Часть 3
12 мая 2026 г., 21:21
Чонгук чувствует затишье перед бурей, но не может понять, что оно значит. Всё его тело напряжено и будто ожидает шторма, но на небе ни облачка. Годы ожидания для империи и пытки для гвардейца наконец подошли к концу, всё вокруг как будто возрождается и начинает жить заново, но он не может расслабиться.
Может, всему виной годы агонии, которые оставили свой след в душе и теперь не дают поверить в то, что отныне всё будет хорошо. А может, на них действительно надвигается что-то непоправимое, но никто об этом пока не знает.
Чонгук и сам не знает, что чувствует, поэтому на заседаниях совета слушает особенно внимательно, чтобы удостовериться, что дела в империи идут нормально. Выведывает дворцовые слухи и сплетни, чтобы убедиться, что никто не готовит заговор и свержение правителя. Отправляется в город, чтобы послушать простых жителей и узнать, чем они недовольны. Заглядывает в армейские казармы, чтобы убедиться, что солдаты всем удовлетворены.
И не находит ровным счётом ничего. Оказывается, несмотря на то, что Тэхён никогда не хотел править и ненавидит быть императором, он делает всё, чтобы его люди были счастливы. Даже самые бедные отзываются о правителе исключительно положительно.
Но от этого тревога никуда не девается — ведь то, о чём не знаешь, не можешь предотвратить.
По ночам Чонгук всё чаще стоял у окна вместо того, чтобы спать. Смотрел на тёмное небо, на редкие звёзды и думал о поляне. О той самой, где они когда-то лежали на траве и верили, что у них есть время.
Чонгук не молился. Он давно забыл, кому можно молиться, когда все боги уже отвернулись. Но иногда, когда тишина становилась совсем невыносимой, он шептал в пустоту:
— Только бы с ним было всё хорошо. Только бы он был счастлив.
Тишина не отвечала. Звёзды не зажигались ярче. Но на душе становилось легче — будто кто-то на той стороне всё же слушал.
Однако время течёт, и ничего не происходит. Чонгук начинает думать, что просто устал от всего произошедшего и его же мозг играет с ним. Тогда на помощь приходят настойки из успокаивающих трав, которые наконец заглушают тревожный голос в голове. Нужно жить дальше, а проблемы решатся по мере их поступления. Самое страшное он уже пережил.
И кажется, Тэхёну действительно стало лучше. Ушли глубокие круги под глазами, разгладились морщинки, а в его теле и движениях появилась лёгкость. Чонгук заметил, как Тэхён впервые за долгое время сам взял книгу с полки — не потому что надо, а потому что захотелось. Прежний блеск в глазах не вернулся, но ушла та отчаянная мольба, которая была годами. Он стал спокойнее. Тише. Даже ласковее. Чонгук замечал это и не знал, радоваться или бояться.
Они стали чаще оставаться наедине. Тайные встречи в покоях императора по ночам, короткие разговоры в коридорах, когда никто не видит. Чонгук уже не отказывал себе в том, чтобы коснуться руки Тэхёна, поправить воротник, задержать взгляд на секунду дольше, чем положено. Гвардеец ловил себя на мысли, что начал дышать глубже. Как будто с появлением этих украденных минут в лёгкие возвращался воздух, которого не хватало годами.
— Ты сегодня улыбался, — сказал он однажды, когда они сидели в полумраке императорского кабинета.
— Да, — ответил Тэхён. — Наверное, впервые за много лет.
Он не объяснил почему. Чонгук не спросил.
Они просто сидели рядом, плечом к плечу, и смотрели на огонь в камине. Император, который ненавидел свой трон, и гвардеец, который разучился мечтать о чём-то, кроме покоя в его глазах.
Снаружи по-прежнему не было туч. Но Чонгук не мог избавиться от чувства, что буря всё ближе — просто пока прячется за горизонтом.
***
Однажды ночью Тэхён приходит к нему сам. Без свечи, без охраны, без предупреждения. Просто появляется на пороге его спальни — босиком, в тонкой рубашке, с распущенными волосами. Чонгук не спрашивает, почему он здесь. Не спрашивает, не случилось ли чего. Он просто впускает его — как впускал всегда, когда мир становился слишком тяжёлым для них обоих. Тэхён не говорит ни слова. Протягивает руку и касается щеки Чонгука — холодными пальцами, чуть дрожащими. — Я так устал, — шепчет он. — Ты даже не представляешь, как я устал. Чонгук обнимает его. Прижимает к себе, утыкается лицом в волосы, вдыхает знакомый запах. И чувствует, как плечи Тэхёна вздрагивают — то ли от холода, то ли от того, что он плачет. — Я знаю, — говорит он. И это было правдой. Они стоят, слушают дыхание и ритм сердца друг друга и ощущают, как уходит напряжение минувших событий. Тэхён, который как будто всё это время на что-то решался, наконец принял решение. Он отстранился, посмотрел любимому в глаза и сказал с такой уверенностью, какой Чонгук никогда в нём не видел. — Я хочу тебя, — сделал паузу, а затем продолжил: — Долг перед империей выполнен, я свободен. И теперь всё, чего я хочу, — ты. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страдания. Чонгук видит в его глазах что-то, чего никогда раньше не видел, но не может понять, что именно. Он уверен: это важно и для Тэхёна, и для него, но любимый не объясняет, просто тянется и целует. Нежно, без грубости и голода, как было в прошлый раз, потому что сейчас у них вся ночь впереди. — Не останавливай меня, — шепчет в губы и тянет края чужой рубахи вверх, снимая. — Я больше не могу быть вдали от тебя. И больше не буду. Чонгук понимает, что настал тот день, когда можно. Можно раздеть любимое тело, наконец увидеть его беззащитным, таким, каким он ни разу не видел. Можно целовать везде, где когда-либо хотелось и захочется. Можно трогать. Можно наконец стать единым целым. В нём самом что-то щёлкает. Как будто уверенность Тэхёна за секунду разбила цепи, которые сдерживали его все эти годы, и он наконец может отпустить себя. Чонгук притягивает любимого за талию, вгрызается в родные губы, голодно, по-животному. Так будто перед ним всё это время водили куском мяса, но только сейчас сказали «можно». Он чувствует нежные пальцы в своих волосах, которые тянут пряди, притягивают ближе. Другая рука оглаживает оголившийся торс, царапает спину, мнёт мышцы на руках. Как будто заново узнаёт его, только теперь — через касания. Гвардеец заползает руками под чужую одежду и впервые касается голой кожи. Молочная, нежная, без единого шрама. Даже лучше, чем Чонгук представлял себе ночами, когда не справлялся со своим возбуждением, но не мог позволить себе выплеснуть его так, как действительно хотелось. Рубашка наспех снимается и отбрасывается в угол спальни. Одежда сейчас не нужна. Слова не нужны. Только ощущения. Чонгук ведёт Тэхёна спиной к кровати, не отрываясь от губ и поддерживая за спину, чтобы не упал. Когда ноги упираются в каркас, он становится коленями на кровать и укладывает Тэхёна на подушки. Нависает сверху, разглядывает. Любуется. Не может поверить своим собственным глазам, которые видят любимого прямо перед собой. Не может поверить рукам, которые его трогают. Не может поверить губам, которые целуют. — Самый прекрасный на свете, — шепчет, глядя в чужие глаза и заправляя прядь волос за ухо. Рука ведёт дальше, касается линии челюсти, приподнимая голову, опускается на шею, оглаживая, скользит по ключицам и вниз по груди, а глаза сопровождают её путь. Сдерживать желание с каждой минутой всё труднее. Чонгук опускается к чужой шее и в первый раз целует. Запах волос и кожи забивается в нос и кружит голову, вызывает привыкание, но не приносит чувства насыщения. Дорожка поцелуев опускается к ключицам, а зубы прикусывают выступающие косточки. Тэхён так редко открывал шею, но когда делал это, Чонгук не мог отвести глаз. Любимый знал и посмеивался над этим, каждый раз напоминая, что его глаза выше, но продолжал периодически так делать. Тэхёну нравилось видеть в чужих глазах обожание и страсть, которой они не могли поддаться, но чувствовать себя желанным этим мужчиной было просто восхитительно. — Чонгук… — томно выдыхает в потолок, чувствуя чужие губы на солнечном сплетении. Тэхён перебирает чужие волосы одной рукой, притягивает голову ближе к телу, второй — хватается за крепкую спину словно утопающий, будто от этого зависит его жизнь. Чувствовать любовь этого мужчины, его поцелуи, трепетные касания — самое лучшее, что могло с ним случиться. Тэхён ощущает чужие руки на резинке своих штанов и не чувствует стыда. Он уже давно был готов раздеться перед Чонгуком сам и увидеть обнажённым его. Поэтому когда мужчина поднимает голову и взглядом спрашивает разрешение, Тэхён только с улыбкой кивает. Чонгук снимает последнюю одежду и замирает. Смотрит и насмотреться не может: такой нежный и чистый. Красивый. Подкаченное, но не мускулистое тело, упругие мышцы, белая нетронутая болью кожа. Гвардеец видел множество голых мужских тел во время жизни в казарме, но ни одно не вызывало в нём такого же необъятного желания прикоснуться или хотя бы просто смотреть, не отрываясь. Руки сами тянутся к чужому возбуждению и проводят вверх-вниз на пробу. Тэхён, чувствуя касания большой мозолистой ладони к самой чувствительной части тела, выгибается дугой и стонет — так мелодично и искренне. Чонгук ловит каждое движение и звук, не может надышаться чужим удовольствием. Это подталкивает его коснуться возбуждённой плоти губами и сорвать с чужих губ новый, ещё более отчаянный и громкий стон. Тэхён чувствует, как теряется в ощущениях. Тело становится лёгким, а тысячи мыслей испаряются из головы. Остаётся только удовольствие и любимый человек, который его доставляет. В голову Чонгука вдруг приходит совершенно неуместная мысль. Он не первый, кто видит Тэхёна голым. Не первый, кто его касается. Всё это до него делала она. И абсолютно не ценила то, что получила. Всепоглощающая ревность начинает разъедать лёгкие, не давая вдохнуть полной грудью. Этот человек всегда должен был принадлежать только ему. Не ей. — Она никогда не полюбила бы тебя так, как я. Никогда бы не доставила такого удовольствия, — зло выдыхает Чонгук. Будто стремясь доказать истинность своих слов, он опускается губами до основания, вбирая плоть целиком в рот, обводит головку языком и, втягивая щёки, начинает двигать головой. Тэхёна подбрасывает от ощущений. Чужой рот такой тесный, тёплый и влажный внутри. Губы плотно смыкаются вокруг плоти, язык нежно обводит каждую венку, а грубые руки впиваются в бёдра, подтягивая ближе и не давая отстраниться. Восхитительно. Чонгук, видя реакцию на свои действия, принимается стараться ещё усерднее, пытаясь вытравить воспоминания прошлых ночей, даже если они были исключительно негативными. Особенно потому что они были именно такими. Эту ночь Тэхён должен запомнить на всю жизнь, и только это он должен испытывать от плотских утех. Чонгук видит, что Тэхён на грани, но даже не собирается отстраняться или останавливаться. Он доведёт своего мужчину до пика и выпьет его удовольствие до дна. Тэхёна накрывает оглушительно, с головой. Тело выгибается в пояснице под совершенно невообразимым углом, пальцы на руках хватаются за чужие волосы, ноги дрожат, сводит судорогой, а изо рта вырывается стон наслаждения. Ни одна подобная вспышка в его жизни ни разу не приносила ему такого удовольствия. Это стало возможно только благодаря Чонгуку. Когда волна сходит, но сердце продолжает оглушительно биться, а дыхание всё ещё сбито, Тэхён подтягивает любимого к себе и страстно целует. Он не чувствует отвращения от того, что эти губы сейчас ласкали его там, — наоборот, только безмерную благодарность. Он чувствует, как чужое, оставленное без внимания возбуждение упирается ему в бедро, и больше не может ждать. Хочет почувствовать Чонгука целиком. Внутри. Хочет слиться с ним воедино, стать одним живым организмом. Он тянется руками к штанам, пытается снять дрожащими пальцами, но не получается. — Сними. Я хочу увидеть тебя, — почти скулит Тэхён, продолжая дёргать не поддающуюся ткань. Чонгук приподнимается на коленях, возвышаясь над Тэхёном, и смотрит в глаза, расшнуровывая завязки штанов. Видит в прекрасных омутах желание и похоть, восхищение его телом. Чувствует себя самым желанным в целом мире. Когда с завязками покончено, Чонгук приспускает ткань вместе с бельём и выпускает наружу ствол. Наблюдает за чужой реакцией. Видит закушенную губу, то, как Тэхён облизывает пересохшие губы, как сглатывает скопившуюся во рту слюну. У Чонгука поистине большое достоинство. Тэхён понимает, что оно ощутимо больше его собственного. Длинный ствол, увитый венами, с крупной розовой головкой. Гвардеец встаёт с кровати, чтобы окончательно избавиться от сковывающей движения ткани, и возвращается в прежнее положение. Когда он хочет снова нависнуть над Тэхёном, чтобы продолжить начатое, тот вытягивает руку, не позволяя. — Постой. Хочу ещё посмотреть на тебя, — благоговейно выдыхает. Действительно смотрит. Оглаживает взглядом каждый сантиметр голой, загорелой от частых тренировок под палящим солнцем кожи, каждую выпуклость и впадинку мышц, каждую венку и шрамик. Чонгук, видя это откровенное желание в глазах, не может не реагировать. Возбуждение дёргается от нового прилива крови, а руки машинально тянутся к плоти. Проводит вверх-вниз, оглаживает, доставляет самому себе удовольствие и ловит каждую эмоцию, взгляд и вздох Тэхёна. У мужчины во рту собирается слюна — будто смотрит на десерт, который очень хочет попробовать и заведомо знает, что он станет его любимым. Хочется прикоснуться губами и доставить удовольствие так же, как это совсем недавно сделал Чонгук. Увидеть на его лице исступление, почувствовать дрожь его тела. Тэхён принимает сидячее положение, продвигаясь лицом к желанному месту. Берёт в руку плоть, но не насаживается ртом, как Чонгук, а покрывает поцелуями. Слышит сдавленный низкий стон у себя над головой, чувствует пальцы в волосах, которые не направляют, призывая к действиям, а просто поглаживают, благодарят. Вид любимого человека, который сейчас трогает его там, где до этого никто никогда не трогал, сводит с ума. Нежность рук и мягкость губ на его возбуждённой плоти сводит с ума. То, что он делает с ним, сводит с ума. — Тэхён… — хрипит надрывно. Названный поднимает голову, а Чонгук склоняется, чтобы поцеловать. Страстно, мокро, покусывая и вылизывая чужой рот. Оттягивать неизбежное уже нет сил ни у кого из них. Движения становятся рваными, спешными. Чонгук укладывает Тэхёна обратно на подушки и тянется за эфирным маслом в шкафчик туалетного столика. Удобно устраивается между разведённых ног и, перед тем как погрузить внутрь первый палец, заглядывает в чужое лицо. В глазах Тэхёна нет страха, опасения, даже смущения. Только ожидание и желание. Чонгук безоружен перед этим взглядом. Первый палец входит легко и без сопротивления. Гвардеец поднимает удивлённый взгляд на своего императора, пытаясь прочитать ответ в глазах. — Я представлял эту ночь так много раз, — с придыханием признаётся Тэхён. — Ласкал себя, представляя, что это твои пальцы внутри. Чонгук немеет перед этой обезоруживающей правдой. Его ствол дёргается, отзываясь на возбуждающие картинки, которые всплывают перед глазами. Ведь он тоже представлял. Ночами, закусывая край рубашки, которую придерживал зубами, чтобы не мешала себя трогать. Представлял, как прижмётся к чужой голой спине сзади, ощутит упругость привлекательных ягодиц, которые видел только в одежде, но всё равно воображал их голыми. Представлял, как будет трогать, прямо как сейчас, и срывать с любимых губ стоны. Доводил себя до пика, видя перед глазами желанный образ. Чонгук перестаёт осторожничать. Входит пальцем до упора, растягивая плотные стенки. Видит, что Тэхёну мало, слышит его жалобное «ещё» и добавляет второй, а затем третий пальцы. Тэхён выгибается, машинально пытается соскочить с пальцев, переполненный головокружительными ощущениями. Чонгук смотрит и упивается. Растяжка заканчивается быстро. В ней больше нет необходимости, а сдерживать желание войти в Тэхёна становится невыносимо. Чонгук нависает над ним и, погружаясь внутрь, смотрит не в глаза, а в самую душу. Ловит губами отчаянные вздохи, когда Тэхён чувствует, как его наполняют. И время останавливается для обоих. Тэхён чувствует, как его наполняют. И это ощущение — быть открытым, принять внутрь того, кто никогда не был ему чужим, — разрывает его изнутри. Он обхватывает ногами чужие бёдра, притягивает ближе, глубже. Позволяет себе быть слабым, потому что Чонгук выдержит. Чонгук всегда выдерживает. А Чонгук смотрит в глаза, которые снились ему сотни ночей, и молится всем богам, чтобы этот миг не кончался. Он выходит — и снова входит. Смотрит, как Тэхён закусывает губу, как его ресницы дрожат, как пальцы впиваются в простыни. Он хочет запомнить каждую секунду: этот запах, этот жар, этот тихий стон, который Тэхён пытается сдержать, но не может. И Чонгук наклоняется, шепчет в самые губы: — Не молчи. Я ждал этого четырнадцать лет. Хочу слышать тебя. И Тэхён сдаётся. Его стон — громкий, отчаянный, как крик, который он держал в себе всю жизнь, — разбивает тишину спальни. А Чонгук закрывает глаза и чувствует, что всё, что было до, — было дорогой сюда. В эту секунду. В это тело. Их обоих не хватает надолго. Испытанные долгим ожиданием и абсолютно новыми необъяснимыми ощущениями, они доходят до пика быстро и одновременно. Стонут друг другу в губы. Чонгук с силой сжимает аппетитные бёдра, Тэхён — мускулистые руки. Оба заканчивают с именами друг друга на губах, видя перед собой любимое лицо. Самая лучшая ночь в их жизни. Волна сходит, и Чонгук падает на кровать рядом с Тэхёном, дышит загнанно, глядя в балдахин. Затем встаёт, не стесняясь наготы, развязывает верёвки, сдерживающие шторы. Отгораживает их любовь от всего мира и от луны — свидетельницы их первой ночи. Сегодня тут только они. А всё остальное подождёт до утра. Чонгук возвращается в кровать, укладывается рядом и приглашает Тэхёна в свои объятья. Мужчина льнёт к чужому боку и укладывается головой на грудь. Как когда-то в ночь перед свадьбой шесть лет назад, только теперь голые телом и душой. Тэхён слушает стук чужого сердца и впервые за очень долгое время чувствует покой. Понимает, что его жизнь отныне принадлежит только ему. И теперь он будет счастлив несмотря ни на что.***
Поздно ночью, когда даже самые отчаянные пьяницы столицы ушли на покой, Тэхён всё ещё не спал. Всё ещё лежал на груди любимого, слушал его размеренное дыхание и ровный стук сердца и всё не мог сомкнуть глаз. Тысяча мыслей крутилась в голове, но ярче всех выделялась одна единственная. Он не может. Тэхён тихо встаёт с кровати, подбирает свои ночные штаны и лезет в карман. Нащупывает бумажку, над которой сидел не одну ночь, корпел, подбирал нужные слова признания и любви. То, на что он так долго решался. Но так и не сможет совершить. Он разворачивает листок и пробегается в последний раз по тексту. «Я не справился, любовь моя. Но я знаю, что ты сможешь. И когда придёт время, я буду ждать тебя в лучшем мире, там, где мы наконец будем счастливы.Прости, если сможешь. Моё сердце навеки твоё, Чонгук.»
Любимый не знает, от какого поступка он отговорил его без слов. Не знает, что для Тэхёна эта ночь должна была быть последней, должна была стать прощанием. И никогда не узнает. Он подходит к рабочему столу, находит спички и поджигает наполовину сожжённую свечу. Долго смотрит на огонь, отражающийся в его глазах всполохами. Подносит руку с прощальной запиской и поджигает клочок бумаги. Он так долго вынашивал эту идею. Ощущение свободы, которое появилось с рождением наследника, окрыляло. Но горечь от предательства любимого человека, которому он причинил столько боли, не давала наслаждаться жизнью, не давала смотреть в глаза Чонгуку. Знать, как горячо его любят, и топтать эту любовь в постели с другой — пусть ему самому от этого было не легче. Он думал, что никогда не сможет отмыться от этой грязи. Что будет пачкать ею и Чонгука. Но эта ночь… Эта любовь воскресила то, что Тэхён уже считал пепелищем. Желание жить и чувствовать вкус жизни. Они так долго мучались, но теперь могут быть счастливы. Не в лучшем мире, не где-то ещё, а прямо здесь и сейчас. И Тэхён сделает всё, чтобы так и было. Теперь он будет для Чонгука стеной. Он будет его опорой так же, как всё это время был для него этот мужчина. Он оставляет клочок бумаги догорать на блюдце. Босыми ногами ступает по холодному полу, подходит к кровати и наблюдает. Он так любит этого мужчину. Как он только мог подумать о том, чтобы оставить его? Тэхён забирается на кровать и возвращается на прежнее место — под боком любимого, головой на его плече, — будто ничего и не было. Бумага на блюдце превращается в пепел, а Тэхён наконец засыпает, убаюканный стуком любимого сердца.***
Чонгук по привычке просыпается на рассвете. Просыпается с ощущением того, что тревога, которую он глушил успокаивающими травами, ушла, не оставив даже напоминания. Будто ураган прошёл мимо, так и не задев его душу. Просыпаться с Тэхёном оказалось невообразимо приятно. Чувствовать тяжесть его тела на себе, прикосновения нежной кожи к своей, запах волос, которые лезут в лицо, но убирать их всё равно не хочется. Слышать размеренное дыхание, видеть умиротворённое лицо. Самая прекрасная ночь миновала, и за ней наступило не менее прекрасное утро. Чонгук любуется чертами любимого лица, легко водит кончиками пальцев по спине, так чтобы не разбудить, и чувствует, будто впервые в жизни может дышать так глубоко и свободно. Этот мужчина… Он больше не отпустит его, никому не отдаст. Они упустили так много времени… Но больше Чонгук не намерен быть просто тенью. Этой ночью он обрёл плоть и кровь, силу, которой не знал раньше. Проходят часы. Чонгук лежит неподвижно. Боится разбудить, упустить момент. Боится начинать новый день. Боится услышать от Тэхёна о том, что им не стоило переступать эту черту. Когда чувствует шевеление, замирает и перестаёт дышать. Тэхён открывает глаза, оглядывает комнату при свете дня. В голову лезут воспоминания прошедшей ночи, а под головой ощущается горячая грудь. На лицо сама собой лезет улыбка. Тэхён приподнимается и заглядывает в чужое лицо. — Доброе утро, — говорит и весь прямо светится. — Самое доброе, любовь моя, — поднимает руку и заправляет выбившуюся прядь за ухо. Спускается пальцами к подбородку, подтягивает чужое лицо ближе и целует пухлые после сна губы. Тэхён сам углубляет поцелуй и практически ложится на мужчину сверху. Они так счастливы в эту секунду, что хочется смеяться, кричать, рассказать всему миру о том, как им хорошо. — Оказывается, ты тоже умеешь улыбаться, — говорит Тэхён, замечая чужую, такую редкую, радостную улыбку. — Только тебе, любовь моя, — шепчет с искренностью в глазах и голосе. Тэхён вдруг становится серьёзным. Чонгук видит, что он готовится к серьёзному разговору, но не знает: бояться ему или радоваться. Если мужчина прямо сейчас скажет, что всё было ошибкой, он не знает, как будет жить с этим дальше. — Ничего теперь не будет как прежде, — начинает Тэхён. — Я не хочу больше быть вдали от тебя. Не после того, что вчера произошло. Чонгук слушает. Слушает и понимает. Чувствует, как тиски зарождающейся тревоги разжимаются, уступая место облегчению. — Мы не будем вместе на виду у всех, но и как раньше я больше не смогу, — заканчивает и ждёт реакции. Он нисколько в ней не сомневается. Он знает, что Чонгук хочет этого так же сильно. Поэтому когда видит любимую улыбку и чувствует прикосновение большой ладони к щеке, не удивляется, просто улыбается в ответ, подписывая негласный договор.***
Следующие месяцы оказываются самыми счастливыми в их жизни. Лето греет тела, а любовь — души. Обычно Чонгук ел на кухне или в казарме, стоя, на ходу. Впервые его зовут к столу императора — не как тень, а как того, кто может сидеть рядом. Тэхён отныне наливает ему чай сам. Они не говорят ни слова. Просто смотрят друг на друга поверх чашек и улыбаются. Вечера вдвоём становятся обыденностью. Чонгук чистит доспехи, а Тэхён сидит в кресле и читает вслух сонеты. А однажды он просит гвардейца посидеть неподвижно. Рисует его профиль, его руки, сжимающие меч. Тэхён всегда хорошо рисовал, но получившийся рисунок так и не показывает, пряча в шкафчик рабочего стола. Тэхён даже как-то предлагает вместе потренироваться и сразиться на мечах. Чонгук только усмехается — ведь знает, что победит, так как с момента коронации император совсем забыл про занятия. Он знает. Но поддаётся. Намеренно двигается медленно, слабо сжимает меч, который легко выпадает из рук, совсем не нападает. Тэхён злится, требует честного поединка, но в глазах Чонгука видит только смешинки. Каждый укромный уголок дворца хранит воспоминания о страстных поцелуях, украденных между важными государственными делами и официальными приёмами. А личный кабинет, который стал их пристанищем с момента коронации, помнит самые жаркие прикосновения, самые громкие стоны и тихие признания после. Они всё так же император и его верная тень на виду у знати, но теперь одержимые друг другом любовники за закрытыми дверьми. Однажды они возвращаются на своё место. Чонгуково «когда-нибудь» наступает жарким первым днём осени. Они приходят на их поляну, как хотели когда-то перед свадьбой, расстилают покрывало в тени дерева и наслаждаются природой и друг другом. Тэхён сидит между разведённых ног Чонгука, облокотившись на его грудь спиной, и говорит об искусстве и поэзии, а мужчина просто слушает любимый голос — потому что в академии не рассказывали о Данте и Петрарке, чьё мастерство так нравится Тэхёну. — Если бы ты знал, что тебе придётся через столько всего пройти, ты выбрал бы это снова? — спрашивает вдруг Тэхён, нарушая затянувшееся умиротворённое молчание. — Да, — не задумываясь отвечает Чонгук. — Потому что даже в самые тёмные времена мы были друг у друга, любовь моя, — заканчивает и целует любимого в висок. — Я никогда не просил у тебя прощения за то, что столько раз предал тебя. А стоило бы, — с болью говорит Тэхён. — Не стоило бы, — обрывает чужие виноватые бредни. — Тебе не за что извиняться. Ты прошёл через более тяжёлую пытку, чем я, и в этом нет твоей вины. — Да, но… — Никаких «но». Ни разу за эти шесть лет я не злился на тебя, и тебе не нужно, любовь моя, — притягивает ближе, обнимает сильнее и целует плечо. — Теперь мы счастливы, и это главное. Тэхён просто кивает, не спорит. К чему им ругаться о минувшем прошлом? Теперь у них есть настоящее и будущее. Столько прекрасных моментов, которые уже случились и ещё случатся. А прошлое пусть останется в прошлом.
