Часть 4
12 мая 2026 г., 21:28
Тёплая осень заканчивается, и на смену ей приходит сырость и дождь. Капли барабанят по карнизам, ветер задувает в щели окон, и даже в натопленных залах дворца становится зябко. Природа готовится к зиме, а погода портится с каждым днём всё больше.
Двор жил своей жизнью, как огромный муравейник. Знать сплетничала, перемывала косточки императору за его холодность к жене и непонятную близость с Тенью. Шёпотом, но никогда — вслух. Правитель не простит тех, кто сунет нос в его личную жизнь.
Чонгук иногда выбирался в город. Любил смотреть на обычных людей — торговцев, кузнецов, матерей с детьми на руках. Они не знали, что творится во дворце, и знать не хотели. У них были свои заботы: урожай, свадьбы, похороны. Им не нужны дворцовые интриги.
Императрица редко попадалась на глаза Чонгуку. Она почти не покидала своих покоев, посвятив себя детям. Дочь, которой уже минуло четыре, была копией отца — те же глаза, тот же упрямый взгляд. Она уже завоёвывала всеобщее обожание. Сын рос здоровым — а большего и не надо. Императрица отдавала им всё своё время, и в этом Чонгук не мог её винить. По крайней мере, она была хорошей матерью.
Чонгук стал замечать, что Тэхён спит больше и быстро устаёт. Лицо побледнело, под глазами залегли тени, а руки постоянно были холодными.
— Ты плохо выглядишь, — сказал Чонгук, оставшись с ним наедине.
— Ты просто слишком пристально смотришь, — усмехнулся Тэхён. — Не принимай близко к сердцу, это просто простуда.
Но однажды мужчина проснулся в лихорадке. Горло рвал хриплый кашель, а всё тело было мокрым от испарины.
Чонгук не хотел создавать панику во дворце, но слухи разлетелись быстро, стоило кому-то увидеть, как гвардеец сопровождает королевского лекаря в покои императора. Врач убеждал, что у правителя сильный организм и как бы плохо ему сейчас ни было, он выкарабкается, и он за этим проследит. Он говорил уверенно, но в глазах метался страх.
Чонгук видел это, но заставил себя поверить. Потому что хотел верить.
Но дни шли, а лучше не становилось. Чонгук сидел на краю кровати, сжимая слабую руку, когда кашель разорвал тишину. Тэхён отвернулся, прижал ладонь к губам — а когда убрал, на пальцах остались алые пятна. Чонгук почувствовал, как мир под ним качнулся, а в душе поселился животный страх.
Верный пёс дни и ночи проводил у постели любимого. Сжимал дрожащие холодные пальцы, обтирал тело прохладной водой, чтобы снять жар, разговаривал с Тэхёном в те редкие моменты, когда тот приходил в себя.
Чонгук знал о том, что двор уже хоронит императора и ждёт, когда каждый сможет наживиться на его смерти. Он знал. Но ничего не делал, потому что начать решать проблему — значит покинуть Тэхёна. А он не знал, сколько времени у них осталось: неделя, может, день, а возможно, и час.
Сердце в груди как будто резали наживую, причиняя нестерпимую боль. Хотелось лечь рядом с любимым, забрать недуг себе, чтобы не мучился, чтобы жил. Ведь ему самому без Тэхёна уже не жить.
Императорская спальня пропахла спиртом, целебными травами, которые не помогали, отчаянием и болью. Чонгук не плакал, потому что надеялся, что совсем скоро Тэхён проснётся и скажет, что чувствует себя лучше.
Но этого не происходит.
Спустя пять дней мучений Тэхён открывает глаза, молчит и смотрит в самую душу. Долго. Видит нескончаемую преданность, любовь и всепоглощающую боль в любимых омутах.
— Ты должен быть сильным, — шепчет еле слышно пересохшими губами. — Я так люблю тебя.
Чонгук видит прощание на чужом лице и отказывается верить.
— Любовь моя, не говори так. У нас ещё будет столько времени вместе. Мы не прощаемся, — в голосе и движениях впервые за тридцать восемь лет жизни появляется паника и отчаяние.
Тэхён только улыбается ему нежно, понимающе. С трудом подтягивает их сцепленные ладони к лицу, трепетно целует грубую кожу, вдыхает чужой запах, прикрыв от наслаждения глаза. И замирает навсегда.
— Нет, — шепчет не веряще Чонгук. — Нет, нет, нет, нет. Нет!
Душераздирающий животный крик вырывается из груди. Вопль отчаяния разлетается по коридорам дворца, знаменуя смерть императора. Слуги замирают. Птицы в саду вспархивают с ветвей. Даже ветер за окном стих, будто испугался.
Чонгук дрожащими руками поднимает обмякшее тело Тэхёна и обречённо прижимает к себе.
— Нет. Тэхён. Любовь моя, — кричит, умоляет. — Прошу, открой глаза. Тэхён. Пожалуйста. Пожалуйста!
По щекам текут горькие слёзы и капают на остывающее тело. Чонгук раскачивается назад-вперёд, словно баюкая. Это горе, которое не даёт принять реальность, в которой любимый человек больше не существует. Он больше никогда не посмотрит ему в глаза, не услышит его смеха, не поцелует любимые губы. Тэхён ушёл, забрав часть его души с собой, а та, что оставил, чувствует только всепоглощающую боль и отчаяние.
Он должен был жить. Должен был быть самым счастливым.
У них было так мало времени вместе…
— Любовь моя. Прошу. Открой глаза, — исступлённо шепчет дрожащими губами, сцеловывая собственные слёзы с чужого лица. — Я так люблю тебя. Я не смогу жить без тебя.
Услышавшая крик стража врывается в покои и застывает на пороге. Застают Чонгука именно в таком виде: сгорбленного и плачущего над телом императора с любимым мужчиной на руках. Цепляющегося раненым зверем за последние крохи тепла и оттенки лица, которые постепенно сходят на нет.
Оттаскивать Чонгука от тела правителя пришлось сразу пятерым гвардейцам. Он не чувствовал их рук — только то, как тело Тэхёна ускользает из его объятий. Мужчина неистово кричал, вырывался, велел всем убираться прочь, обещал разорвать голыми руками, если Тэхёна у него заберут.
Ситуация начала выходить из-под контроля, поэтому страже пришлось вырубить сходящего с ума мужчину.
Проснулся Чонгук уже в своей спальне. Голова гудела, во рту пересохло, а сердце… сердце билось, хотя ему казалось, что оно должно было остановиться вместе с Тэхёном. За окном наступило утро, а тело его императора уже готовили к похоронам.
***
Империя погружается в траур и одевается в чёрный цвет. Смерть правителя затронула души каждого — никто не остался равнодушным. В день похорон на главной улице столицы не протолкнуться, и только похоронный конвой заставляет народ расступиться и умолкнуть. Даже шёпота не слышно, а слёзы и всхлипы глушат, не позволяя тревожить покой чужого вечного сна. Чонгук несёт гроб любимого на своём плече. Это не его работа. Сейчас он должен был идти в числе похоронной процессии со всеми остальными гвардейцами, возглавляя их. Слишком далеко. Он не может позволить себе этого. За время подготовки к сегодняшнему дню Чонгук ни разу не сомкнул глаз. Тоскующее сердце ныло, рвалось в императорские покои, желая увидеть любимого, и не понимало, что он там больше не появится. Никогда. Есть и пить тоже получалось только через силу, с большими перерывами, когда выносить грызущий голод уже не получалось. За несколько дней он похудел и постарел — кажется, на десяток лет, — а в волосах от пережитого ужаса появилась седина. Он не видел Тэхёна всего несколько дней, но уже неистово скучал и не понимал, как проживёт без него всю оставшуюся жизнь. На кладбище он наблюдал, как гроб медленно опускают в землю, а затем закапывают. Хотелось сорваться с места, растолкать всех, открыть этот проклятый деревянный ящик и лечь рядом. Пусть бы его закопали заживо вместе с ним. Всё равно без Тэхёна это уже не жизнь, а бездумное существование. Затем были речи. Прошлый император — отец почившего — рассказал о том, как больно терять ребёнка и что родители не должны хоронить своих детей. Императрица поведала, что покойный был прекрасным человеком, любящим отцом и мужем и что её рана никогда не затянется. Лицемеры. Ни один из них не провёл столько времени у постели Тэхёна, сколько он, Чонгук. Никто из них не поил его лекарствами, не обтирал тело. Никто из них не был рядом с ним, когда он сделал последний вздох. Только Чонгук. Единственный, чья рана никогда не затянется. Засыпают последнюю землю, возводят памятник, произносят последнюю молитву. Церемония заканчивается, народ начинает расходиться. А Чонгук остаётся. Подходит к могиле ближе, вглядывается в памятник, на котором написана какая-то нелепица: «Будь счастлив там, как был здесь». Зло усмехается. Наверняка это придумала его жена, которая понятия не имела, причиной какой боли стала. Чонгук стоит долго. Часы. А может, и дни. Не может заставить себя уйти. Слушает скорбные крики воронов, шелест осенних листьев, шум ветра в голых ветвях деревьев. Не двигается, даже когда начинается ливень и он промокает до нитки. Вода затекает под металл доспехов, впитывается в одежду и холодит сердце. Не двигается и когда дождь заканчивается, а одежда неприятно липнет к телу. Он не чувствует боли. Не чувствует злости и отчаяния. Теперь там только пустота и любовь к мёртвому человеку, которая никогда не покинет его сердце. — Ты любил его. Чонгук слышит этот голос. Слышал её шаги, когда она подходила к нему со спины. Но не оборачивался, потому что не мог на неё смотреть. Не сейчас. — Не понимаю о чём Вы, Ваше Величество, — говорит ровно, не оборачиваясь. Голос хрипит — с того дня Чонгук не сказал ни слова. Сейчас это даже стало непривычно. — Всё ты понимаешь, Чонгук, — со вздохом говорит женщина. — И он любил тебя. Чонгук не отвечает. Потому что, если откроет рот, накричит на императрицу. Эта женщина не имеет права говорить об их любви. Марать своим языком самое чистое и светлое, что было в его жизни. — Я долго не понимала, почему мой муж даже смотреть на меня не хочет. Почему ложится со мной в постель так, будто для него это пытка, — признаётся императрица. — А потом я увидела, как он смотрит на тебя. И как ты смотришь на него. И вот тогда всё поняла. Женщина замолкает, подходит к Чонгуку и останавливается рядом. Не пытается заглянуть в его лицо, чтобы убедиться, что её слушают. Она знает, что слушают, хоть и не говорят ни слова. — Я не познала любви мужа в этом браке, но искренне благодарна ему за моих детей. Они стали моей жизнью, моим смыслом. Императрица замолкает. Долго что-то обдумывает, подбирает слова. Чонгук не двигается, не оборачивается. Только сжимает в руке рукоять меча, желая, чтобы его оставили одного. Он не нуждается в сочувствии этой женщины — ведь именно из-за неё они с Тэхёном упустили шесть лет, которые могли бы провести вместе. Шесть счастливых лет вместо боли, которую испытали. — Я знаю, ты ненавидишь меня. Но мне жаль, — выдыхает императрица. — У вас должна была быть вся жизнь впереди. Женщина напоследок смотрит в лицо гвардейца и разворачивается, чтобы уйти. Её останавливает каркающий голос молчаливого собеседника. — Он ждёт меня. Я знаю. Она ничего не отвечает. Обдумывает услышанное пару секунд, бросает последний взгляд на одинокую фигуру у могилы мужа и уходит, не оглядываясь. А Чонгук остаётся на посту — ведь его служба ещё не окончена.***
Первым делом, вернувшись во дворец, Чонгук принимается выяснять имена всех, кто посмел плести заговоры, не успело тело императора ещё остыть. На ближайшем собрании совета, во главе которого сидит императрица-регент, зачитывают последнюю волю правителя. Эта проклятая бумажка была написана на всякий случай, когда всем стало ясно, что Тэхён не выкарабкается. Чонгук один до последнего верил и надеялся. А когда она писалась, стоял за дверью и сгорал от злости. Верную тень последней волей императора назначают главнокомандующим армии, отправляя в отставку действующего главу. Самый почётный титул, который только может заслужить солдат. Чонгук не ликует, просто понимает, что теперь у него развязаны руки. За следующие пару дней он находит каждого заговорщика и предателя короны, а потом собственными руками рубит им головы на главной площади. Он продолжит защищать империю, на алтарь которой они с Тэхёном положили свои лучшие годы. Всё, что у них было. Но не потому что продолжает свято верить в долг, а для того, чтобы их жертва не была напрасна. В первую ночь после похорон Чонгук лежал на кровати, глядя в потолок и не смыкая глаз. Ему казалось, что стоит вытянуть руку — и он нащупает тёплое плечо. Но рядом было пусто. Совсем пусто. Так же было и в следующую ночь и после неё. Привыкать к отсутствию Тэхёна в своей жизни пришлось очень долго и через боль. Он знал его восемнадцать лет. Почти всю свою жизнь. А потерял за жалкие две недели. Находится в своей спальне стало невыносимо. Все там напоминало о самых важных моментах, которые они с Тэхёном разделили на двоих. Но и просто уйти навсегда Чонгук не мог. Он приходил изредка по ночам. Садился на кровать, закрывал глаза и пытался представить, что любимый мужчина лежит рядом и зовёт его полежать вместе. Или стоит у окна, перелистывает страницы книги, пишет что-то за рабочим столом. Сделал из спальни склеп, в котором держал труп прошлой жизни и пепел воспоминаний. В первую годовщину он не пошёл на кладбище. Вместо этого напился в своих старых покоях в одиночестве, прижимая к лицу рубашку Тэхёна — ту самую, в которой тот был в их первую ночь. Запах почти выветрился, но Чонгук делал вид, что всё ещё чувствует его. А на их место он так и ни разу не вернулся. «Пусть там мы всё ещё будем молоды и беззаботны.» Прийти туда без Тэхёна, значит признать то, что его больше нет. На это Чонгук не решится никогда в своей жизни. Только спустя два года, встретив своё сорокалетие, Чонгук решается снова войти в личный кабинет императора, который так и остался пустым. В этом месте слишком много воспоминаний, которые он не готов был превращать в пепел своим возвращением сюда. Но теперь, когда звук любимого голоса начал забываться, и его это привело в ужас, он наконец смог войти сюда. Он не хочет забывать. Не может. Не должен. Чонгук проводит там многие часы, так же как и на могиле любимого. Теперь это два места, в которых его ищут в первую очередь, когда государственные дела не требуют отлагательств.***
Однажды, собираясь в длительный военный поход, Чонгук залезает в ящик стола, надеясь найти что-то, что сможет взять с собой как напоминание. Под пальцы попадает листок бумаги. Пожелтевший от времени клочок, на котором изображён его портрет. Профиль и руки, сжимающие меч. Сразу вспоминается вечер, в который он был нарисован. — Любовь моя, замри ненадолго, пожалуйста, — попросил Тэхён, сидя у камина, с листом и грифелем в руках. Чонгук не задавал вопросов. Любимый попросил — и он делает. Краем уха слышит, как кусочек угля скользит по бумаге, а боковым зрением видит, как Тэхён улыбается, периодически поднимая на него глаза. В тот вечер он так и не увидел рисунок. Но видит его теперь. И впервые за два года ломается. Слёзы, которые последний раз текли в день смерти, но не пролились в день похорон, водопадами скользят по щекам. Чонгук с силой зажимает рот рукой, не позволяя всхлипам и крику вырваться на свободу. Он припадает спиной к стене, сползает по ней вниз и прижимает пожелтевший лист к груди — аккуратно, чтобы не помять и не испортить то немногое, что осталось от любимого человека. Он смотрит на портрет и не узнаёт себя. Слишком живой. Слишком спокойный. Таким он никогда не был — таким он был только рядом с Тэхёном. Без него эта улыбка исчезла, взгляд потух, руки забыли, как сжимать не меч, а ладонь любимого. Чонгук проводит пальцем по бумаге, по нарисованным губам, и чудится — они тёплые. Но нет. Только бумага. Только пепел. Только память, которая тоже когда-нибудь сгорит. Внутри него разверзлась пустота. Ни злости, ни боли — только тишина, в которой исчезает эхо голоса Тэхёна, стираются черты его лица, тает тепло его рук. Чонгук сжимает рисунок так, словно бумага может заменить кожу, а линии — живые глаза. Но не может. И он знает это. И от этого хочется выть. Два года он учился не чувствовать. Застегнулся на все пуговицы, заковал себя в молчание, как когда-то в доспехи. Рисунок сломал эту броню. Чонгук сидит на холодном полу и чувствует всё сразу — каждую невыплаканную слезу, каждое несказанное «люблю», каждый день, прожитый без него. И понимает: доспехи не спасают. Они только отсрочивают боль. Он сидит так, пока за окном не темнеет. Пока свечи не догорают, погружая кабинет в полумрак. Рисунок всё ещё прижат к груди, пальцы немеют, но Чонгук не может заставить себя разжать их. — Я никогда не забуду, любимый, — шепчет он в пустоту. Голос срывается, оседает пеплом на губах. На следующий день портрет отправляется с ним в поход — в кожаном мешочке у самого сердца, где раньше не было ничего, кроме холодной стали доспехов. Чонгук больше не носит их. Вместо кирасы и лат — только этот клочок бумаги, хранящий улыбку того, кто так и не успел состариться. Тот поход затягивается на три года. Из него Чонгук уже не возвращается. Он выполняет долг перед жертвой Тэхёна — защищает империю до последнего. Находит успокоение в жестокости, когда то, за что он боролся все эти годы, пытаются разрушить. Он мстит миру за то, что тот забрал у него всё. В последнем сражении, когда его армия уже одерживает верх и поднимает знамёна, солдат противоположной армии нападает на генерала сзади и пронзает мечом грудь у сердца. Чонгук давно не боится смерти. Он ждёт её как старую подругу. Знает, что на той стороне его тоже ждут. — Я иду к тебе, любовь моя, — произносит мужчина, глядя в небо, и впервые за годы с момента смерти Тэхёна улыбается. Единственное, о чём он жалеет, — что не побывал на могиле в последний раз. Что умирает так далеко от него. Последний выдох срывается с губ, а рука сжимает пожелтевший клочок бумаги у сердца.
