Шестнадцать писем

Их рабочий день начинался в восемь утра и заканчивался в шесть вечера, но порой Гермионе казалось, что это длится вечность. Не из-за нагрузки. Нагрузку она обожала. Нагрузка помогала разгрузить голову. Нагрузка не требовала быть той, кем Гермиона не хочет. Нагрузка не поедает и не разочаровывает. Единственная ее проблема — это Беллатрикс Блэк. Их кабинеты находились в одном коридоре, разница двенадцать шагов. Их столы в зоне прямой видимости, если не убирать стеклянную перегородку. Их нервы, всегда в состоянии перманентной войны. — Грейнджер, ваша инициативность напоминает мне таран, — произнесла Беллатрикс в среду, ровно в 10:47, даже не поднимая глаз от отчёта. — Удар, разрушения и никакого намёка на элегантность. Вы в курсе, что стажёры теперь боятся к вам подойти? — Может, потому что вы их увольняли за каждую ошибку, Блэк? — парировала Гермиона, залпом допивая остывший кофе. — И кстати, Мэтью из бухгалтерии не нужно было выгонять. Он просто перепутал дебет с кредитом. На три нуля. В своём первом месяце! — Он ошибся на ноль в моём контракте, — Беллатрикс наконец подняла взгляд, ледяной, непроницаемый. — Сочувствие к чужой неприятности, удел тех, кто сам создаёт неприятности на пустом месте. Впрочем, откуда вам знать, Грейнджер? Вы же спасаете всех подряд, кроме своего расписания. — Лучше быть слишком доброй, чем слишком мёртвой внутри, — отрезала Гермиона и вышла, громко хлопнув дверью. Они почти не разговаривали. Если не считать этих коротких, как укус змеи, перепалок у кофе-машины, в лифте, в очереди к принтеру. Гермиону бесило в Блэк всё: холодные глаза, безупречный костюм, манера говорить «дорогая» так, словно это ругательство, привычка смотреть сквозь людей, как сквозь мебель. Беллатрикс в ответ бесило в Гермионе всё: от вечно торчащих из кармана джинсов розовых ручек до привычки подкармливать бездомных котов у офиса и вступаться за каждого, кто хоть раз взглянул на неё жалобно. — Наивная дурочка, — бросила как-то Белла, увидев, как Гермиона помогает уборщице собрать рассыпавшиеся бумаги. — В этой жизни каждый сам за себя. — В этой жизни, Блэк, не каждый вырос с серебряной ложкой во рту, — ответила та, не оборачиваясь. — И не каждый имеет право судить. На том они и стояли. Всё изменилось в первый вторник ноября. Курьер в синей форме принёс белый конверт без обратного адреса. Только надпись каллиграфическим почерком: «Мисс Грейнджер». Гермиона вскрыла его на крыльце, под холодным ветром, и внутри оказался листок плотной бумаги с единственной фразой: «Ваша манера перелистывать страницы, покусывая нижнюю губу — это то, ради чего стоит писать длинные письма. Но начну с короткого. С уважением, Т.П.» — Что за… — пробормотала она, но в груди дрогнуло что-то тёплое. Через две недели пришло второе: «Сегодня вы поправили очки четырнадцать раз за утреннее совещание. Я считал. Это прекрасно, когда человек настолько погружён в мысли, что забывает о себе. Никогда не меняйтесь. Т.П.» Третье застало её в плохой день: «Тот рыжий кот, которого вы назвали Крокшивс, на самом деле предпочитает «Вискас» с лососем. Я проверил. Вы были правы: он не бродячий. У него есть дом в двух кварталах. Но он всё равно приходит к вам каждое утро. Знаете почему? Потому что ему нравится, как вы с ним разговариваете. Не прекращайте. Т.П.» Четвёртое, пятое, шестое: письма приходили стабильно раз в две недели, всегда по вторникам, всегда в белых конвертах, всегда с подписью «Т.П.». К концу декабря у Гермионы в ящике стола лежала целая папка. — Ну что на этот раз? — Джинни Уизли, её лучшая подруга ещё со школы, выхватила конверт, едва Гермиона переступила порог их любимого кафе. Пенси Паркинсон, вторая подруга, уже разливала суп по тарелкам. — «Я ненавижу эти ваши бежевые свитера, — прочитала Джинни вслух. — Вам идёт синий. Тот, в котором вы были во вторник на встрече с клиентами. И вообще, носите больше цвета. Вы не библиотека, вы человек». Ого. Критикует, но с заботой! — Может, это кто-то из твоего отдела? — предположила Пенси, помешивая суп. — Тот симпатичный новенький из IТ? Как его… Забини? — У Забини словарный запас как у паровоза, — отмахнулась Джинни. — А тут слог… довольно витиеватый, но не пафосный. Кто-то образованный. И внимательный. Слишком внимательный. Гермиона покраснела и сунула письмо обратно в конверт. — Блэк так не напишет, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Повисла тишина. Джинни и Пенси переглянулись. — А мы и не говорили про Блэк, — медленно произнесла Пенси с усмешкой. — Ты первая о ней заговорила, дорогая. — Просто это единственный человек, который меня бесит достаточно, чтобы я о ней думала даже в перерывах между письмами, — огрызнулась Гермиона. — И прекратите на меня так смотреть. — Как? — Как будто я лягушка под микроскопом. Джинни рассмеялась и подлила ей вина.

***

Январь принёс новый рубеж. Десятое письмо: «Вы сегодня рассмеялись в голос на что-то в телефоне. Я не слышал, что именно, но звук вашего смеха — это лучшее, что случалось в этом здании за последние три года. Т.П.» Одиннадцатое: «Вы забыли термокружку на столе в переговорной. Она там до сих пор. Я не стал её трогать, вдруг вы придёте искать. Но если нет, я положу её вам на стул. Не хочу, чтобы вы пили из пластиковых стаканчиков. Т.П.» Двенадцатое и Гермиона поняла, что влюблена в человека, которого никогда не видела: «Вы спорили сегодня с Блэк у кофе-машины. Она сказала что-то про ваш «детский идеализм». Знайте: она не права. Мир не станет лучше от цинизма. Он станет лучше только от таких, как вы. Даже если вы это читаете и закатываете глаза, всё равно. Вы — исключение. Т.П.» Она читала это письмо шесть раз подряд. А потом вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется огрызаться в ответ на утреннюю колкость Беллатрикс. Та сегодня бросила: «Опять вы со своими благотворительными проектами, Грейнджер. Неужели не надоело тащить весь мир на своём горбу?», а Гермиона просто пожала плечами и улыбнулась в чашку. Беллатрикс на секунду замерла с чашкой. В её глазах мелькнуло что-то похожее недоумение, а потом она отвернулась первой. — Что с тобой происходит? — спросил как-то Теодор Нотт, их общий коллега, глядя, как Гермиона мечтательно смотрит в окно вместо того, чтобы в сотый раз править его отчёт. — Ты в последнее время как привидение. То есть, эй, я не жалуюсь, меньше правок — лучше для меня, но… всё в порядке? — В полном, — ответила Гермиона и в очередной раз перечитала четырнадцатое письмо, пришедшее накануне: «Вы носите под левым сапогом царапину уже три дня. Смените обувь, пожалуйста. У вас красивые лодыжки, нечего их прятать в дырявых ботинках. Т.П.» К середине февраля пришло шестнадцатое письмо. Но перед этим было пятнадцатое, которое Гермиона запомнила наизусть: «Когда вы злитесь, по-настоящему, не на работе, а глубоко внутри, ваши щёки розовеют так, что даже я, человек, который не верит ни во что хорошее, сдаюсь. Вы красивее всего, когда горите. Никогда не гасите этот огонь. Т.П.» И вот шестнадцатое. В этот раз курьер нёс не просто конверт. Он нёс коробку. Гермиона открыла её в приёмной, под любопытными взглядами секретарш. Внутри лежал тот самый конверт и огромный букет. Букет был огромным, сбивающим с ног ароматом. Тёмные, почти чёрные в бутонах розы и кроваво-алые, как брызги, вкрапления в них. Так много цветов, что они не помещались в вазу, Гермионе пришлось поставить их в ведро из-под канцелярии. Открытка гласила: «Шестнадцать писем и семь месяцев. Я всё ещё не сказал самого главного. Официоз не для вас. Вы буря. И я хочу научиться танцевать под её ритм. Ваш Т.П.» — Это уже не просто тайный поклонник, — выдохнула Джинни, когда они с Пенси примчались в кафе на обед, и Гермиона поставила букет в центр стола. — Это чёртов романтик экстра-класса. Ты обязана его найти. Я серьёзно. Давай устроим засаду в следующий вторник? Я принесу бинокль. — Никаких засад! — отрезала Гермиона, но губы её дрожали. — Я хочу… я не знаю. Пусть он сам решит, когда открыться. Я не хочу его пугать. — Или её, — поправила Пенси. Гермиона моргнула. — Что? — «Или её», — повторила Пенси спокойно. — Что, если твой тайный поклонник не мужчина? Подпись «Т.П.» может быть чем угодно. Теодор? Томас? А может, Трейси? Или… Тонкс? Но она замужем, не подходит. — Прекрати, — попросила Гермиона. — Я сама решу, когда придёт время. И в этот момент мимо их столика прошла Беллатрикс Блэк. Она шла с идеальной осанкой, в чёрном пальто на плечах, с чашкой эспрессо, от которой тянуло горьковатым паром. Её каблуки цокали по кафельному полу размеренно, как метроном. Она бросила взгляд на Гермиону. Долгий, внимательный, замедленный на долю секунды, и Гермиона готова была поклясться, что та подавила улыбку. — Остановилась бы, да некогда, — пробормотала Беллатрикс, и это было странно уже само по себе, она не разговаривала с ними в нерабочее время. Потом добавила, даже не глядя в сторону Гермионы, но явно обращаясь к ней: — Кустовые розы… это так банально. Приличные люди выбирают пионы. Или хотя бы чайные розы. Она ушла. Цок-цок-цок по кафельному полу. Чёрное пальто скрылось за дверью. Повисла тишина такая плотная, что было слышно, как падает иголка. Джинни уронила ложку в тарелку с громким звоном. Пенси подавилась водой и закашлялась. А Гермиона замерла, глядя на дверь, за которой исчезла Беллатрикс и вдруг все цвета вокруг стали слишком яркими, слишком резкими, слишком значащими. — Гермиона, — медленно, очень медленно произнесла Пенси. — Ты сказала ей, какие именно цветы тебе прислали? — Нет, — выдохнула Гермиона, и её голос прозвучал чужим. — Я не говорила никому. — Мы не говорили об этом, — подтвердила Джинни. — Мы только что увидели их впервые, когда ты показала фото. — Она… — начала Пенси и замолчала. — Она не могла знать, что это кустовые розы, — закончила за неё Гермиона. — Только если… — Только если она Т.П., — закончила Джинни. Гермиона сидела неподвижно. В голове проносились обрывки: «ваша манера покусывать губу», «вы забыли термокружку», «кот Крокшивс», «розовеют щёки, когда вы злитесь», «я считал четырнадцать раз». И голос Беллатрикс утром: «Опять вы со своим благотворительным фондом, Грейнджер. Не надоело?», но теперь это звучало иначе. Не насмешкой, а вопросом. Колкости. Все эти колкости. Каждая из них начиналась с одного и того же. С того, что Белла смотрела на неё. Смотрела достаточно, чтобы заметить, как Гермиона поправляет очки. Как пьёт кофе. Как смеётся в телефон. — Боже мой, — выдохнула Гермиона. — Она меня… она меня всё это время… дразнила, потому что не знала, как ещё… — Подойти? — закончила Пенси. — Ну, Блэк всегда отличалась специфическим подходом к флирту. Ещё в школе она говорила комплименты в формате «Твоя причёска выглядит менее убого, чем вчера». — Это не флирт, это издевательство, — возразила Джинни. — Для Беллатрикс Блэк это одно и то же, — пожала плечами Пенси. Гермиона встала. Так резко, что стул отъехал назад и стукнулся о стену. — Ты куда? — спросили обе подруги хором. — У меня есть кое-какие дела, — сказала Гермиона. — Срочные. — Но ты же не доела суп! — Суп подождёт. Она выбежала из кафе, на ходу натягивая пальто. Ветер хлестнул в лицо, но ей было жарко. Сердце колотилось где-то в горле. Семь месяцев. Семь месяцев она гадала, кто пишет эти письма. И всё это время ответ сидел через двенадцать шагов от её стола. Она поднялась на пятый этаж. Квартира Беллатрикс Блэк находилась в старом доме с высокими потолками и лепниной, которую хозяйка, по слухам, ненавидела, но не меняла из принципа. Гермиона никогда здесь не была. Но адрес она знала. Однажды заказывала всем такси после корпоратива. Она постучала. Один раз. Второй. Третий. Дверь открылась. Беллатрикс стояла на пороге в неизменном чёрном халате, шёлк, очень дорогой, Гермиона заметила это даже в полумраке, с мокрыми, распущенными волосами, которые вились крупными кольцами по плечам, и что было самым важным, без капли макияжа. Без своей брони. Без подводки, без помады, без этой вечной полуусмешки. Она была… другой. Мягче. Уязвимее. И от этого более настоящей. — Грейнджер, — произнесла Беллатрикс и моргнула. — Вы чего? Рабочий день… Блэк не договорила. Потому что Гермиона встала на цыпочки, схватила её за ворот халата и поцеловала. Это был не нежный, не робкий поцелуй. Жёсткий. Требовательный. На выдохе, так, чтобы не осталось сомнений. Беллатрикс замерла. Целая секунда, абсолютная статика, как будто время остановилось. А потом она ответила. Схватила Гермиону за талию, притянула к себе, вжала в дверной косяк и поцеловала так, словно ждала этого семь месяцев и шестнадцать писем. Словно умирала от голода и наконец получила еду. Когда они отстранились, обе тяжело дышали. — Ты идиотка, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс, но в её голосе не было яда. Там было что-то другое, хриплое, тёплое, давно запертое на семь замков. — О да, — кивнула Гермиона, которая всё ещё держала её за ворот. — Но зато теперь я точно знаю, кто срывает совещания фразами про «идиотскую тарабарщину демократии», а потом ночами проверяет, любят ли коты «Вискас». И кто считает, сколько раз я поправляю очки. — Это был один раз, — возразила Беллатрикс, но щёки её пошли алыми пятнами. — Я просто… мимо проходила. — Четырнадцать раз. Ты написала «четырнадцать раз». — Пятнадцать, если считать тот, когда ты их протёрла, — вырвалось у Беллатрикс, и она тут же прикусила язык. Слишком поздно. Гермиона рассмеялась. Звонко, искренне, прямо в лицо Белле, и та вдруг улыбнулась, впервые в жизни на глазах у Гермионы не колко, не снисходительно, а как-то по-детски растерянно и светло. — Приглашаю тебя на свидание, — сказала Гермиона. — В пятницу. Восемь вечера. Я буду в синем свитере. Тот, который ты так любишь. — Я его ненавижу, — автоматически ответила Беллатрикс. — Ты написала, что он тебе нравится. — Я написала, что тебе идёт синий. Это разные вещи. Гермиона прищурилась: — Ты сказала «ненавижу эти ваши бежевые свитера». А про синий — «вам идёт». Так что давай. Свидание. Синий свитер. Восемь вечера. Я жду. Беллатрикс молчала. Смотрела на неё, на эту девушку с растрёпанными волосами, в пальто нараспашку, с красными от ветра губами, на которой только что висела её. И вдруг сказала: — С вас, Грейнджер, пионы. — Что? — На первое свидание принято дарить цветы. Вы будете в синем свитере, я буду в… неважно. Но если вы придёте с розами, я вас убью. Пионы. Белые. Или никакие. Гермиона улыбнулась так широко, что щёки заболели. — Договорились. Она развернулась, чтобы уйти, и на секунду замерла. В прихожей Беллатрикс, за её плечом, на маленьком столике стояла стопка бумаги. Исписанной, измятой, перечёрканной, явно черновики. А рядом, засушенный лепесток розы, той самой, тёмно-бордовой, почти чёрной, и маленькая записка, которую Белла не успела спрятать: «Попробую в следующий раз сказать что-то менее идиотское, чем «кустовые розы это банально». Господи, зачем я это сказала? Она догадается. Она умная. Она всегда всё понимает. Т.П.» Гермиона ничего не сказала. Просто посмотрела на Беллатрикс, и та, проследив за её взглядом, выругалась сквозь зубы. — Это… не то, что ты думаешь. — Я думаю, — ответила Гермиона, — что ты самый невыносимый, самый высокомерный, самый холодный человек в моей жизни. Беллатрикс побледнела. — И я тоже, — закончила Гермиона, — безнадёжно в тебя влюблена. С первого письма. С той секунды, как ты написал про Крокшивса. Она ушла. Но уже через минуту вернулась, потому что забыла поцеловать её ещё раз. И поцеловала. А Беллатрикс Блэк, которая никогда ни перед кем не отступала, отступила на шаг, впуская её внутрь. — Восемь вечера, пятница, — повторила она, закрывая дверь. — И если вы опоздаете, Грейнджер, я устрою так, что ваши пионы станут вашим надгробием. — Не опоздаю, — пообещала Гермиона. Она и в правду не опоздала. И пионы были белыми, как первое письмо, которое Беллатрикс Блэк переписывала тринадцать раз, прежде чем отправить. А в понедельник на работе они снова перебросились колкостями у кофе-машины, о том, кому из них больше повезло, все подумали, что они по-прежнему ненавидят друг друга. Никто не знал, что на самом деле это был их язык. И говорили они на нём бегло. Но по крайней мере, пытались!