chocolate cigarettes

Чуя проснулся.  Вчерашний день он почти не помнил.  Вернулся от Дазая, разулся, лёг на кровать — и всё. Дальше были только обрывки. Как смотрел в потолок, как брал телефон и сразу откладывал, как думал о чём-то, потом ни о чём, потом снова о чём-то. Мысли ходили по кругу, как пластинка, которую заело. Откуда Дазай знает, какой кофе я пью? Накахара думал об этом. Это странно. Он не говорил что любит три в одном. Чуя, кстати, сам не понимает, почему любит именно это кофе. В нем достаточно много калорий, что пугает его, но отказаться от него он не в силах. Также он думал про силуэт внизу. Может, показалось? Или нет? С чего ради кому-то за ним следить? Рыжеволосый не выделяется поступками, наоборот, он, грубо говоря, тихоня.  Разве часто встретишь на улице человека, который все время смотрит вниз?  Того, чей взгляд пуст, но если хорошо вглядеться, то можно заметить кучу скрываемых эмоций внутри? Того, кто всегда молчалив, но на его языке вертится куча несказанных фраз? Вот Чуя им и был. Он боялся смотреть на людей, не хотелось пересекаться взглядами.  Они все смотрят осуждающе и насмешливо, будто перед ними стоит не низкий рыжий мальчик, а цирковая зверушка, что приехала их развлечь.  Его взгляд был пуст. Чаще всего он и вправду ничего не выражал, но бывали моменты, когда в них мешалась тревожность и глубочайшая грусть. Грусть, что прорыла в нём такую дыру, что это уже стало совершенно обыденной вещью. Иногда грусть захватывала хлеще прежнего. Причину Накахара не знает по сей день, и, возможно, не узнает никогда.  Столько несказанных фраз вертелись на языке Чуи.. Он правда хотел бы быть более общительным и обаятельным, но его замкнутость и ненависть к себе перекрывают все возможности. За окном слепит солнце, уже около трех часов дня. Рыжеволосый взял пачку сигарет. Она лежала подушкой и слегка помялась.  Чуя достал последнюю сигарету из пачки. Странно, вроде ещё много в запасе было.. Он стал больше курить. Черт. Придется идти в магазин. Он закурил прямо на кровати, прикуривая сигарету зелёной зажигалкой. Пепел Накахара стряхивал в упаковку, а докурив - тушил бычок о неё же. Он встал, на ватных ногах дошёл до ванной.  Умылся холодной водой, не вытираясь — так и пошёл обратно, капая на пол. В зеркале глянул на себя: волосы торчали во все стороны, как у птенца, которого ощипали.  Чуя провёл мокрыми пальцами от лба к затылку раз, другой — причесал. Стало похоже на человека.  Ну, почти. Накахара натянул на себя серое худи и обычные черные спортивки, а потом вышел из дома, закрывая дверь на ключ. Хотелось есть. Хотя что тут говорить, есть ему хотелось всегда. Вечные голодовки изнуряли организм. Зато вес падал. Кстати о весе.. Надо вес проверить сегодня, давно не взвешивался.  На улице была приятная погода. Дул прохладный ветер, это приятно балансировало с мартовским солнцем, в меру пекущем макушку. До киоска идти недолго, это хорошо.  Будь он далеко — Чуя бы не пошел, а дождался завтрашнего дня, понедельника, чтоб купить сигареты по пути из колледжа. Волосы, что он пригладил, уже свободно путешествовали и путались на голове.  Накахара не сделал хвост, потому что резинка с руки где-то потерялась. Придет поищет.  Двери киоска открылись с характерным, протяжным скрипом. Колокольчики сверху двери зазвенели, но продавец и не посмотрел в его сторону. Продавец был старенький седой дед. Он всегда хотел спать, поэтому иногда его приходилось будить колокольчиком, который стоит на кассе.  Нажимаешь — звенит.  Тут продавали сигареты и алкоголь всем, даже детям.  В киосках вообще чаще всего всегда продают то, что не продадут в обычном магазине. Накахара поднял взгляд.  Стоп. Что? Внутри все замерло. Гоголь? Может кажется? Да нет.. Это точно он. Возле него стоят еще двое парней. Те, которые были в ним в тот день, когда перепутали его с девочкой, а потом стебали.  Чуя не знал, зачем Гоголь приперся в этот район. Может, живёт где-то рядом. Может, приехал к кому-то. Какая, в сущности, разница. Факт оставался фактом. Когда Чуя зашёл в магазин, Гоголь уже стоял у кассы, расплачиваясь за пачку сигарет и банку колы. Двое рядом смотрели каждый в свой телефон. Он встал сзади. Те его не заметили, удивительно. Он стоял за их спинами, нервно сжимая кулак в кармане.  Сердце колотилось где-то в горле. Гоголь расплатился, забрал сдачу, развернулся — и пошёл к выходу, даже не глянув в сторону Чуи. Друзья за ним. Дверь открылась. Колокольчики звякнули. Они вышли. Чуя выдохнул.  Ого. Пронесло. Может Гоголь и вовсе уже забыл про Накахару? Он ведь задира, каждого второго доебывает.  Он взял с полки несколько пачек сигарет милано с шоколадом, молча положил деньги на кассу, забрал сдачу и вышел. На улице никого не было. Ещё бы. И вправду забыл.  Чуя сделал несколько шагов в сторону дома и.. — Стоять. Голос сзади. Чуя узнал его сразу. Сердце пропустило удар. Пиздец. Надеюсь послышалось. Может это не мне? Он не обернулся. Ускорил шаг.  — Я сказал, стоять! Блять, мне.  Кто-то схватил его за капюшон, дёрнул назад. Чуя пошатнулся. Перед ним стоял Гоголь. Один. Друзья куда-то исчезли. — Ты чего убегаешь? — Гоголь улыбнулся. — Я тебя пару дней не видел, а ты даже не поздоровался!! — Скорчил грустное лицо.  — Отпусти. — Тихо сказал Чуя. — Так и не поздороваешься? Чуя промолчал. Смотрел сквозь Гоголя. Куда-то в пустоту.  — Здравствуй, говорю. — Здравствуй. — Выдавил Чуя. — Вот так-то лучше. — Гоголь наконец отпустил капюшон. — Ты чего такой кислый? Не рад меня видеть? Накахара молчал. Гоголь вздохнул. — Ну что за человек. Я к нему со всей душой, а он молчит! — Улыбнулся хитро. — Невежливо это, дюймовочка. — Меня зовут не дюймовочка. — А как? Рыжеволосый не ответил. — Имя забыл? — Гоголь прищурился. — Или надеешься, что я отстану? Гоголь шагнул ближе.  Теперь они стояли почти вплотную. Чуя чувствовал запах его одеколона — резкий, душный. Отстой. Если так подумать, то Гоголь и вправду не знает его имени.  — Чуя. — Выдохнул Накахара. — Чуя.. — Повторил Гоголь, пробуя имя на вкус. — Красивое. А меня Гоголь зовут. Николай. Можешь звать меня Гоголь. — Ухмыльнулся. Чуя промолчал. И дурак знает имя этого задиристого уебана.  — А куда спешим? Домой? Мм..? Скучно же дома одному. Чем ты там занимаешься? Сидишь, в стену смотришь? — Посмеялся. — Вижу тебя второй раз, а уже убедился в том, что ты как статуя.  Чуя сжал зубы. — Молчишь? — Гоголь наклонил голову. — А надо бы рассказать. Может, полегчало бы. А то ходишь такой напряжённый. Руки трясутся. — Перевел взгляд на руки.  Чуя спрятал руки в карманы. Гоголь рассмеялся. — Поздно прятать. Я всё заметил. Ты вообще заметный. Рыжий. Маленький. Не потеряешь. — Отстань. — А я не хочу отставать. — Гоголь улыбнулся. — Ты интересный. На тебя посмотришь — и хочется узнать, что внутри. Думаешь, я просто так к тебе прицепился? Чуя молчал. — Я тебя ещё в колледже заметил, первокурсничек. Ты всегда один сидишь. В столовой один. В коридорах один. Ни с кем не разговариваешь. Как призрак. Чуя сжал кулаки в карманах. — Тебе какое дело? — Никакого. Просто любопытно. — Гоголь достал сигарету, прикурил, не торопясь. — Ты один из-за того, что страшно? Или потому, что никто не хочет с тобой общаться? — Уголок губы Гоголя приподнялся.  Чуя молчал. — Оба варианта грустные. — Сделал вывод Гоголь. — Но второй, наверное, больше. Потому что ты не только маленький и тощий. Ты ещё и скучный. Ни слова лишнего. Только смотришь испуганно, как кролик. Он выпустил дым в сторону Чуи. Тот немного закашлялся, но ничего не сказал. — Ладно, — Гоголь пожал плечами. — Не хочешь — не говори. Я сам узнаю. Он молча курил, рассматривая Накахару.  Докурив он бросил окурок на асфальт, растоптал. — Слушай, Чуя. А у тебя друзья есть? Чуя кивнул. Гоголь усмехнулся. — Врёшь. Нету у тебя никого. Я же вижу.  — Улыбнулся. — А тот парень бинтованный, что тогда к тебе подошел возле магазина, небось прохожий какой-то. Чуя не ответил. Гоголь посмотрел на него — долго, пристально. — Или это твой любовник? — Он рассмеялся. — Может ты все таки девочка? Или гей? Рыжеволосый молчит.  — Ты в каком подъезде живёшь? Чуя похолодел. — Не скажешь? Чуя покачал головой. — А я и так узнаю. — Гоголь улыбнулся. — За тобой легко следить. Ты не оглядываешься. Что? Он сделал шаг назад, но не ушёл.  Заебал.  Чуе с самого начала разговора стало холодно, будто солнце исчезло, а ветер стал в несколько раз холоднее. Николай достал ещё одну сигарету, прикурил, глядя на Чую. — Слушай, Чуя. А ты вообще с кем-нибудь целовался? Чуя дёрнулся. Вопрос прилетел откуда-то сбоку, неожиданно, как пощёчина. По какому принципу он вообще задает вопросы? — Не твоё дело. — А я спрашиваю. — Гоголь выпустил дым в сторону. — Ну? Целовался? С девками? С парнями? Чуя молчал. Смотрел на асфальт вдалеке. Гоголь наклонил голову. — Или тебя никто никогда не трогал? — С притворным сочувствием. — Совсем-совсем? — Опустил брови, будто ему грустно. — Отстань. — Обиделся. — Гоголь ухмыльнулся. — А чего обижаться? Я по-дружески. — Мы не друзья. — Сказал Накахара тихо. — А кто знает. Может, станем. — Гоголь сделал шаг вперёд, снова почти вплотную. — Ты интересный. Непонятный. Я таких люблю.. Он поднял руку и провёл пальцем по воротнику худи Чуи — лениво, медленно. — А кожа у тебя нежная. Как у девчонки. Чуя отдёрнулся. Резко, будто его ударило током. — Не трогай меня. Ему страшно. — А то что? — Гоголь не убирал руку. — Побежишь жаловаться? Кому? У тебя же никого нет. Он рассмеялся — тихо, с каким-то удовольствием. — Или тому парню? Как его… Дазаю? Он что, твой защитник? Прибежит, если позовёшь? Чуя сжал зубы. Молчал. — Позовёшь? — Гоголь наклонился к самому лицу. — Или не захочешь, чтобы он видел, какой ты жалкий? Он провёл большим пальцем по щеке Чуи — там, где минуту назад была слеза.  Чуя даже не заметил, что глаза наполнились слезами. Сука, ну какого хуя. Слабак. Слабак. Слабак. — О, смотри-ка. — Гоголь убрал руку, посмотрел на палец. — Мокрый. Плачешь? — Нет. Нет. Нет. Нет.. — А это что? — Гоголь показал ему палец. — Дождик? Чуя вытер щеку рукавом. Гоголь улыбнулся мягко, почти ласково. — Милота. Ты и плачешь красиво. Он бросил окурок, растоптал.  Посмотрел на Чую — долго, пристально, как вещь, которую решил забрать себе.   — Ладно. На сегодня хватит. А то ты совсем расклеишься. А мне с тобой ещё играть. Николай развернулся и сделал шаг.  Остановился. — Хотя нет. Он повернулся обратно. Чуя замер. — Постой-ка. Гоголь подошёл ближе. Не спеша. — Я ведь так и не понял. Ты с парнями или с девками? Чуя молчал. Гоголь вздохнул. Терпеливо так, с улыбкой. — Ну? Я жду. — Ни с кем. — Совсем? — Совсем. — Значит, никого у тебя не было? Ни разу? Чуя покачал головой. Гоголь присвистнул. — Ну нифига себе. Сколько тебе лет? Восемнадцать? Девятнадцать? — Восемнадцать. — И ни разу? — Гоголь прищурился. — Вообще? Промолчал. Гоголь улыбнулся — широко, почти радостно. — Бедный. И ты не хочешь? Или просто никто не брал? Чуя сжал зубы. Молчал. Гоголь наклонил голову. — Молчишь? Ладно, не хочешь — не говори. Я сам вижу. Он шагнул вперёд, а Накахара назад, но упёрся в стену киоска.  Некуда. Пятиться некуда.. — А ты когда-нибудь хотел? Чтобы тебя кто-то… — Гоголь сделал паузу. — …потрогал? — Отвали. — Отвалить? — Гоголь усмехнулся. — А кто тебя тогда тронет? Ты же никому не нужен. Сидишь один, ходишь один, спишь один наверняка. Так и помрёшь один. Чуя смотрел в сторону. Гоголь подошёл почти вплотную — теперь они стояли так, что Чуя чувствовал его дыхание. — Посмотри на меня. Чуя не повернулся. — Я сказал — посмотри. Рыжеволосый медленно поднял глаза. Гоголь смотрел сверху вниз. Смотрел пристально, изучающе.. — Красивые. — сказал он. — Я уже говорил, вроде, не? Еще скажу.. Глаза красивые. Волосы красивые. А лицо… нежное. Девчачье почти. — Жадно разглядывает. Противно.  Он поднял руку и провёл пальцем по скуле Чуи. Медленно, почти ласково. Противно. — Такое лицо… трогать хочется. Чуя дёрнул головой. Гоголь убрал руку, но не отступил. — А ты боишься. Дрожишь весь. — Он усмехнулся. — Я тебя пугаю? Рыжеволосый не ответил. — Пугаю. — Завершил Гоголь. — И правильно. Потому что я могу всё, что захочу. А ты — ничего. Немного помолчал. — Ты ведь даже позвать никого не сможешь. Некого звать. И никто не придёт. Чуя сжал кулаки в карманах. Гоголь заметил. — Злишься? Это хорошо. Злость — это сила. А ты какой-то тряпкой кажешься. Усмехнулся. Замолчал, но ненадолго. — Слушай, а ты вообще ешь? — Спросил он вдруг. Чуя не ответил. Гоголь усмехнулся. — Тощий, бледный. Ты на человека не похож. Николай немного отошел.  — Ладно. — Пожал плечами. — Скучно с тобой. Как с рыбой разговаривать. Он отвернулся, сделал шаг. — Чуя. Накахара поднял глаза. — Ты жалкий. — сказал Гоголь спокойно, без злости. Просто констатировал факт. — Надеюсь, ты это понимаешь. Махнул рукой и пошёл прочь, не забыв попрощаться:  — Увидимся, малыш!!  На этот раз точно ушел. Не оглядывался. Чуя стоял, прижавшись спиной к стене.  Дышал. Через силу. Когда шаги затихли за углом, он медленно сполз по стене на корточки.  Уронил голову на колени. Зажмурился. Дышал. Стучал себя по запястью — раз, другой, третий. Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме страха. Потом кое-как поднялся.  Сигареты выпали из кармана — рассыпались по асфальту. Чуя собрал их дрожащими руками. Встал. Достал одну. Долго не мог прикурить,  пальцы не слушались, а зажигалка не зажигалась.  Наконец затянулся. Дым обжёг горло. Он посмотрел в ту сторону, куда ушёл Гоголь.  Пусто. Выдохнул. Достал телефон. Ноль пропущенных. Ноль сообщений. Посмотрел на диалог с Дазаем. Пальцы зависли над экраном. Странное чувство.  Вроде Дазай хочет с ним дружить, но в то же время страшно.  Страшно. Он сильно добр. С ним вроде спокойно, а вроде и чувствуется, что как только он привяжется — Дазай его бросит. Ладно. Насрать.  Накахара убрал телефон в карман и пошёл домой. Шёл медленно, глядя под ноги. Не оглядывался. Мысли плелись в голове медленно и тревожно. Чтоб я еще раз, блять, вышел на улицу куда-то кроме колледжа.. Да никогда.  Чуя кое-как дошёл до подъезда.  Ступени, домофон с чипом, тяжёлая дверь — всё как в тумане. Он толкнул её плечом, зашёл внутрь.  Внутри горел противный свет, сегодня пахло сыростью и табаком. Он нажал кнопку вызова лифта. Кнопка загорелась красным светом. Лифт ехал сверху. Цифры на табло менялись медленно: 26, 25, 24… Накахара стоял, глядя в одну точку на двери.  В голове — пустота. Тяжёлая, вязкая. Надо помыть на сто раз щеку там, где этот урод коснулся своими противными пальцами. Лифт приехал. Двери открылись. Навстречу вышел.. Дазай? Да господи, сколько ещё сегодня хуевых встреч ему нужно будет пережить? Чуя не успел ничего сделать. Ни отвернуться, ни вытереть щёки. Просто замер. Дазай тоже замер. Смотрел на него секунду, другую. Потом шагнул ближе. Ну всё. — Чуя? — В голосе слышалось удивление и беспокойство. — Ты чего? — Нормально. — ответил Чуя. Голос сел окончательно, вышло хрипло и глухо. — А чего тогда… Дазай не договорил. Посмотрел на его глаза. Они были красноваты. Потом посмотрел на лицо — бледное, как мел. Чуя хотел сказать «ничего», но не смог.  Горло сжалось. И вдруг, совершенно некстати, предательски, из глаза выкатилась слеза.  Она скатилась по щеке, повисла на подбородке и упала на кофту.  Чуя почувствовал это. Почувствовал, как горит кожа там, где прошла слеза. И ничего не мог сделать. Просто стоял и смотрел в пол. — Чуя… — Тихо сказал Дазай. — Что случилось? — Ничего. — Ты плачешь. — Нет. — Чуя вытер щеку рукавом. — Просто.. устал. Всё нормально. Дазай смотрел на него. Не верил. Но не лез. — Пойдём ко мне? — спросил он. — Не хочу. — Пойдём. — Ты куда-то собирался. — Рыжеволосый кивнул на кофту Дазая, что накинута на нём. — Ничего важного. — Дазай пожал плечами. — Пойдём. — Не надо. — Чуя. — Дазай шагнул ближе, беспокоясь. — Ты сейчас такой, что одного тебя оставлять нельзя. Пойдём. — Со мной все нормально. — Чуя.. Видно ведь, что нет. Чуя поднял на него глаза. Красные. Уставшие. — Почему тебе не всё равно? — Потому что. — Дазай не нашёл слов. — Просто не всё равно. Пойдём. Чуя смотрел на него секунду. Потом слабо кивнул. Ладно. Похуй. Потерпит слезы до дома.  Дазай нажал кнопку вызова. Лифт стоял здесь же — они снова зашли внутрь.  Дазай нажал «26». Двери закрылись. Они ехали молча.  Чуя смотрел на цифры этажей. Дазай смотрел на него. Чего пялиться? А, точно. Наверняка думает о том, как я жалок. — Ты дрожишь. — Сказал Дазай. — Замёрз. — Врёшь. Чуя не ответил. Квартира Дазая. Тепло. Пахнет кофе. Чуя сел на край кровати Дазая. Сам Дазай ушёл на кухню. Чуя обхватил себя руками. Смотрел в окно. Дазай вернулся с двумя кружками. Поставил одну перед Чуей.  Чуя взял. Ауч. Горячо. Налито кофе три в одном, снова. У Дазая из кружки исходил аромат чего-то горького. Чёрное кофе?  Ну да, точно оно. Тем же самым пахнет и в квартире Дазая, даже если перед ним не стоит кружка с источником запаха. — Расскажешь? — спросил Дазай, садясь рядом. Чуя покачал головой. — Тогда не рассказывай. Сиди. Чуя отпил кофе. Обжёг язык. Мысли испарились куда-то.. — Я хочу остаться здесь на ночь. — сказал он вдруг. Сам не ожидал. Тишина.  — А.. Нет, нет. Я пошу.. — Хорошо. — Дазай кивнул. Чуя перевел пустой, но тревожный взгляд на Осаму.  — Ты не против? — Нет. — Ты собирался куда-то. — Ничего важного. — Повторил Дазай. — Правда. Они замолчали. Чуя допил кофе. Поставил кружку. Блять, а нахуя он это сказал? Что им правило минуту назад вообще.. Это самый ужасный исход из всех. Расслабился на секунду — и уже всё запорол к чертям.  Напрашивается. Это ужасно. Он напросился остаться. Это ужасно. Ужасно. Дазай наверняка сейчас думает, какой он жалкий.  Жаа-а-аа-алкии-иий.. — Я боюсь. — сказал Чуя. — Чего? — Не знаю. Молчание. — Забудь — Сказал Накахара.  Опять хуйню сморозил.  Дазай помолчал. Потом взял его руку — не за запястье, просто вложил свою ладонь в его. — Тогда не бойся один. Я тут. Накахара замер. Вроде обычное касание, так делают все люди, которые хотят утешить кого-то, но.. Никогда раньше его и не хотели утешить.  Чуя сжал его пальцы. Не сильно. Слабо. — Мг.  Снаружи темнело. И когда успел наступить вечер? В комнате горел тусклый свет.  Почему он это делает? В голове был правильный ответ — жалкиииииииий.