Лес после дождя

      Кацуки стоял босиком на холодном полу душевой и смотрел, как вода смывает с его кожи грязь и чужой тошнотворный запах. Он тёр шею мочалкой до красноты, до саднящей боли, но ему всё равно казалось, что эта вонь впиталась в поры, в кости, в саму его омежью суть, которую он так люто ненавидел.       Ненависть, старая, привычная, скручивающая внутренности раскалённой проволокой, снова поднималась из глубин. Он ненавидел свою физиологию. Вторую природу, делавшую его уязвимым. Запах карамели и пороха, который он не мог скрыть полностью, как бы ни старался. Проклятые течки, когда тело становилось предателем. Проклятые инстинкты, с которыми он воевал годами, доказывая всему миру и самому себе, что он не просто буква в документах. Он будущий герой номер один, взрывной, несокрушимый, не нуждающийся ни в чьей защите.       Два часа назад так и было.       Он шёл из магазина в общежитие привычной дорогой. Смеркалось, но он не боялся. С чего бы? Он Кацуки Бакуго, прошедший войну, победивший в схватке один на один против ВЗО. Он смотрел в лицо Шигараки и не отводил взгляда. Но тот мужчина... Он не был злодеем мирового масштаба. Он был просто охотником.       Большим. Взрослым. От него разило альфой. Грязным, агрессивным, собственническим. И он подкрался сзади. Бесшумно, точно хищник, умеющий гасить звук собственных шагов. Короткий резкий укол в шею. И сразу пришла пустота в ладонях. Нитроглицерин, всегда готовый вспыхнуть, исчез. Причуда рухнула в чёрную яму, оставив Кацуки беспомощным.       А потом был проулок. Холодная, грязная кирпичная стена здания. Нож у горла. Чужие ладони, жадные, липкие, задирающие одежду. И скользкий голос, мурлыкающий: "Динамит, а ты оказывается такая породистая омега, сколько же за тебя дадут... Или, может, оставить себе, а? Поставить метку, и станешь моей послушной сучкой"       Его передёрнуло. Желчь подкатила к горлу. Кацуки зажмурился, упёрся лбом в мокрую плитку, позволяя воде стекать по спине. Он помнил, как вспыхнула животная ярость, когда причуда на мгновение пробилась сквозь химический блок и выдала крохотный взрыв. Мужчина взвыл, схватившись за обожжённое лицо, и Кацуки рванулся. Бежал, не разбирая дороги, зажимая рукой располосованную ножом кожу над ключицей.       Он вырвался. Он выжил. Но внутри не было торжества. Только ужас. Липкий, холодный, от которого тряслись руки и не хватало воздуха.       Выключив воду, он натянул чистую свободную чёрную футболку и спортивные штаны. Каждое движение давалось с усилием, будто тело принадлежало не ему. Он вернулся в свою комнату, удивился ещё, что дверь открыта. И свет горел. Он замер на пороге.       Изуку сидел на полу у его кровати, скрестив ноги, и сосредоточенно разбирал пометки в своём вездесущем блокноте. Услышав шаги, он поднял голову, и его лицо мгновенно озарилось привычной тёплой улыбкой. Точно. Они ведь договаривались сегодня вместе позаниматься. — Каччан! Я думал, ты задержался. Я тут посмотрел задания по тактическому анализу, и...       Улыбка угасла, едва он встретился с Кацуки взглядом. — Что случилось? — Ничего, — Кацуки отвернулся, слишком быстро двинувшись к столу. — Что там с анализом?       Но голос прозвучал глухо, а движения были резкими, дёргаными, как у раненого зверя. Он делал вид, что роется в рюкзаке, хотя просто тянул время, прятал лицо, пытался собрать себя по кускам. Изуку молчал. Кацуки спиной чувствовал, как тот его разглядывает. Этот внимательный, чертовски наблюдательный идиот всегда видел слишком много.       Сзади послышался шелест одежды и тихие шаги. — Каччан, ты дрожишь.       Голос прозвучал намного ближе. Изуку коснулся его плеча. Кацуки резко обернулся, вскидывая руку в предупредительном жесте. — Не трожь!       Изуку остановился в шаге. Его глаза сузились, скользнули по шее, по плечам, по рукам. Кацуки видел, как взгляд цепляется за детали: ссадины на костяшках, красные пятна на горле от собственных ногтей, а главное — тонкая алая полоса на ключице, там, где кожу чиркнуло лезвие. И запах. Чужой запах, который Кацуки не сумел отмыть до конца. — Ты ранен, — сказал Изуку, и его голос странно изменился: ушла мягкость, прорезалась та глубокая, спокойная сталь, которая поднимала его в бой. — И запах не твой. Каччан... Что произошло?       Кацуки стиснул зубы. Альфа. Опять. Нет, не такой, как тот. Изуку пах иначе. Свежестью, дождём, лесом, чем-то чистым и успокаивающим. Деку никогда бы не сделал ничего подобного. Но его омежье нутро сейчас реагировало на любой запах альфы одинаково: паникой, отторжением, желанием сжаться в комок. — Отвали, — процедил он. — Это не твоё дело. — Ты мой друг, Каччан, — Изуку не двинулся с места. — Это моё дело. — Я сказал... — Кацуки.       Имя. Просто имя. Но произнесённое так, что все возражения застряли где-то в солнечном сплетении. Кацуки смотрел на него, на это упрямое лицо, на широкие плечи, на руки, которые ещё полгода назад были уничтожены и собраны вновь в битве с Шигараки.       Воздух стал густым. Запах леса усилился, обволакивая. Изуку выпускал феромоны не специально. Не для подавления. Для защиты. — Каччан, неужели ты думаешь, что я посчитаю тебя слабым, если ты откроешься передо мной?       Кацуки сжал кулаки так, что на ладонях наверняка останутся вмятины от ногтей. — Да, потому что так и есть — Нет, не так, Каччан. Ты самый сильный и смелый человек, которого я знаю. То, что ты откроешься передо мной, не сделает тебя слабым, наоборот...       Кацуки замотал головой. Сейчас слова Деку не успокаивали, а наоборот тянули тяжестью и виной из-за случившегося. Кацуки должен был быть лучше. Он должен был предвидеть. — Нет. Ты ничего не знаешь, Изуку, ты не понимаешь — Тогда объясни мне, Каччан. Я хочу понять, я хочу тебе помочь. Я не уйду, пока ты не расскажешь, — произнёс Изуку       Кацуки почувствовал как стремительно подступали слезы. Он зажмурил глаза, чтобы не расплакаться. Рассказать ему, поделиться своей болью. Они ведь через так многое прошли вместе, и Деку его никогда не осуждал.       Кацуки сдался.       Слова выходили рваными, будто их выбивали из него по одному. Он сел на край кровати, обхватив себя руками, сам того не замечая. Изуку опустился на пол напротив, не приближаясь, но всем своим существом показывая: он здесь, он слушает. — Какой-то урод, — начал Кацуки глухо. — Взрослый мужик, здоровый. Он шёл за мной от торгового центра. Я не заметил. Его причуда, наверное, гасит звуки. Он просто... оказался сзади и вкололи что-то. Хрень, блокирующая причуду.       Он сжал плечи сильнее, вспоминая ощущение пустоты в ладонях. — Приставил нож к горлу и затащил в проулок. Повалил на землю. Стал... раздевать. Лапал. Говорил, что поставит метку...       Голос надломился. Изуку сидел, замерев, как каменное изваяние. Только желваки ходили на скулах, и в глазах разгорался опасный зелёный огонь, отблеск Один За Всех, готового вырваться. — Причуда вернулась, — продолжил Кацуки почти шёпотом. — На секунду. Маленький взрыв. Обжёг ему лицо. Я смог оттолкнуть его и сбежал.       Он замолчал. Тишина в комнате была такой плотной, что её можно было резать ножом.       А потом накатило.       Всё то, что он сдерживал. Весь ужас. Чувство собственного бессилия. Липкие прикосновения, от которых кожа до сих пор горела. Кацуки начал дрожать. Не мелкой дрожью, а крупной, сотрясавшей до зубовного стука. — Чёрт, — выдохнул он, сгибаясь пополам и вцепляясь пальцами в волосы. — Чёрт, чёрт, чёрт... Я не мог ничего сделать, просто ничтожество. Я был просто... просто тряпкой... — Нет, — голос Изуку прозвучал над самым ухом. Кацуки не заметил, когда он успел приблизиться. Деку осторожно обнял его. Сейчас его запах, усилившийся в десятки раз, окутывал его, как плотный кокон. Лесной, свежий, с нотками хвои и грозового неба. Феромоны, но не хищные, а ограждающие. — Ты вырвался. Ты смог дать отпор. Ты справился, слышишь?       Кацуки хотел возразить. Хотел огрызнуться, что не нуждается в утешениях, что сам всё знает. Но язык не слушался. Запах делал что-то странное с его сознанием. Или, может, это было нечто большее, чем просто химическая реакция на феромоны. — Я останусь, — произнёс Изуку. Не спросил, а констатировал. — Ты не будешь один этой ночью.       Кацуки не ответил. Просто позволил себе выдохнуть.       Свет погасили. Комнату заполнила густая, но не давящая темнота, сквозь неплотно задёрнутые шторы просачивался лунный свет. Они лежали на одной кровати: Кацуки ближе к стене, Изуку с краю, глядя в потолок. Между ними оставалось небольшое пространство, двадцать-тридцать сантиметров, которые сейчас казались пропастью.       Кацуки лежал неподвижно и слушал чужое дыхание. Ровное, спокойное. И запах, который пропитывал подушку, простыню, сам воздух, и Кацуки чувствовал, как его собственное тело понемногу расслабляется. Инстинкты омеги шептали ему: здесь безопасно. Этот альфа защитит.       Обычно он ненавидел эту часть себя. Но сейчас у него не было сил бороться. Это было так глупо. Почему из всех людей на свете, его угораздило влюбиться именно в него? В человека, который, не раздумывая, жертвует собой ради других. Кацуки точно знал, что не был особенным в этом для него. Деку вел бы себя так с любым, кто в этом нуждался.       Сон пришёл мягко, как тёмная вода, смыкающаяся над головой.       Но кошмар не заставил себя ждать.       Тот же проулок. Но на этот раз вокруг было темнее и холоднее. Игла в шею, и причуда не вернулась. Нож не просто чиркнул, он вошёл глубже, вспарывая кожу и мышцы, заставляя захлебнуться собственной кровью. Чужие руки раздвигали бёдра, а голос настойчиво мурлыкал: "Теперь ты мой... Навсегда...."       Кацуки беззвучно закричал, вздрогнул всем телом и вынырнул из сна.       Постель вокруг была горячей и мятой. Сердце колотилось где-то в горле, дышать получалось только короткими рваными всхлипами. В темноте он не сразу понял, где находится. Пахло кем-то чужим. Нет, не чужим. Пахло лесом, дождём, безопасностью. Изуку. — Каччан? — сонный, но встревоженный голос.       Кацуки не ответил. Он не мог. Его тело двигалось само, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, который за последние часы получил слишком много власти. Он придвинулся ближе. Ещё ближе. Уткнулся лбом в чужое плечо, а когда нашёл удобное положение, прижался плотнее, носом к ключице, туда, где запах был самым чистым, самым концентрированным.       Изуку замер. Всего на мгновение. Затем его рука медленно, очень осторожно легла на спину Кацуки. Не притягивая. Не удерживая. Просто касаясь кончиками пальцев через футболку. — Всё хорошо, — прошептал он. — Ты в безопасности. Я здесь. Спи.       Кацуки не ответил. Он просто вдыхал этот запах, пока сердце не перестало биться о рёбра, пока дрожь не утихла, пока веки не отяжелели снова.

***

      Солнце пробивалось сквозь шторы, рисуя золотистые полосы на стене. Изуку проснулся первым. Обнаружил себя лежащим на боку, с рукой, обнимающей Кацуки за талию, и с ногами, причудливо переплетёнными с чужими. Кацуки уткнулся лицом в изгиб его шеи, дышал глубоко и размеренно, и во сне выглядел не таким измученным, как вчера.       Изуку лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Он понимал, что это хрупкое, как первый иней, доверие. Что если сейчас сделать резкое движение, оно рассыплется в труху. Он просто смотрел на светлые ресницы, на тёмные круги под глазами, на бледную шею, где всё ещё виднелись следы, и чувствовал, как внутри разрастается смесь из гнева, нежности и какой-то давно знакомой, но до сих пор не названной эмоции.       Кацуки зашевелился. Вздох стал глубже. Затем веки дрогнули, и на Изуку уставились два настороженных алых глаза.       Пауза длилась одно бесконечное мгновение. Затем Кацуки дёрнулся. Резко отодвинулся, выскальзывая из объятий, сел на кровати, отворачиваясь к окну. — Который час? — спросил он хрипло, неестественно деловым тоном. — Семь, — Изуку тоже сел, растирая затёкшее плечо. — Может, минут пятнадцать восьмого. — Хорошо. Позавтракаем и разойдёмся. У меня планы. — Каччан... — Я в норме. — Врёшь.       Кацуки стиснул простыню. В комнате повисла тишина, уже не уютная, а напряжённая, звенящая. Изуку смотрел на его напряжённую спину, на плечи, которые, несмотря на всю показную браваду, всё ещё были приподняты в защитном жесте. — Ты не обязан говорить, — начал Изуку осторожно, — но если захочешь... я слушаю. — Не о чем говорить. — Мне кажется, есть.       Изуку наблюдал сегодня за тем, как Кацуки сначала прижимался во сне, как его дыхание было ровным впервые за ночь, как его инстинкты, те самые, которые он так презирал, приняли его, Изуку, как безопасную гавань. Он думал о том, что видел раньше: Кацуки никогда не позволял себе такую близость. Ни с кем. А с ним позволил. И не только в эту ночь. За последние полгода они сильно сблизились. Он приходил к нему после тяжёлых боёв. Он сидел рядом, когда было плохо. Он всегда держался чуть ближе, чем требовала обычная дружба. — Ты ведь ненавидишь себя за то, что ты омега. Не за то, что тот урод напал. А именно за то, кто ты есть.       Кацуки не ответил. — Ты всю жизнь воюешь с собой, — продолжил Изуку тихо. — Но я видел тебя вчера. Я видел тебя ночью. Ты тянулся ко мне. Ко мне, Каччан. Ты не пошёл к Киришиме, не позвонил родителям. Ты остался со мной. Ты позволил мне остаться. И я думаю... я думаю, что это не просто потому, что я подвернулся под руку.       Кацуки напрягся. Изуку видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих простыню. — Ты омега, — сказал Изуку, и это прозвучало не как приговор, не как диагноз, а просто как констатация. — И ты доверяешь конкретному альфе. Мне. И я помню, как пахнут омеги, когда они просто дружат с альфами, и как, когда... — Заткнись, — голос Кацуки был тихим, но в нём звенела угроза. — Каччан, я просто хочу понять. Я не осуждаю, я не... — Ты ничего не понимаешь! — Кацуки резко повернулся. Глаза горели, но в них был не гнев, практически панический страх. — Ты думаешь, я не знаю? Мои чёртовы феромоны меня выдают, да? Этот тупой омежий организм решил, что ты подходящий альфа, и реагирует как ему вздумается! Но это ничего не значит! Это просто химия, просто инстинкты, я не... — Кацуки.       Изуку подался вперёд, приблизился достаточно, чтобы их колени почти соприкоснулись на скомканной простыне. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Кацуки стиснул зубы, но поднял взгляд, полный отчаянной, затравленной решимости. — Я для тебя больше, чем друг?       Вопрос повис в воздухе, как натянутая струна. Изуку не давил феромонами, не пытался воздействовать. Он просто ждал.       Кацуки силой заставил себя остаться на месте. Он чувствовал, будто его поймали с поличным. Он не мог поверить, что так просто смог снова разрушить их дружбу, выстроенную заново с таким трудом. — Что ты хочешь услышать? — выдавил он из себя. — Я хочу услышать правду, Каччан.       Кацуки молчал. Молчал мучительно долго. Изуку уже все понял, бежать было некуда и больше незачем. — Да, — выдохнул он. Слово было сухим, безжизненным. — Да, чёрт тебя дери. Доволен?       Кацуки смотрел на его замешательство и читал как открытую книгу. Молчание Изуку было хуже любого отказа. Оно означало, что Изуку не ждал. Не хотел. Не готов.       Что-то внутри Кацуки схлопнулось. — Забудь, — он произнёс это отрывисто, словно отдавая приказ. — Считай, что ничего не было. Я просто... я не соображал вчера. Шок. Адреналин. Вот и всё. — Каччан, подожди... — Нет! — он поднял руку, отгораживаясь. — Просто забудь этот разговор. Мы друзья, соперники, одноклассники — выбирай любое. Вот на этом и остановимся. — Но я не хочу забывать. Кацуки замер. — Что?       Изуку потёр переносицу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Он чувствовал, как внутри всё перемешивается: изумление, растерянность, какой-то тревожный трепет. Он знал, что Кацуки ему небезразличен. Он знал, что их отношения особенные, не похожие ни на что в его жизни. Но он не думал. Не предполагал. Не позволял себе до этого дня. Он не знал, что сказать правильно. Но он точно знал, что позволить Кацуки сейчас закрыться, уйти в себя, значит потерять что-то невероятно важное. — Я не хочу притворяться, что не слышал этого, — сказал Изуку. — Ты мой дорогой друг, Каччан. Ты важен для меня. И твои чувства тоже важны. Я не могу просто взять и забыть их, будто это какая-то ерунда.       Друг.       Друг, блять. — А мне не нужно, чтобы ты о них помнил! — Кацуки вскочил с кровати. — Мне не нужна твоя чёртова вежливость! Твоё «я хочу понять»! Ты думаешь, для меня это новость, что ты «хочешь понять»? Ты всегда всех хочешь понять! Ты герой, спасатель, чёртов символ мира! Но я не хочу, чтобы меня понимали из жалости и долга! — При чём тут жалость? — Изуку тоже встал. — А при том, что если бы ты чувствовал то же самое, ты бы не сидел сейчас с видом, будто тебя ударили пыльным мешком по голове!       Вот оно. Сказано вслух.       Кацуки тяжело дышал, сжимая кулаки. Из ладоней не вылетело ни искры. Причуда всё ещё была нестабильна, или, может, это страх глушил её. Изуку смотрел на него, и в зелёных глазах читалась буря эмоций: растерянность, боль, чувство вины за то, что не оправдал ожиданий, о которых даже не подозревал. — Ты прав, — произнёс Изуку наконец. — Я не знаю, что чувствую. Я не ожидал этого. Мне нужно время, чтобы осмыслить. Но я никогда, никогда не стал бы относиться к тебе из жалости. Ты слишком много для меня значишь, чтобы я... — Хватит. — Голос Кацуки потух. Ему было невыносимо это слушать. Он таки знал, что этим все закончится. — Просто... хватит, ладно? Уходи. Оставь меня одного.       Изуку медлил. Он хотел что-то добавить, но видел, что Кацуки сейчас не в состоянии слушать. Его запах, обычно сладковатый, стал горьким, как полынь. — Я понял. Я уйду, — сказал Изуку, делая шаг назад. — Но если я понадоблюсь, в любом смысле, ты знаешь, где меня найти. В любое время.       Кацуки не ответил. Он стоял, отвернувшись к окну, и ждал, пока дверь за Изуку закроется.       Когда щелчок замка отозвался эхом в пустой комнате, он опустился на пол, обхватил голову руками и замер так. Ему нужна была передышка от всего этого.       Через час он позвонил старухе. На выходные он уедет к родителям. Отсидится. Придёт в себя. И вернётся в академию тем же Кацуки Бакуго, каким был всегда. Несгибаемым, взрывным, ни в ком не нуждающимся.       По крайней мере, он в это верил.

***

      Родители, как ни странно, почти не задавали вопросов. Мицуки, едва взглянув на сына, нахмурилась, но вместо привычной грубости просто налила ему чай и приготовила его любимое острое карри. Масару тихо похлопал по плечу и ушёл разбирать бумаги. Кацуки был благодарен. Он проспал почти все субботние сутки, а в воскресенье утром просто сидел на веранде, глядя в сад, и пытался ни о чём не думать.       Не получалось.       Мысли всё равно возвращались к зелёным глазам, к тёплому запаху, к тому, как глупо и непоправимо он всё испортил. Он сам разрушил всё, что между ними было. Дружбу, соперничество, то хрупкое взаимопонимание, которое они строили после войны. Теперь Изуку будет смотреть на него иначе. Будет жалеть. Будет помнить, что его друг слабый, нуждающийся омега, который не смог справиться с собственными инстинктами.       Вечером в воскресенье он попрощался с родителями и отправился в обратную дорогу.       До общежития Юэй оставалось два квартала, когда он понял, что с ним что-то не так.       Воздух был тяжёлым, влажным. Кацуки дышал глубоко, но кислород будто не доходил до лёгких. Ноги стали ватными, а перед глазами поплыли чёрные точки, сначала маленькие, потом они начали сливаться, пожирая поле зрения. Он попытался опереться о стену, но пальцы соскользнули.       Чёрт... опять...       Он попытался активировать причуду, но ладони остались холодными. Мышцы не слушались. Газ? Колени подогнулись, и мир закружился, как сломанная карусель.       Последним ощущением были чужие руки, которые подхватили его сзади, у самого асфальта. И запах. Холодный, как сталь. Смутно знакомый. — Ну вот ты и попался, — произнёс бархатный голос у самого уха. — А я ведь говорил, что поймаю тебя, Динамит.       Темнота поглотила всё.