? — Том провел пальцем по бугорку, и Гарри вздрогнул. — Я везде внутри тебя. Ты носишь меня.

***

Том вышел. Звук был влажным, громким — хлюпающий выдох, и Гарри почувствовал, как сперма Тома начинает вытекать из него, стекая по бедрам на покрывало. Он попытался отползти. На ватных руках, на подгибающихся ногах, он сдвинулся на несколько дюймов, прежде чем Том схватил его за бедро. — Ты думал, мы закончили? — спросил Том, и его голос был низким, хриплым, с нотками смеха. — Вся ночь впереди, Поттер. Он перевернул Гарри на живот. Резко, одним движением, и Гарри не успел даже вскрикнуть. Его лицо впечаталось в подушку, руки оказались вывернуты под него, и прежде чем он успел пошевелиться, Том приподнял его бедра, заставляя встать на колени. И в этот момент, когда Том навис над ним, когда его тело напряглось, готовое к новому проникновению, пряди его темных волос выбились из идеальной укладки. Том всегда выглядел безупречно — волосы зачесаны назад, каждый волосок на своем месте. Но сейчас, после всего, что было, после того, как он кончал на лицо Гарри, после того, как трахал его, сжимал, вдалбливался, — его волосы растрепались. Темные пряди упали на лицо, закрывая глаза, и Том не убрал их. Он смотрел на Гарри сквозь эту темную завесу, и его алые глаза горели еще ярче, еще безумнее. Он выглядел диким, нечеловеческим, опасным. — Что ты... — начал Гарри, но не закончил. Том вошел снова. Сзади. Грубо. Резко. Без подготовки. Гарри закричал, его пальцы впились в простыни, спина выгнулась дугой. В этом положении член Тома вошел глубже, чем когда-либо, и Гарри чувствовал, как головка упирается туда, куда никто никогда не должен проникать. — Да, — выдохнул Том, начиная двигаться. Пряди волос падали на его лицо, на глаза, и он не убирал их. — Вот так. Так ты чувствуешь меня лучше. Так ты понимаешь, кто тобой владеет. Он двигался жестко, вколачиваясь в Гарри, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, в голове, в каждой клетке тела. Гарри уткнулся лицом в подушку, выгнув спину, и его тело уже не сопротивлялось. Оно принимало. Оно хотело. Том вдалбливал его в кровать, и Гарри слышал звуки — влажные шлепки, хлюпанье спермы, смешанной со смазкой, свое собственное дыхание, превратившееся в сплошной стон. Том двигался быстро, ритмично, его бедра бились о ягодицы Гарри, и комната наполнилась звуками — шлепки, стоны, скрип кровати. Гарри чувствовал, как его тело сотрясается от каждого толчка, как член Тома входит в него снова и снова, как удовольствие нарастает до предела.

***

Том обхватил тело Гарри руками, приподнимая его. Гарри оказался сидящим на Томе, насаженным на член до основания. Он задохнулся — в этом положении член вошел еще глубже, чем раньше, и Гарри чувствовал, как головка упирается туда, куда никто никогда не проникал. Его пальцы впились в руки Тома, ноги раздвинулись, и он беспомощно повис на нем, не в силах пошевелиться. — Смотри, — прошептал Том, поворачивая его голову. Гарри увидел зеркало. Большое, в тяжелой раме, оно стояло напротив кровати. И в нем отражались они — Гарри, сидящий на Томе, с раздвинутыми ногами, с запрокинутой головой, с открытым ртом. И Тома — темного, огромного, с растрепанными волосами, падающими на лицо, с алыми глазами, горящими из-под темных прядей, сжимающего его тело, как собственность. Их отражения были четкими, яркими, и Гарри видел каждую деталь: как его член, твердый и пульсирующий, бьется о живот, как мышцы Тома напрягаются под его спиной, как их тела двигаются в унисон. Гарри отвернулся. Он не мог смотреть. Не мог видеть себя таким — грязным, развратным, полностью подчиненным. Его голова метнулась в сторону, глаза закрылись, и он попытался спрятаться от этого зрелища. Но Том не позволил. Его пальцы сжали подбородок Гарри, поворачивая его голову обратно. Сильно. Властно. Не давая отвернуться. — Смотри, — приказал Том, и его голос был низким, хриплым, полным темной власти. Пряди волос падали на его лицо, и он выглядел как существо из другого мира. — Я сказал, смотри. Ты хотел знать правду? Ты хотел увидеть, что я скрываю? Вот она. Смотри, кому ты принадлежишь. Смотри, как ты берешь меня. Смотри, как ты хочешь меня. Гарри смотрел. В свое отражение. В отражение Тома. В то, как их тела двигаются вместе, как член Тома исчезает в нем, как его собственный член бьется о живот, покрытый спермой. В то, как его лицо искажено удовольствием, как губы приоткрыты, как глаза блестят. В то, как Том сжимает его тело, как их мышцы напрягаются в унисон, как они становятся одним целым. Том ускорился. Его толчки стали резкими, глубокими, и Гарри чувствовал, как оргазм нарастает, как напряжение становится невыносимым. Он смотрел в зеркало, видел, как Том кончает в него, как его собственное тело выгибается, как сперма выплескивается из него, покрывая живот, грудь, руки Тома. Они кончили вместе. Том внутри него, пульсируя, заливая его горячей спермой. Гарри на себя, на руки Тома, на зеркало напротив. Он слышал свой крик — громкий, долгий, полный освобождения. И чувствовал, как темнота подступает к глазам. Гарри потерял сознание. Его тело обмякло, голова упала на грудь, дыхание стало ровным и глубоким. Он выглядел почти спокойным — без той злости, которую носил в себе всегда, без напряжения, которое сковывало его мышцы. Просто спящий, обессиленный, полностью опустошенный.

***

Том смотрел на него несколько секунд. На расслабленное лицо, на приоткрытые губы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. На сперму, растекающуюся по его животу, на кровавый след на шее, на его член, все еще твердый, пульсирующий в такт сердцебиению. Потом он медленно перевернул Гарри на спину. Гарри не проснулся. Его руки безвольно упали по бокам, ноги раздвинулись, и Том увидел, как сперма вытекает из его ануса, смешиваясь с кровью и смазкой. Картина была грязной, развратной, абсолютно порочной — и Том почувствовал, как его член снова становится твердым. Он не думал. Не анализировал. Он просто хотел. Том раздвинул ноги Гарри шире, приподнял его бедра, подкладывая под них подушку. Гарри не пошевелился. Его лицо было спокойным, глаза закрыты, губы приоткрыты. Он спал. Или был без сознания. Тому было все равно. Он вошел. Медленно, чувствуя, как мышцы Гарри, расслабленные сном, принимают его без сопротивления. Член скользнул внутрь до конца, и Том замер, наслаждаясь ощущением. Гарри был теплым, влажным, податливым. Его тело принимало Тома так, как будто всегда было для него создано. Том начал двигаться. Медленно. Размеренно. Его бедра двигались плавно, глубоко, и он смотрел на лицо Гарри — спокойное, безмятежное, не знающее, что с ним происходит. Это было неправильно. Это было грязно. Это было лучше всего, что Том когда-либо чувствовал. Он ускорился. Его толчки стали глубже, резче, и кровать заскрипела под ними. Гарри не проснулся, но его тело реагировало — мышцы сжимались вокруг члена Тома, грудь вздымалась быстрее, дыхание стало прерывистым. — Ты даже во сне хочешь меня, — прошептал Том, наклоняясь к его лицу. Растрепанные волосы падали на глаза, и он не убирал их. — Ты даже не знаешь, что я делаю с тобой, а твое тело уже сжимает меня. Оно знает, кому принадлежит. Он двигался быстрее, жестче, вколачиваясь в неподвижное тело Гарри. Звуки были влажными, громкими — хлюпанье спермы, шлепки кожи, скрип кровати. Том смотрел на лицо Гарри, на его приоткрытые губы, на длинные ресницы, и чувствовал, как оргазм нарастает. Он кончил с хриплым стоном, вжимаясь в Гарри, заливая его горячей спермой. Его тело содрогалось, пальцы впивались в бедра Гарри, оставляя синяки. Он оставался внутри, чувствуя, как пульсация постепенно затихает. Потом он вышел. Медленно, позволяя себе насладиться каждым движением. Сперма хлынула из Гарри, заливая простыни, и Том смотрел на это с темной, удовлетворенной улыбкой. Он лег рядом, притянул Гарри к себе, обнимая его за плечи. Гарри был теплым, тяжелым, пахнущим потом, спермой и им. Том уткнулся носом в его волосы, закрыл глаза. Но он не спал. Он просто лежал, слушая дыхание Гарри, чувствуя, как его сердце бьется в груди, и ждал, когда он проснется.

***

Гарри пришел в себя от тепла. Он лежал в воде — горячей, почти обжигающей, — и чувствовал, как мышцы постепенно расслабляются. Он был в ванне. Большой, старой, на львиных лапах. И он лежал не один. Спина Гарри упиралась в грудь Тома. Тот сидел за ним, обнимая его, прижимая к себе. Вода доходила до груди, пар поднимался к потолку, и в этой тишине, в этом тепле Гарри забывал, где он, что случилось. Он попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, тело — ватным. — Спи, — раздался голос Тома. Теплый, низкий, успокаивающий. Рука легла на глаза Гарри, закрывая их, погружая в темноту. — Ты можешь поспать. Гарри хотел сказать что-то злое, что-то, что вернуло бы ему контроль. Но слова не слушались. Только одна фраза пробилась сквозь сонное забытье. — Чёртов ублюдок, — прошептал он. Том рассмеялся. Тихо, тепло, без той безумной нотки, что была раньше. Его руки обняли Гарри крепче, и Гарри почувствовал, как проваливается в темноту.

***

Том вынес его из ванны. Гарри был легким. Том держал его как принцессу — одной рукой под спиной, другой под коленями, — и Гарри даже не пошевелился. Он уложил его на кровать. Собрал с покрывала фотографии, ссыпал их в коробку, убрал в ящик. Потом накрыл Гарри одеялом, укутал, как ребенка. Гарри дышал ровно. Во сне его лицо было спокойным, без той злости, которую он носил в себе всегда. Том смотрел на него, и в его груди разливалось что-то огромное, горячее, невыносимое. Он лег рядом. Прижался к Гарри, обхватил его тело руками и ногами, как змея, обвивающая добычу. Уткнулся лицом в его грудь, чувствуя, как бьется сердце. Ровно. Спокойно. Живо. Он не спал. Не мог. Он просто лежал, слушая дыхание и сердцебиение Гарри, чувствуя его тепло, и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Его палец поднялся ко рту. Он засунул его в рот, прикусил — сильно, до крови. Капля выступила на подушечке, и Том вынул палец, смотря на красную бусину. Он поднес палец к шее Гарри. Провел по ней, оставляя кровавый след. От уха до ключицы. Метка. Его метка. Гарри не проснулся. Он только вздохнул во сне, прижимаясь к Тому ближе. Том убрал руку. Положил ее на талию Гарри, чувствуя, как ребра расширяются при вдохе. Он не думал. Не анализировал. Не планировал. Он просто лежал в темноте, и его глаза горели алым.

Том улыбнулся в темноте. Идеально.

КОНЕЦ