Воздержание — грех

Торка приняла теньента Жермона Ариго не сразу, будто по первости присматривалась к новому жильцу. Тем, кто не стал присматриваться, стал Вольфганг фок Варзов. Принял злого и недоверчивого, обиженного на весь мир теньента и дал шанс на новую жизнь. Непонятно тогда, что только смог рассмотреть. Поблажек не делал, но и другим притеснять не давал. Теньента не затравили с молчаливого попустительства равнодушного начальства, остальное сделала шпага и честная служба. Торка врастала в душу злыми морозами и коротким летним теплом. Дуэлями, бессонными ночами, первыми приятелями, а затем первыми потерями, отчаянными пьянками и настоящими боями. Торка перевернула всю его жизнь. Но к чему Торка не смогла его подготовить, это к столкновению с капитаном Ойгеном Райнштайнером. Если бы Жермона попросили нарисовать портрет бергера, без сомнения вышел бы Ойген. Идеальнее просто не придумать. И ровно поэтому так неожиданно было услышать от Ойгена: — Чтобы согреться, надо сначала раздеться. Раздевайтесь, капитан. — Что? — Что вы смотрите на меня так, как будто я предлагаю вам заняться гаифской любовью. Впрочем, это тоже действенный способ. Но если он вам претит, мы можем просто разделить тепло. Жермон, вроде, понимал все слова по отдельности, но вместе, казалось, они отказывались складываться в какую-то цельную картину. Нет, он, конечно, промок до исподнего и едва не стучал зубами (а, может, и стучал), но всё же Ойген, требующий от него подобного, никак не мог существовать. Жермон потрогал свой лоб. Пальцы так замёрзли, что он показался ему обжигающе горячим, но всё же не настолько, чтобы начать бредить. Или настолько? Ойген стремительно подошёл, но прежде чем протянуть руки, предупредил. — Не глупите, капитан. Я сейчас вам помогу. — И совсем скучным голосом добавил: — Если вы захотите, я дам вам удовлетворение в любой удобной вам форме, но не раньше, чем вы придёте в себя и согреетесь. А после руки всё же протянул и весьма сноровисто принялся избавлять Жермона от одежды. Тот настолько был ошарашен, что даже не сопротивлялся. О том, что вообще неплохо бы отстоять последний оплот целомудрия, Жермон вспомнил, когда Ойген потащил с него штаны. — Постойте! — Да, вы правы, — согласился Ойген. Но прежде чем Жермон успел обрадоваться понятливости Райнштайнера, тот усадил его на сундук и принялся стаскивать обувь. — Сначала сапоги. Видите ли, — как ни в чем не бывало продолжил он, — мне нечасто доводилось раздевать мужчину. Если бы на месте Райнштайнера был кто-то другой, Жермон заподозрил бы подлость или издёвку. Но он успел уже узнать бергера достаточно, чтобы быть уверенным: тот не питал любви к дурным шуткам. И ко всему, что делал, относился с исключительной серьёзностью. Райнштайнеру не было дела до слухов про молодого капитана. Как он когда-то сказал: «у меня есть свои глаза — чтобы видеть, уши — чтобы слушать, и голова — чтобы делать выводы». Какие бы выводы Ойген в отношении Жермона ни сделал, только Ойген всегда был готов подставить плечо и прикрыть спину. Ради такого человека рядом можно было бы притерпеться к бергерскему занудству, которое Ойген демонстрировал во всём, что попадало в его сферу интересов. Воспользовавшись тем, что Жермон снова не сопротивлялся, Ойген стащил с него и штаны, и исподнее, а потом укутал плечи Жермона колючим одеялом. С колен Ойген не встал, а принялся растирать ступню. — Сначала согреем ноги, сейчас ещё я заварю вам наших травок. Выпьете и, если повезёт, то не заболеете. Голова и правда была ватная. Сколько в той вате было от изумления, а сколько от подбирающейся простуды, пока было сложно сказать, но Жермон смог родить вопрос. Разумеется, дурацкий. Но понял он это после того, как тот слетел с губ: — А кого вы ещё так раздевали? — Так, — показалось или нет, но Ойген выделил слово: — никого. Но мне случалось помогать лекарям. А там приходилось делать всякое. Всё объяснялось совершенно просто. Возможно, дело было не в Ойгене, а в самом Жермоне, раз в его больном воображении он посмел подумать о намерениях Ойгена дурно. Воздержание никого не доводило до добра, что бы на этот счёт ни проповедовали святоши. Когда они доберутся до зимних квартир, это упущение и правда стоило исправить. Жермон поплотнее закутался в одеяло. Ноги немилосердно кололо, но он постарался не дёргаться. Ойген отыскал носки. — Я сам могу. С этим Ойген спорить не стал, а вместо спора занялся травами. В палатке стало сразу уютнее. — Пока грейте о кружку руки, как чуть остынет, выпьете, а я пока разотру вам спину. После оденетесь в тёплое. — Спасибо, — тихо сказал Жермон. Он отвык от того, что кто-то заботился о его здоровье. Это было… приятно. Как и кружка в руках, от которой горели руки. И тепло, которое медленно разливалось по окоченевшему телу. Кололо, знобило, но было хорошо. Болеть на марше — самое гадкое, что можно было бы представить, а так были шансы, что удастся продержаться. Жермон не заметил, как уговорил травянной сбор. Ойген отжалел ему своих вещей, а вещи Жермона развесил сушиться. Потом у него в руках оказалась еда — пусть не горячая, но еда. И снова сбор. К тому моменту, когда он допил вторую кружку, Жермон уже откровенно клевал носом. Ойген забрал у него из рук кружку и утянул к постели. Узкое ложе едва ли могло вместить двоих человек, разве что в обнимку. — Я… — Вы не будете спорить с тем, кто лучше знает, что вам сейчас необходимо. Капитан, здесь просто негде больше спать, а наружу я вас не отпущу. К тому же я готов разделить с вами ложе, а готовы ли кого-то его лишить? Оставалось только согласиться. Иногда разумность Ойгена злила, иногда приводила в восторг, сейчас оставила только благодарность. Грехом было бы отвечать на щедрость дальнейшими спорами. На проверку Ойген оказался теплее иной печки. Жермон полагал, что он не сможет сомкнуть глаз. Но на деле уснул едва пригрелся. А проснулся от совершенно непростительного желания. Воздержание не просто грех, а самый страшный грех на свете. Но удовлетворять себя рукой Жермон не желал, пользоваться сопровождающими армию девицами тоже, а до приличного места в Торке попробуй ещё доберись, особенно когда армия на марше. Вдвойне непростительного от того, что доказательством этого желания Жермон упирался Ойгену в ногу. — Вы проснулись. Вопросом это не звучало. Как и не оставило для Жермона какого-то пространства для манёвра. Не шарахаться же теперь, как девица, застигнутая врасплох строгим отцом в объятиях ухажера! От вскипевшего в Жермоне чувства неловкости проснулось чувство юмора, как водится — дурное: — После всего случившегося, нам стоило бы выпить на брудершафт. Ойген разжал руки, позволив Жермону немного отодвинуться, и посмотрел ему в глаза. — Скажите, вы предлагаете перейти на “ты”? Или хотите меня поцеловать? Если первое, то я согласен. — А если второе, то против? — спросил Жермон быстрее, чем успел подумать, о чем собственно поинтересовался. И стоило ли вообще о таком спрашивать?! — Нет, просто я предпочитаю точно знать, что происходит, и называть вещи своими именами. Жермон бы тоже хотел так же уверенно знать, что происходило сейчас и назвать это правильным именем, но не мог. Потому что и сам не знал, ни как называлось происходящее, ни что он, собственно, имел в виду. А главное, почему он медлил с ответом? — У вас давно никого не было. У меня тоже. Мы могли бы друг другу помочь. Могу я узнать, претит ли вам подобная помощь? А вот теперь это был вопрос. Райнштайнер не позволил себе опустить взгляд на пах Ариго, но тот был уверен — его эрекция не осталась незамеченной. Как и то, что она никуда не делась даже после того, как Жермон осознал, что его постель грела совсем не женщина. Откровенно говоря, это обстоятельство смущало и его самого. Одно дело возбудиться от близости чужого тела во сне (мало ли, может, ему снилась прелестница!), другое — не потерять настроения, когда видишь так близко лицо Ойгена. Жермон ничуть не сомневался, стоило ему отказаться — и больше Ойген никогда не затронет эту тему. И не делом, не словом не напомнит о случившейся между ними неловкости. Конечно же, он должен отказаться. Извиниться за причиненные неудобства… и закончить нелепость, в которой сам был виноват. Он набрал в грудь воздуха и выдохнул совсем не то, что собирался: — Могли бы. — Для начала предлагаю попробовать. Если вам будет неприятно — скажите. — Ойген неторопливо, словно давая ему передумать, качнулся к Жермону. — Начнём мы с поцелуев. На секунду показалось, что Райнштайнер осторожничал так, как сам Жермон собирался вести себя со своей будущей женой в первую брачную ночь. И от этой пришедшей в голову глупости едва не расхохотался. Нервный смешок всё же сорвался с его губ, а дальше он не стал медлить и сам поцеловал Ойгена. В конце концов, он был старше на целых четыре года! Конечно, такой аргумент не выдержал бы критики того же Райнштайнера, но зато прибавил смелости самому Жермону. Решился — так действуй. Подспудные опасения, что от поцелуя с мужчиной у него всё упадёт, не оправдались. Целовался Ойген так, словно был не Ойгеном. Не то, чтобы Жермон задумывался когда бы то ни было, как именно тот должен целоваться, но отчего-то казалось, что как-то по-уставному. Потому что у настоящего бергера и на такой случай должны быть указания. Если они и были, то в них писали толковые вещи. Вместо того, чтобы оторваться и спросить, как самому Ойгену поцелуй и хочет ли он продолжить, Жермон предпочёл закрыть глаза и чувствовать. Это оказалось на проверку так хорошо, что перспектива дальнейшей близости вызывала, что угодно, кроме отвращения. Было любопытно, неловко, немного стыдно, но ничуть не противно. Но после десятка другого поцелуев оторваться всё же пришлось. Ойген чуть отстранился, провел по своим губам. И Жермон напрягся. — Не понравилось? — Колятся, — констатировал Ойген. Потом кашлянул и пояснил: — Усы колятся. Но это не повод останавливаться. Как считаете? — Считаю, на нас слишком много одежды. — Мы это сейчас исправим, — серьёзно сказал Ойген. И тут же приступил к тому, чтобы воплотить свои слова в жизнь. Впрочем, Жермон от него не отставал. Скинутые рубашки предусмотрительный Райнштайнер сунул к ним же под одеяло. Наверняка, чтобы не потеряли тепло. Нелишняя забота, если учесть, что ни один из них не стремился скинуть с себя одеяло. Были все шансы отморозить себе что-нибудь нужное. Впрочем, дурацкие мысли вымело из головы Жермона очень быстро, стоило снова начать целоваться, а потом Ойген распустил руки... Казалось бы, что такого? К нему так же прикасались дамы, с которыми Жермон скрашивал порой ночи, однако, пробирало. Должно быть дело было в том, что руки были отнюдь не нежными, прикосновения не робкими, а уверенными. Райнштайнер в целом будил в Жермоне уверенность в завтрашнем дне: на ковре у начальства и в прикрытой спине во время боя. Ему легко было доверить не только свою жизнь, но и жизни подчиненных людей. В близости также оказалось просто поддаться навстречу, ответить лаской на ласку, поцелуем на поцелуй, а укусом (до них они вскорости тоже дошли!)... на укус. И как же сложно оказалось Жермону сдержать стоны, когда Ойген сжал его член. Незамедлительно стало нужно ответить тем же. — Помните о необходимости соблюдать тишину, — предупредил Ойген. В следующее мгновение он повел ладонью вверх-вниз, и Жермон укусил его вместо того, чтобы поцеловать. Воздержание совершенно точно не способствовало выдержке! Какая выдержка, когда Ойген так настойчив и неумолим?.. Сам пусть свою выдержку тренирует! Продышавшись от первых ласк, Жермон всё же сместился так, чтобы добраться до паха бергера и проверить, настолько же он невозмутим в постели, как на войне. Не настолько. Напоминать Ойгену о том, что стонать нельзя, не пришлось. Он просто глушил стоны поцелуями или укусами. Но Жермон точно расслышал в тишине палатки его сбитое дыхание, глухое ворчание — попытка донести что-то наверняка по-бергерски жутко важное, которая не увенчалась успехом. А потом стало ещё лучше: они сместились ближе, член притерся к члену и стало не до чужих стонов — свои бы как-то заглушить. Кто кого довёл, Жермон не уловил. Ему просто стало хорошо, и, похоже, не ему одному. Ойген ткнулся в него и загнанного шумно дышал. Лучше было бы только, если бы задница, с которой всё же сползло одеяло, так отчаянно не начала подмерзать. Жермон недовольно пошевелился, и будто разбуженный его движением на постели сел Ойген. Он же добыл ткань, чтобы обтереться, он же вытащил из-под одеяла довольно тёплые рубашки. — Одевайтесь. Я сейчас принесу воды, и мы ещё поспим. До подъема у нас есть ещё два часа времени. И мы обязаны ими воспользоваться с умом. Жермон всё же из постели выбрался. Ему надо было отлучиться ненадолго, что он и проделал и вернулся обратно. Ойген, верный своим словам, принёс воды и поманил в постель. Устроившись рядом с Ойгеном, Жермон моментально пригрелся. Всё же Ойген будто бы излучал тепло и почему-то счёл нужным поделиться им с Жермоном. Он сонно пробормотал: — Как считаете, этого достаточно для того, чтобы звать друг друга по именам? Моментального ответа не последовало. Наверняка, Райнштайнер проверял, выполнены ли все необходимые пункты и могло ли рукоблудие заменить вино. Впрочем, сил на то, чтобы прояснить диспозицию, у Жермона не осталось: ему отчаянно хотелось спать, и он мысленно махнул рукой. Завтра. Всё завтра. А вернее, через пару часов. Он непременно уточнит, изменило ли между ними что-то случившееся и если да, то что. Или не спросит, а разберётся по ходу действия. Но Ойген не был бы Ойгеном, если бы не ответил. Или, быть может, Жермону это уже приснилось. — С переходом на «ты» можно разобраться и позже, а случившееся я предпочёл бы повторить, не слишком откладывая.