Сцепление

— Я тебя, блять, ненавижу. Клянусь тебе. — Да-да, хорошо, слушай, Джордж, иди нахуй, честно. У меня, в отличие от тебя, пока есть работа. На следующий сезон застолби самое удобное место на диване, чтобы кричать на экран телевизора. Этот мерзавец выглядит счастливым. Довольным. В Расселе просыпается ярость при одном только этом виде. — Пошел ты. — От злости ничего толкового не приходит в голову: — Мудак. Меня хотя бы не воспитывали волки в дикой тайге и я умею общаться с людьми, — выражение лица Ферстаппена все еще слишком самодовольное, так что он, подумав секунду, добавляет: — Я больше не буду молиться о твоем провале, — говорит Джордж. Макс успевает расслабиться, но это большая ошибка, потому что Рассел ещё не закончил: — я буду принимать в нем непосредственное участие. — Ты не посмеешь подойти к машине, — Макс рычит. Наконец-то хоть что-то. — Проверь. Они расходятся в разные стороны, потому что, очевидно, ещё не настолько сумасшедшие, чтобы устроить громкий скандал на глазах у прессы. В этот день это начинается. Гребанная война.

***

— Я уничтожу все, что он любит. — Джордж смотрит в глаза Тото, — испорчу каждую гонку, каждую секунду на трассе. Ты меня не остановишь. — Тебя оштрафуют. Не команду, Джордж, тебя. Доставай кошелек. И не забывай о штрафных баллах в лицензии. И я не буду тебя защищать. — Ох, — Рассел открывается в кресле, — он не пожалуется. Это признание в беспомощности. Даю слово. Что ж, стоило признать, Ферстаппен умеет принимать вызов достойно. Он не побежит жаловаться стюартам FIA или своей команде. Макс не будет выводить это за пределы их взаимоотношений, потому что знает, что тем самым докажет, что Джордж все это время был прав: за этим грозным профилем и широкой спиной нет ничего, кроме вечных попыток угодить кому-то и обращений в высшие инстанции, если собственных сил недостаточно. Он, блять, затравил его до собачих рефлексов той победой в 2021 году, так что Ферстаппен не посмеет накатать жалобу. Он знает. Они оба знают. — Я этого не понимаю, — говорит Вольфф. — И совершенно точно не буду тебя покрывать, слышишь? Я не поддерживаю. — Хорошо. «Будешь», — думает Джордж. — «Тебе, Тото, придется покрывать меня столько, сколько выпадет на твою долю». Вольфф прищуривается — будет. Если Господь будет милостив, он позволит ему пережить окончание этого гоночного сезона. Возможно, его даже не закроют в неврологии или в тюрьме. Тото Вольфф до безумия жалеет, что бросил курить.

***

Катар. Ни один здравомыслящий человек не любит долбанный Катар — жарко, душно, воздуха все время не хватает, шины тают от жары на глазах. Ебучий Катар. — Как дела, принцесса? — Знакомый голос раздается из-за плеча. — Всегда было интересно, как ты переживаешь такую жару, — просто отвратительно и об этом всем давным-давно известно, — если учесть, что ты, ну, вырос в болоте или, как ее ...Великобритания, точно. — Макс притворно поднимает руку в жесте «вспомнил». Сука. — Тяжело, наверное? — Ага. У тебя нет проблем, ты выполз прямо из огненной геенны, так что, вероятно, чувствуешь себя, как дома. Улыбка напротив потухла. Отлично. Хоть что-то хорошее перед началом квалификации. Джордж не идиот, он знает, что если намеренно создаст контакт на трассе или, допустим, слишком откровенно помешает Ферстаппену во время попытки проехать быстрый круг, его оштрафуют. Или ещё хуже — сдвинут ниже по стартовой решетке. Заставят ехать с пит-лейна. Или ему придется в очередной раз слушать эту отвратительную комбинацию гимнов, которую гребанный Макс, видимо, решил вдолбить в головы всех несчастных людей на планете Земля. — Будь осторожен, — ненавязчиво говорит Джордж. — Поговаривают… ладно, это не так важно. Макс отводит взгляд в сторону. Ну давай, сука, давай, спроси. Он пожимает плечами: — Мало ли, что говорят. Секунда. Пять. Семь. Рассел берет в руки свой шлем. Десять. — ...что? Чистая победа. Потрясающее чувство. Ферстаппен не может побороть свое любопытство. Господи, спасибо. Джордж прикладывает все усилия, чтобы сохранить невозмутимое лицо: — Твои шины. — Ему приходится закрыть глаза, чтобы не выдать себя, — в одном комплекте была проблема с давлением внутри покрышки, какой-то дефект надувной камеры. — Джордж давит в себе улыбку: — Ваши механики забирали комплекты последними, поэтому говорят, что они отправились в ваш гараж. Не знаю, правда это или нет, — Рассел демонстративно смотрит на огромный циферблат Tag Heuer над их головами. — В любом случае, уже поздно что-то менять. Это ложь. Очевидная. Только идиот способен поверить в эту глупость — бракованные шины перед началом этапа Формулы-1, где все проверяют и перепроверяют на десятки раз, чтобы не допустить скандала. Но Макс ведется. Он всегда ведется. Разумеется, Джордж не подошел бы к болиду по-настоящему, это сумасшествие, увольнение с позором, клеймо, от которого будет потом никогда не отмыться. Но может лишь создать впечатление, будто подходил. Заставить Ферстаппена верить, что с машиной что-то не так, а остальное он сделает сам. Испортит собственную квалификацию, а значит, и гонку тоже. Лицо Макса несколько раз меняется: слишком быстро, чтобы Рассел успел бы выбрать свою любимую гримасу. Он знает, что сейчас это начнется. Паника. Нет худшего пилота чем тот, кто не доверяет своей команде. Болиду. Инженеру. Макс Ферстаппен теряет этап — злоебучий Катар — прямо сейчас, еще до официального начала только из-за того, что первым подошел и решил подколоть его. Лучшее чувство на свете. — Удачи, Макс. Будь осторожен. Это феерия. Через час у Джорджа Рассела поул. У Макса — непонимающий гоночный инженер и проваленная квалификация. Р14. Ему стоит запомнить этот день. Им обоим.

***

Он зол. То есть, конечно, очевидно, что Макс зол, это, кажется, самая понятная и естественная вещь в каждой гонке на протяжении последних семи лет, но обычно... не так. Раньше он просто вел себя как последняя сука в течение пары-тройки дней, но потом все возвращается на круги своя. Что ж, очевидно, не сегодня. Конечно же, блять, не сегодня. Джордж даже не успевает увидеть нос темно-синего болида, единственное, что он чувствует — удар. Макс, чтоб его, Ферстаппен, выбивает Рассела с трека, будто он ебучая кегля. Удар, от которого зубы стучат друг о друга, рискуя треснуть, а голова бьется о шлем так, что в глазах темнеет. Сука. Макс ловко откатывается назад, как ни в чем не бывало, после чего до Джорджа доходит. Господи, какая же сука. Он это сделал. Буквально. По-настоящему снес болид Mercedes, отдал по меньшей мере три позиции, обломки его конченого переднего крыла лежат перед передними колесами Джорджа. Просто чудовище. Блять, он просто чудовище. Сначала Расселу кажется, что это было невероятно глупо — очевидно, что сейчас будет Safety car, у каждого из них достаточно времени на пит-стоп, механики подлатают эти чертовы болиды и он отыграет. Заворачивая в съезд пит-лейна, Джорджа прошибает пот. Сука. Господи, какая же сука. Он сделал это специально. Именно там. В пяти метрах от съезда в гаражи. Команда не успела подготовиться к его появлению: ни шин, ни механиков, ни запасного крыла нет. Никого из Mercedes нет. Джордж докатывается до своего места, глядя на то, как механики Red Bull обслуживают болид перед ним: все были снаружи, каждый член команды ждал, когда этот псих заедет на пит. Они знали. Он предупредил их, что это произойдет. Из наушников раздается голос инженера: — Safety car нет. Обломков нет на трассе, слушай, прям хирургическая точность, хах, как специально. Джордж закрывает глаза. — Скажи, что ты не восхищаешься тем, как пилот из другой ебаной команды протаранил меня специально перед съездом на пит-лейн, чтобы никто не успел подготовиться к моему появлению здесь, потому что, — он сделает глубокий вдох, — мы не планировали переобуваться сейчас, ко всему прочему, — сквозь зубы цедит Джордж, — мало того, что это внеплановый, хаотичный, растянувшийся пит-стоп, — сука, сука, сука, — он ещё и без safety car. И я теряю, сколько? Эм... — он мнется. — Девять? Девять позиций? — Извини, Джордж. Это катастрофа — 14 ебаных секунд. Макс отыгрывает все затраченное время, после гонки стоит на подиуме и в интервью слащаво извиняется за «случайный гоночный инцидент, который стоил мистеру Расселу его результатов». Джордж даже не попал в очковую зону. Сука.

***

Он носит в себе план мести два гоночных уик-энда. Джордж Рассел не может оставить это безнаказанным, это точно, проблема в том, что Макс теперь будет ждать от него такого же низкого, отвратительного поведения, такой же гадости. Нет-нет, этого допустить нельзя. Нельзя целиться туда, где Ферстаппен будет ждать. Это, как минимум, пошло. Джордж гораздо более изобретателен, чем может показаться на первый взгляд. В Майями он целый вечер тратит на покупку доменного имени fan.max.verstappen-top-1.com, зная, что это разорвет медиа-день. Зная, что это он, тихо, незаметно, будет стоять за этим. На сайт, который теперь полностью принадлежит некому анонимному поклоннику, он выкладывает все: неудачные фото, детские нелепые портреты, слухи, домысли, сплетни, часть из которых он придумывает сам, вчитываясь в синопсис сериалов «Сплетница», «Секс в большом городе» и «Отчаянные домохозяйки». Джордж запускает слухи о том, что у Ферстаппена «...половое бессилие», в детстве были вши, и он зависим от мастурбации. Фетишисткой, разумеется. Он пишет все, что приходит в его голову: где-то даже упоминает «инсайдера», где-то просто выдумывает настолько откровенный бред, что в него невозможно поверить. Ни один здравомыслящий человек не поверит. В четверг утром он ждет. И это ожидание ...оправдывается сполна. Вопросы, просьбы прокомментировать, обращения, — все сыпется на голову Макса, чтоб его, Ферстаппена, как из гребаного рога изобилия. Его взгляд мечется из стороны в сторону — он знает, что FIA не позволит ему ругаться здесь, — он в отчаянии, совершенно беспомощен. И это лучшее, что видел Джордж со времен гонки в злоебучем Катаре. Просто мелодия. Они оба поняли, чья это заслуга: в этом отношении, стоит признать, они хорошо друг друга знают. Он знает. Он ничего не может сделать. — Мистер Ферстаппен... Это один из лучших дней в жизни Джорджа Рассела.

***

Что-то не так. Все... просто не так. Тото смотрит на него, как на прокаженного. — Что с тобой? Блять. Он же не может сказать «твоя херня не работает, как должна», верно? Стоп. Сука. — Кто настраивал? — Джордж, ты в своем уме? У тебя паранойя. Он вздыхает. Стоит ли тратить силы, доказывая, что Ферстаппен изменил настройки его ебучего симулятора или проще просто закончить карьеру? — Просто проверь. Пожалуйста, Тото. Проверь. Он откидывается назад в кресле. Как он смог это сделать? Если Макс дотянулся своими руками сюда, в самое защищенное от других пилотов место, где вообще можно чувствовать себя в безопасности? «Ты не посмеешь подойти к машине». Ага. Макс, мать его, Ферстаппен. — Задержка: руль откликается спустя 0,3 секунды. — Вольфф возвращается, не отрывая глаз с распечатанных данных телеметрии. Джордж его ненавидит. Сука, какая же сука. Господи, как Земля вообще носит его по своей поверхности до сих пор. — Мы перепроверим все. Абсолютно все. — Тото, отбросив листы в сторону, растирает глаза пальцами: — Иди, сейчас ты здесь просто теряешь время. Отвлекись. Что означает: «Сделай вид, будто ты не потратил часы на бессмысленную борьбу с машиной, которая не могла отозваться на твои команды, что, вообще-то выбило тебя из колеи и заставило тебя поверить, что твои руки сломались». — Хорошо. Что, в свою очередь, означает: «Пиздец». Гребанный Макс Ферстаппен.

***

Это случается в Сильверстоуне. Вся хуйня в жизни Джорджа случается на этой гребанной трассе. Ну, почти вся. Это технически его домашняя гонка, что вообще-то расстраивает больше, чем будь это просто треком. Домашняя гонка, трибуны которой скандируют имя семикратного чемпиона мира или кричат «Норрис, Норрис, Норрис», потому что медиа-служба McLaren отрабатывает свои ставки, квоты или какая у них там хуйня гораздо лучше, чем строгие деловые Mercedes. Сильвертоун скоростная. Чертовски скоростная, если честно. Легендарная. Джордж провел здесь часы. Дни. Недели. Он вылетает в отбойники, когда пытается обогнать Оскара Пиастри на первой прямой. Если честно, он даже не уверен какой это круг: кажется, после пятнадцатого. Или семнадцатого. Болид летит вправо с неконтролируемой силой, Джордж знает, что он должен отпустить руль и ждать, когда это закончится. Но его рефлексы велят поступать иначе: Рассел вцепляется пальцами так сильно, что костяшки белеют, а перчатки скрипят. Он не выйдет из заноса. Не выйдет. Но все еще почему-то пытается. Когда машина останавливается, он выдыхает: болит все. Блять, все. Шея, грудь, спина, лопатки — от ремней. Головой он ударился о карбоновый корпус, пусть шлем и взял на себя часть инертной силы, легкое головокружение все еще ощутимо. Джордж инстинктивно проверяет зубы — слава Богу, хоть они на месте. Он пытается проморгаться, чтобы пелена слез, выступивших против его воли, спала. Вдох. — Ты в порядке? — Да, сейчас. — Он пытается пошевелиться. — Блять, ничего не делай! Оставайся так. Стой, Джордж, слышишь, сейчас прибудут спасатели. — Рассел даже не успевает спросить какого хрена здесь забыли спасатели, когда слышит: — Машина горит. Не вздумай шевелиться, слышишь? Блять. Блять. Блять. Его ебаный болид горит. Паника подступает к горлу: Джордж беспомощно крутит головой не в силах ничего разглядеть. Чьи-то сильные руки ныряют под Halo. — Ты, блять, ещё и расселся здесь, как принцесса? Тупой совсем? У Джорджа нет сил спорить. Он просто хочет быть живым.

***

— Это нечестно. Вы не можете его за это наказать. Стюарт FIA наклоняется над столом: — Ферстаппен покинул машину без крайней необходимости. Господин Вольфф, вы же знаете, что это дисквалификация. Неспортивное поведение. — Вы в своем уме? Мужчина напротив них разводит руками: — Это протокол. Йос Ферстаппен, хотя Джордж не знает, какого хера он здесь забыл, бросает ручку на стол: — Он вытащил другого пилота из горящего болида. Вы собираетесь его наказать? Макс сидит молча. Рассел уверен, будь его воля, он достал бы телефон, чтобы играть в одну из этих игр-головоломок «Три в ряд», чтобы занять руки. Наконец он поднимает голову: — Я согласен, не имею претензий. Где подписывать? Джордж таращит глаза. Он не может признать этого. Во всяком случае, не так просто. — Ты не должен признавать это неспортивным поведением, — пилот Mercedes впервые говорит что-то за весь час этого злоебучего обсуждения: — это неправильно. Бровь Ферстаппена приподнимается: — Он прав, это есть в перечне правил FIA, каким образом это неправильно? Сука, какой же он иногда упрямый, блять. — Отстаивай свои интересы. — Это неважно. — Макс поворачивается к нему, полностью игнорируя остальных членов собрания: — Они хотят благоворительный проект, — вероятно, это не очень-то вежливо: говорить «они», когда представители федерации ещё сидят рядом, — картинг, детская гоночная школа. Без проблем. — Он оборачивается: — Я подпишу, давайте бумаги. Джордж чувствует горечь во рту. Какой же Макс, чтоб его, Ферстаппен идиот. Тупой. Непроходимый. «Он хочет возиться с детьми в детском гоночном лагере» — мысль проскакивает в голове за секунду. — «Это даже мило». Но он все равно идиот.

***

Конечно, Рассел притаскивается туда. Он закатывает глаза. Как будто у него был выбор. Макс пытается на ходу починить чей-то карт: колеса маленькой низкой машинки почему-то скользят, не способные поймать сцепление. — Это же Джордж Рассел! Ребята, это Джордж! Куча детей бросается в его сторону, кто-то падает и Джордж инстинктивно выставляет руки перед собой. Мальчишки и девчонки наперебой продолжают говорить о том, как он им нравится: каких результатов он добился, вспоминают какие-то конкретные заезды, постоянно друг друга перебивают и восторженно охают. — Ты здесь знаменитость, — спокойно говорит Макс, подходя ближе, — кто ж знал, что их родители не особо поощряют восторг от «агрессора, склонного к насилию», — Боже, он правда показывает пальцами кавычки, какой кошмар, — или... — Заткнись, прошу тебя. Джордж зачем-то садится рядом посмотреть вблизи на карт. Он не умеет их чинить, если быть предельно честным, так, просто, чтобы занять себя и не стоять здесь, как истукан. — Погоняемся? Джордж смеется: — С детьми? Ферстаппен кивает. — Почему нет? Спорим, они проедут лучше, чем ты? Противный. Упрямый. Они сталкиваются. Наверное, это не ощущается такой большой катастрофой из-за того, что это детский гоночный лагерь, а не настоящий гран-при, так что Рассел просто искренне смеется. Дети вокруг них балуются, смеются, падают, занимаются какими-то ещё детскими делами: Джордж в этом не очень хорош, если честно. Макс развлекает какую-то девочку, кружа ее в воздухе. — Мы поедем ещё раз. Проверяй свой долбанный карт. Старт через десять минут, — в голосе Джорджа слышится тепло. Они выезжают снова. Круг. Второй. Разумеется, они отрываются далеко вперед от толпы детей, но это не болиды, к которым они привыкли, так что результат гонки до последнего остается неопределенным: лидерство переходит то к одному, то ко второму. Родители, дети, несколько механиков стоят, прикрыв рот. Сейчас. Сейчас. Джордж чувствует, что практически готов уже вырвать титул «Быстрейший карт в это воскресенье», когда происходит это. Гребанный Макс Ферстаппен выдавливает педаль тормоза, кажется, из корпуса машинки вообще — настолько резким ощущается этот лживый обманный маневр. Джордж побеждает. Дети визжат от восторга.

***

— Какого хрена ты сделал? — Ферстаппен молчит. — Ещё раз: какого хрена ты сделал? Ты пропустил меня вперед. Остановился. Что это было? Макс поднимает взгляд: — У тебя руки дрожали, когда ты сел за карт. — Откуда ты знаешь? — Джорджу кажется, что это сумасшествие. — Я видел. Джордж фыркнул. — Стой, Джордж, подожди. — Макс хватает его за рукав, — я не собираюсь подкалывать тебя или что-то такое, обещаю. Да блять, Джордж. — Опусти. — Ты не отпускал. Рассел разворачивается: — Что? Макс держит одной рукой свое запястье, будто пытается удержать руки, чтобы не схватиться за него снова. — Ты сказал тогда. На Сильверстоуне. Ты сказал, — сука, даже ведь голос попытался сделать похожим. Прокашлялся. — Сказал: «Держи меня за руку. Иначе я вырублюсь» или что-то типо того. — Просто адреналин. — Блять, ты думаешь, что ты крутой, да? О, вау, — Макс отталкивается от стены: — Джорджу никто не нужен, бля, Джордж такой крутой, если он кому-то дал знать, что ему тяжело, значит, ему адреналин ударил в голову, ага, вау! Расселу становится душно. — Ты не знаешь... — Да завались уже, блять, ну честно. У тебя есть яйца, чтобы попросить держать тебя за руку, когда тебе больно и страшно. — Голос Ферстаппена становится тише: — Я был там с тобой. Ты сжимал мои пальцы и не отпустил, даже когда пришли медики. Джордж выходит из гаража. Макс кричит ему в спину: — Трус, блять.

***

— Что он вытворяет? — Тото, откуда я могу знать? Он... просто приехал и стоит. Вольфф устало прикрывает лицо ладонью: — Разберись с этим. Мне не нужен Макс-скандал-Ферстаппен под окнами моего офиса. Сейчас выползут журналисты и завтра мы увидим новости, будто я уже подписал его. Убери его отсюда. Джордж выходит на улицу, оглядываясь. Захлопнув дверь, он начинает ворчать: — Чего ты хочешь? — Чашку кофе. Давай, Джордж, ну пожалуйста. — Макс... — Я пытался ненавидеть тебя, слышишь? Годы, Джордж. Но... в конце концов я просто хотел, чтобы ты на меня посмотрел. Обратил внимание, — он убирает руки с руля, — хотел, чтобы ты разозлился. Или улыбнулся. Или что-нибудь сказал, не знаю. Чтобы... ты заговорил со мной. Джордж молчит. — Я сотни раз представлял, как обгоняю тебя. Выталкиваю. Как ты стоишь внизу, глядя на подиум, где играет гимн моей страны. — Придурок, — перебивает Рассел. — Ты можешь хоть раз замолчать? — Вздох. — Я хотел твоего провала. Но... я не могу. У меня рука не понимается. Я не хочу больше смотреть на тебя сверху вниз, я хочу, чтобы ты стоял рядом, понимаешь? Тупица. Хочу... финишировать рядом. Смотреть на твое лицо: злое, уставшее, смеющееся — любое. — Ты мог выбрать любого, — Джордж задерживает дыхание. — Просто говорю. Любого на целом свете и вряд ли кто-то тебе бы отказал, понимаешь? А выбрал того, кто пустил слух, что у тебя половое бессилие. — Господи, ну ты и мудак. Они смеются. Напряжение от серьезного разговора растворяется в салоне машины. — А я... — Рассел вздыхает. — А я выбрал того, кто вытащил меня из горящей машины. Моя история круче. Макс закатывает глаза: — Мы не будем соревноваться в этом. — Я только что дал тебе знать, что ты мне, вроде как — я подчеркиваю: вроде как — немного небезразличен, а ты принимаешь это как должное? Придурок. — Джордж пристегивает ремень: — Ну, поедем или нет?