Воспоминание

Утром Макс, зевая, проверяет телефон. На экране одно сообщение от Джорджа. «Ага, понял. Твои ебучие пальцы совершенно точно подчинялись тебе вчера вечером, пока они были внутри меня, но сегодня утром, Боже, настоящее чудо: они больше не работают, буквально, раз ты не в состоянии ответить на мое сообщение». Ферстаппен закатывает глаза и набирает в ответ: «Вообще-то ты очень хорошенький, когда вежливо просишь и ведешь себя мило». Джордж: «А когда я не прошу вежливо и мило?» Макс: «Ебать, какой горячий». Ферстаппен знает, что эта двухметровая заноза в заднице обязательно притащится снова. Вопрос времени. Всегда притаскивается. Это началось в далеком 2023. Макс отлично помнит их первый секс, хотя, наверное, он не должен — ни из-за того, сколько лет уже прошло, с одной стороны, ни из-за того, что он был пьян, с другой. Просто Джорджа невозможно забыть, упустить, потерять из виду. Сезон был просто отличным: победа за победой, гран-при за гран-при, он, помнится, тогда думал, что находится на вершине мира. Вообще-то, он и находился, раз уж на то пошло. Практически после каждой гонки вокруг него были бары, клубы, арендованные помещения, чьи-то виллы, девушки, молодые парни, юноши, женщины, мужчины — на любой вкус, только выбери, что хочешь: ни один из присутствующих ни за что на свете не отказал бы ему — парню, который досрочно выиграл третий ебаный Чемпионат мира подряд. Он практически уверен, что часто в шутку повторяемое им «я дал в рот всем пилотам команд высшей лиги» не просочилось в сеть молитвами Кристиана Хорнера и отнятыми из-за стресса годами жизни руководителя пиар-отдела. Он летел. Чувствовал каждую трассу так, как никто другой: нагревался и остывал в унисон с ней, руль болида стал продолжением его тела, ещё одной конечностью, которая, кажется, подчинялась силе его мысли, как руки и ноги. Он жил своими заездами, своими квалификациями, своими победами.

Это было в Абу-Даби.

Абу-Даби подарил миру огромное количество уникальных, запоминающихся, поистине удивительных вещей: Ferrari World, автодром Яс Марина, да у них даже есть свой Лувр, о чем говорить. Максу Ферстаппену Абу-Даби подготовил ещё один уникальный персональный подарок: возможность наконец-то заткнуть рот Джорджа-гребанного-Рассела. Лучшим способом из возможных. Он забыл, о чем они спорили. Это, честно сказать, не так важно — кажется, они только и делали, блять, что бесконечно спорили и выясняли отношения ближе к концу сезона. Джордж занял место на подиуме — все из-за глупого штрафа Переса, настоящая дурость, честное слово, так что он был мрачнее тучи, это Макс помнит отчетливо. Худшее место в гонке — то, которое ты получил бесплатно, из-за чужой ошибки — Рассел не финишировал третьим, но стал им. Случайность. Чужая оплошность. Штраф, который стоил Чеко двух позиций уже после клетчатого флага, и позволил ногам Джорджа встать на подиум во второй раз за сезон. Они не то, что бы особо были близки, вообще-то, как раз наоборот — собачились в каждом углу любого из моторхоумов, стоило им только случайно столкнуться или сесть непозволительно близко на диване в медиа-дни. Джордж большую часть времени вел себя как мудак, а потом Ферстаппен случайно — он не сожалеет и не раскаивается, так, для протокола — назвал его так перед вездесущими журналистами и так все и завертелось. Никакой драматичной истории, которую пытались найти, или особенного подтекста для взаимной личной неприязни. Так просто произошло. Джордж — двухметровый кусок высокомерного идиота, который все время выглядел так, будто у него палка в заднице, помогающая ему держать осанку, со страдальческим выражением лица. — Да пошел ты, — злой Джордж бросил через плечо, переступая порог комнаты, — как будто ты вообще хоть что-нибудь понимаешь в этом. Какого это, когда твоя карьера летит вниз, как шлюха с небоскреба, — Макс спокойно продолжал пить джин-тоник, что сделал меньше десяти минут назад. Рассел распалялся: — Ебаный фрик, как ты вообще смеешь говорить, что тебе жаль меня на пост-гоночном интервью? Он продолжал нести какую-то чушь дальше, Ферстаппен уже не слушал. Вид злого, раскрасневшегося Джорджа радовал глаз: такой дерганный, со срывающимся голосом, нервно размахивающий руками, пока. Макс хотел присвоить это себе, никаких сомнений. Раздражения не было. Возбуждение от такого Джорджа собиралось где-то внизу живота. — ... и твой конченый отец, что выдрессировал тебя, как пса! Ох. Ох, вот оно что. — Что ты сейчас сказал? — голос Макса стал ниже. Он встал. Ноги Рассела подкосились. От прежнего запала ярости не осталось и следа: то, насколько напуганным он выглядел могло послужить иллюстрацией для учебников сразу для нескольких разделов. Страх. Стыд. Макс смотрит ниже. Вопреки всему, что происходило в этой комнате отеля, — эрекция. Он смотрел на него снизу вверх, такой, блять, растерянный, аж глаза бегали из стороны в сторону. Брови Джорджа приподнялись — кажется, он впервые за месяцы не знал, что сказать. — Никаких комментариев больше, верно? Рассел выдавил из себя короткое: «Прости». — Продолжай, скажи, блять, ещё что-нибудь. Грудная клетка Джорджа проваливается назад, когда он вжимает голову в плечи, немного отклоняясь. — Макс, я... Это совершенно точно не красит Макса, — то как он получал искреннее удовольствие от вида немного потерянного британца, откровенно смущенного, закусывавшего губу, но не отводившего взгляда. Его темная, злая сторона взяла верх и он легко шлепнул ладонью Джорджа по лицу раскрытой ладонью — не причинить боль, разумеется, нет, он делал это без силы, просто проверить, позволит ли он. Стерпит ли он или уйдет. Настолько ли сильно Рассел хотел довести его. До драки. До оргазма. Джордж после секундного молчания, во время которого он опустил голову, снова скинул взгляд и продолжил оправдываться: — ...я не должен был... — легкая пощечина с другой стороны не дала ему закончить. — Не должен был? — строго. Безальтернативно. Рассел явно осмелел: — Говорить о твоей семье, — он прогибается назад как колесо, — вообще говорить о тебе в таком ключе. Воздух в комнате накалился. — Да, тебе не стоило, — медленно сказал Макс, пока его рука тянулась к ремню на джинсах, — ты очень часто используешь свой рот не по назначению. Показать тебе, для чего он нужен? С чем... — он на секунду задержался взглядом на тонких губах напротив, — твой рот справится лучше? Джордж шумно сглотнул слюну, накопившуюся во рту. И кивнул. Макс расстегнул ширинку. — Как ты мне уже надоел, — одной рукой он схватил Рассела за отросшие волосы на макушке, притягивая к себе. По комнате разнесся громкий хлопок от пощечины. — Открой рот. Джордж наклонился сам. И насадился на половину уже твердого члена тоже сам. Ферстаппен стоял неподвижно. Не напрягая ни одну из мышц в теле, кроме руки, что продолжала удерживать крепко сжатый кулак в волосах Джорджа. Он задавал темп, двигая ей вверх-вниз, вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-блять-вниз. Этот отсос, насколько он помнит, был невероятно горячим: мокрый, с хлюпающими звуками, с жалкими попытками Джорджа отдышаться, вдыхая через нос, с целой лужей слюны то здесь, то там, со слезами в уголках глаз, с периодически прорывающимся кашлем и шмыганием носа. Макс ударил его по лицу еще раз. Джордж закатил глаза. — Нет-нет-нет, ты смотришь на меня. Ты не можешь смотреть больше никуда, кроме как на... — он спародировал интонацию: — ...дрессированного пса, хорошо? — Он хрипло рассмеялся. — Хочешь, я покажу, насколько такой метод может быть эффективным, Джордж? Хочешь, я немного подрессирую тебя сегодня? Свободной рукой он стянул джинсы ниже сначала с одного бедра, потом с другого. — Покажу тебе, что ты тоже можешь научиться слушать, что тебе говорят другие? Одним движением он отодвинул голову Рассела в сторону, чтобы тут же вернуть его обратно. Щелкающие звуки стали громче. Джордж попытался отстраниться: — Я больше не... Ферстаппен вернул его на место, не дав закончить говорить. Пальцами одной руки он перехватил основание собственного члена, другой — еще крепче сжал волосы: Джордж инстинктивно приподнялся на пару сантиметров, чтобы было не так больно. Макс смотрел только на его руки. Скрюченные на покрывале пальцы, которые вцепились в ткань, но оставались на своих местах — по обе стороны от его тела. — Ты не будешь, точно. Теперь ты будешь трижды думать, прежде чем сказать что-то вслух, верно? Он толкался быстро, агрессивно, нисколько не жалея. Из-за рваности и скорости движений Джордж никак не мог создать вакуум внутри своего рта, из-за чего скрипящий звук рвущегося туда-сюда члена был слышен громче всего в номере. Джордж сбился с ритма, который нисколько не контролировал, и завыл. Вибрация из горла покатилась во все стороны. Макс отпустил его. — Развернись. — Он ждал. Джордж неловко упал на кровать. Ферстаппен потянулся к застежке на брюках. Сняв их вместе с бельем, он заговорил снова: — Раздвинь ноги. — Рассел забрался на кровать с ногами, подставляясь. — Руками раздвинь. Ему пришлось положить голову на матрас, чтобы обе его ладони могли схватиться за собственную молочно-белую кожу. Вероятно, он никогда еще не выглядел так жалко. Униженно. С его члена на простынь капала естественная смазка. Пол заскрипел под ногами Макса. Мысль о том, что Джордж не видит его, не знает, что сейчас произойдет, каков будет его следующий шаг, приятно грела грудь. Он положил ладонь на его задницу, едва касаясь большим пальцем входа. — Ты делал это когда-нибудь раньше? — Стоило Джорджу только открыть рот, как Макс добавил: — Не сметь лгать. Из твоего рта не вылетит ни одной лжи сегодня, надеюсь, ты меня понял. — Делал, — прошептал Рассел. Какая же сука. — Как думаешь, сможешь принять меня так? Джордж промолчал не больше минуты: — Да. Просто блядь. Макс прикрыл глаза. — Я не сделаю тебе больно. Не так, во всяком случае. Так что ты можешь доверять мне, договорились? — Тот едва слышно промычал. Макс бросил идею растягивать его. Растянется сам. Головка члена, абсолютно мокрая, блестящая от слюны, переливающаяся, как драгоценность, под лампами его номера сияла, когда он пристроился у края кровати. И он начал проникать. Джордж не смог уместить его член в рот — едва ли он опускал свою голову до середины, но сейчас он примет его полностью. Макс поможет ему. Макс заставит его, если будет нужно. Сантиметр за сантиметром. Медленно. Без спешки. Без излишней боли. Ферстаппен чувствует, как мышцы бедер под его руками напряглись. Он оказался внутри. — Блять, ты такой тугой, Джордж, это просто охренеть. Податливый. Послушный. Рассел скулил, стараясь не сойти с ума от ощутимого жжения, смешанного с горячим стыдом. Макс трахал его, как хотел: сначала так, заставляя его держать свои гребанные ноги открытыми для него, не позволяя даже поднять лицо с матраса; позже — расположив его на спине, чтобы видеть, как глаза закатываются, а брови изламываются, из-за чего Джордж выглядел так, будто вот-вот заплачет. Закинув обе его ноги на свои плечи, чтобы он мог войти глубже, разрушить его изнутри. Заставляя его плакать в ожидании похвалы, вынуждая Джорджа повторять его имя снова и снова. Наблюдая за его раскрасневшимся от недостатка кислорода лицом, когда Макс душил его грубыми мозолистыми пальцами. Сначала быстро, потом медленно, чтобы услышать, как Джордж начнет просить. Услышать, как Джордж повторяет: «Блять, блять, блять» снова и снова. — Я сейчас кончу в тебя. Хорошо? Рассел кивал головой, как болванчик, не в силах открыть глаза. — Проси. — Джордж хмурился, пытаясь сообразить. — Проси меня, Джордж, — его собственный голос был хриплым, грубым после стольких стонов. — Кончи внутрь, в меня, Ма... мпфх, — он начал хмуриться. — Еще проси. — Блять, пожалуйста, — стон, — пожалуйста, кончи внутрь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — он выглядел, как завороженный, повторяя одни и те же слова, — внутрь, в меня, в меня... Макс кончил. Он до сих пор помнит, насколько охуенно это было.

В дверь настойчиво стучат.

Ферстаппену приходится оторвать себя от кровати и взять в руки полотенце, чтобы прикрыть очевиднейший стояк в домашних шортах, когда он идет к двери. Джордж врывается, как вихрь: — Какого хрена? — Он по-хозяйски проходит в квартиру, по пути скидывая с себя легкую куртку, — засранец, хоть бы ответил на то сообщение. — Он вздыхает: — Совсем я тебя разбаловал, относишься ко мне, как к какой-то навязчивой журналистке. Он уверенным шагом идет на кухню, совершенно не обращая внимание на то, что Макс не сказал ни слова с тех пор, как открыл дверь. — Я не буду таскаться за тобой, — его голос становится выше, более визгливым и намеренно противным, карикатурным: — ой, вы же Макс Ферстаппен, Господи, четырехкратный чемпион мира, вау, можно взять у вас автограф, я просто без ума от вас, Боже, мне так повезло вас встретить, — Джордж быстро моет руки. Он останавливается, глядя на мужчину перед собой. — Чего застыл? Хоть бы кофе предложил сварить, Боже, какой же ты придурок иногда, у меня просто слов нет... — он продолжает хозяйничать на кухне, открывая ящики. — Джордж. — М? — Рассел оборачивается после затянувшейся паузы. — Ты слишком много говоришь. Макс улыбается и отбрасывает полотенце, которое он все это время глупо держал в руках, даже не глядя куда оно падает.