Лес после дождя

      Сознание возвращалось рывками, словно его вытаскивали из густого чёрного киселя.       Кацуки попытался вдохнуть и не смог. Что-то перекрывало нос. Пальцы. Чьи-то пухлые пальцы сжимали ноздри, лишая воздуха, и паника рванулась изнутри раньше, чем он успел понять, где находится. Он распахнул глаза.       Прямо перед ним было чужое лицо. Мужчина, тот самый, из проулка, с красным пятном ожога на скуле, которое оставил его взрыв, наклонился и накрыл его рот своим.       Это был не поцелуй. Это было вторжение. Глубокое, влажное, отвратительное. Язык толкался в горло, и Кацуки захлебнулся от омерзения. Тело среагировало быстрее разума: он сжал зубы изо всех сил. Хрустнуло, мужчина взвыл, отдёрнулся, из разорванного языка хлынула кровь. — Ах ты сука! — взревел похититель, занося руку.       Удар пришёлся в скулу. Голова Кацуки дёрнулась в сторону, в ухе зазвенело. Он попытался вскинуть ладони, чтобы взорвать урода к чертям собачьим, но запястья не разъединились. Металлические браслеты намертво сковали руки за спиной. Он дёрнулся. Ещё раз. Бесполезно. И причуда... Причуда не отзывалась. Пустота. Ни единой искры. — Зараза с зубками, — процедил мужчина, прижимая ко рту платок. Сквозь алые разводы он ухмыльнулся. — Ничего, это ненадолго.       Кацуки заозирался, пытаясь оценить обстановку. Незнакомая комната, скорее подвал. Серые бетонные стены, тусклая лампа под потолком, никаких окон. Кровать под ним продавленная, пахнущая плесенью, врезалась пружинами в голое тело. В углу стояли ещё двое. Один тощий, с нервным лицом и бегающими глазками. Второй — громила с бычьей шеей, скрестивший руки на груди. Все смотрели на него, и в их взглядах было то, от чего у Кацуки скрутило желудок. Голод. Собственничество. Предвкушение. — Очнулась наша геройская сучка, — протянул тощий, разглядывая его. — А горячая. Глянь, как глазищами сверкает. — Я говорил, — мужчина с прокушенным языком сплюнул кровь на пол. — Породистая. Я таких за версту чую. Элитный омега, молодой, неосвоенный. За него знаешь сколько отвалят?       Кацуки стиснул зубы. Ярость, привычная, горячая, дающая силы, боролась со страхом, который ледяной рукой сжимал горло. Он сел на кровати, насколько позволяли скованные руки, и вскинул голову. — Сдохнуть захотелось!? Я без проблем обеспечу! — произнёс он низко, с угрозой.       Мужчины переглянулись. И рассмеялись. — Ну-ну... Тебе придется попотеть, малыш, чтобы уйти отсюда. Ты понимаешь ситуацию, в которой оказался?       Кацуки понимал. От этого было ещё хуже. — Опять свою херову микстурку использовали? В прошлый раз она и пяти минут не продержалась, когда причуда вернулась. — О, не беспокойся, - мужчина усмехнулся, - в этот раз кое-что посильнее, да и запасов у нас предостаточно. Так что ты наш на всю ближайшую неделю       Ужас сковал его тело лучше всяких ограничений. Он боялся этих людей. Такого страха у него не вызывал ни Шигараки, ни даже ВЗО.       У него остался последний рычаг давления. — Я несовершеннолетний! К тому же герой! Вас всех посадят, при чем надолго! Уверены, что вам так это нужно?! — Ой, да брось, — скривился громила. — Как будто твой возраст кого-то волнует. Через пару месяцев тебе будет восемнадцать. Или нет? Какая разница. Документы всё равно подделаем.       Тощий отвлёкся на телефон и его лицо стало серьёзным. — Ладно, хватит болтать. Надо готовить его для продажи       Кацуки уставился на него, чувствуя как кровь отливает от конечностей. — Что..? — Что слышал, малыш, — усмехнулся первый, — Ты до сих пор не понял, да? Ты товар.       На мгновение комната поплыла перед глазами. Он слышал о подобном. О подпольных аукционах. Омеги, которых похищали и продавали тем, кто мог заплатить. Но одно дело слышать абстрактные ужасы, и совсем другое оказаться в их эпицентре. — Вы ебнулись! Я, блять, герой войны! Какого хуя!? — Мы знаем кто ты. Ты Кацуки Бакуго, он же Динамит. Омега-вундеркинд с взрывной причудой, прошедший войну. Ты же у нас звезда, да? В новостях мелькал. — У нас уже есть список клиентов. Богатые альфы и беты, которые заплатят за ночь с юным героем. Они такие вещи любят, знаешь ли. Власть. Унижение. Сломать того, кого не смогла сломать сама война. — Вы не посмеете, — прошептал Кацуки, и голос его предательски дрогнул. — Ещё как посмеем.       Кацуки трясло. Он не мог в это поверить. Не хотел. На войне он мог сражаеться, там у него была сила, причуда, команда. А здесь... Здесь он был голым, беззащитным, ничего не стоящим. Вещью. — Если вы всерьёз считаете, что можете сломать меня, то вы глубоко заблуждаетесь       Мужчина засмеялся, сжав челюсть Кацуки так сильно, что наверняка останутся синяки. Тощий ухмыльнулся и наклонился к его уху: — Ох, малыш... Ты даже не представляешь как сильно ошибаешься ты. К вечеру будешь скулить, как самая послушная сучка.       Кацуки чувствовал боль, но упрямо смотрел мучителям в глаза, оскалившись. — Не волнуйтесь, ублюдки, для вас у меня все ещё есть зубы. — Чёрт, а ведь у нас будут проблемы, если он кого-нибудь цапнет, — громила отошёл к старому комоду и вытащил красный шарик на ремнях, — Просто заткнем его.       Втроём они смогли полностью обездвижить парня и закрепить кляп.       Кацуки злобно пыхтел, лишаясь своего последнего оружия. Он склонил голову, сжимая и разжимая кулаки за спиной, питая слабую надежду, что причуда все же откликнется. Но все было бесполезно.       Мужчина с довольным видом потер ладони, наблюдая за отчаянными попытками Кацуки освободиться. — Скулишь? Ну-ну... — Он наклонился ближе, вдыхая горьковатый запах страха омеги. — Давай же, покажи нам свою злость... Нам это нравится.       Тощий окинул Кацуки оценивающим взглядом: — Растяните его хоть. Не похоже, что у паренька был опыт. Небось тугой, пиздец. Если эти богачи за свои деньги даже трахнуть его нормально не смогут, трахать будут уже нас.       Как бы Кацуки ни брыкался, все было бестолку. Ему уже было не вырваться. Его положили животом на кровать, прикрепив руки у изголовья. "Укушенный" медленно наклонился, положив ладонь ему на спину: — Расслабься, котик. Не сопротивляйся.       Мужчина успокаивающе погладил его по спине, второй тем временем пристегивал его ноги к ножкам кровати. Он хмыкнул, посмеиваясь над беспомощностью новой игрушки. — Еще кое что, чуть не забыли. Нужно ошейник надеть, чтобы метку не поставили. Помеченные омеги хуже ценятся. Да и потом, нашему котёнку ошейник очень пойдёт, - слащаво проговорил он, сцепляя кожаный ремень на горле Кацуки. Гораздо туже, чем следовало.       Кацуки хотелось провалиться сквозь землю. Так униженно он ещё себя никогда не чувствовал. Перетерпеть. Ему просто нужно перетерпеть, а как только освободится, он живого места на них не оставит.       Громила с довольным видом затянул ошейник ещё сильнее, наслаждаясь тем, как омега хрипит от нехватки воздуха.       Чужие большие руки легли на его бедра. — Готовься. Сейчас будет больно, но ты же понимаешь? Чем сильнее будешь кричать... тем больше это нас возбуждает.       Кацуки бы хотел сейчас просто отключиться, чтобы не испытывать всего того, что ему готовила судьба. В таком положении он даже пошевелиться не мог. — Глубокий вдох, котик. Глубокий вдох.       Кацуки понимал, что над ним просто издеваются. Даже если бы он решил их послушаться, он просто не мог вдохнуть достаточно глубоко, из-за туго сжимающего шею ошейника и кляпа, затыкающего рот. Тут всем было глубоко плевать на его чувства и спокойствие.       Когда внутрь стали проникать толстые влажные пальцы, Кацуки протестующе замычал, пытаясь отстраниться. — Тих-тих... Не спорь, котик, — хмыкнул укушенный, погладив Кацуки по бедру свободной рукой.       Слова тощего прозвучали как издевательство: — Раз так туго, придется пальчиков добавить, что ж поделать...       Кацуки захрипел, впиваясь ногтями в собственные ладони. Больно. Слишком больно. Из глаз брызнули непрошенные слезы. Черт.       Кацуки зажмурился, пытаясь уйти как можно глубже в себя. Представить. Он попытался представить, что находится сейчас в своей комнате, что позади него сейчас Изуку и это он растягивает его, бормоча на ухо какую-нибудь успокаивающую ерунду о любви. Целует и гладит, обещает позаботиться. А Кацуки верит. Слезы хлынули с новой силой, но у него получилось хоть немного расслабиться.       Мужчина заметил, как тело Кацуки слегка поддалось, и ухмыльнулся. — О? Расслабился? — Он грубо ввёл ещё один палец, растягивая омегу сильнее.       Тощий склонился к самому уху: — Не надо думать о нём... Теперь ты наш. И скоро ты сам будешь просить об этом...       Кацуки зажмурился сильнее, стараясь сбежать от чудовищной реальности. Мысли об Изуку сами привели к тому, что в воспоминаниях всплыл их последний разговор. Изуку отверг его. Он обещал защищать и оберегать, но он не любил его. Внутри все сжалось от разъедающей тоски, которая не могла сравниться с физической болью от тугого растяжения внутренностей. Да что же это? Неужели он и правда был настолько отвратительным человеком, чтобы заслужить все это?       Кацуки неконтролируемо задрожал. Он уже не пытался извиваться или уходить от прикосновений. Это все равно было бесполезно.       Укушенный перехватил ошейник сзади. — Эй... Взгляни на меня, малыш.       С таким натяжением на шее он совсем не мог дышать, потому пришлось повиноваться, поднимая поплывший взгляд на похитителя — Посмотри-ка на себя... Совершенство... Не знаю, как такие как ты вообще существуют на нашей планете, — Он провёл кончиком пальца по щеке омеги, смахивая слезу.       Кацуки дернулся, утыкаясь обратно в подушку. Все это было невыносимо. Он ненавидел каждого в этой комнате, но больше всего себя.       Мужчина грубо схватил его за волосы и резко потянул голову вверх. — Нет-нет-нет... Тебе нельзя прятать своё лицо. Нам нужно видеть тебя. Не пытайся брыкаться, милый. Это может сильно усугубить твоё наказание. Ты слишком хорош, чтобы прятать свою красоту... Ты хочешь быть хорошим котиком, верно? Ответа не последовало. Он склонился к его уху, проводя носом по теплой коже. — Скажи... Ты хочешь быть хорошим, котик? — он снова грубо потянул его голову назад, заставляя Кацуки задохнуться. Кляп все равно не позволял ему нормально говорить, но раз им так нужен был ответ, Кацуки промычал вполне понятную по интонации фразу: "Пошёл нахуй". Мужчины засмеялись, глаза сверкнули диким весельем. — О-о-о, какой ты колючий! Его с силой шлепнули по бедру, оставляя красный след. Через несколько минут пальцы покинули его тело, и Кацуки выдохнул с облегчением. — Лады, кто первый? — А что, если мы разделимся? Я возьму голову, а ты зад. Мне хочется посмотреть на реакцию нашего котика, когда он будет нас принимать по очереди. Какое у него будет лицо, когда мы его полностью заполним с обоих концов?       Его снова переместили, сцепляя конечности между собой.       Кацуки испепеляюще смотрел на громилу перед собой, одним взглядом обещая быстро и очень болезненно отгрызть ему член, если тот попытается запихнуть его ему в рот.       Его грубо схватили за подбородок. — Пацан, давай на чистоту, твоя известность, как бы ты не хотел, играет далеко не в твою пользу. Изуку Мидория - твой близкий друг, верно? Хотя, учитывая, что он альфа, возможно, вы даже встречаетесь... Но не суть. Как думаешь, что будет, если... Ну, не знаю... Пристрелить его? Тебе это понравится? — Он провел большим пальцем по губам Кацуки, — У нас достаточно возможностей сделать это тихо и незаметно.       Кацуки широко распахнул глаза.       Нет.       Нет, нет, нет, нет, нет. Только не Изуку. Они не могли так просто угрожать ему этим.       Мужчина ухмыльнулся, заметив испуг в глазах Кацуки.       Попался. — Отлично. Теперь ты будешь делать все, что мы говорим. Иначе твой маленький дружок пострадает...       У него не было выбора.       Когда они вышли из комнаты спустя 2 часа, чтобы встретить первых клиентов, Кацуки остался один. Связанный, с вибрирующей игрушкой в заднице, в холоде бетонных стен. Воздух застревал в горле, сердце колотилось где-то у самого кадыка. Хотелось блевать.       Он подумал об Изуку. Зелёные глаза, тёплая улыбка. Запах леса после дождя. «Ты знаешь, где меня найти. В любое время». — Найди меня, — прошептал Кацуки в пустоту. — Пожалуйста, найди.       Он понимал, что шансов почти нет.

***

      Прошло пять дней. Или шесть? Кацуки потерял счёт времени. Свет в подвале не выключался, часов не было, еду приносили когда попало, да и такую, от которой мутило. Его не били почти, но то, что делали, было страшнее побоев.       Каждое утро начиналось с укола. Подавитель причуд, видимо, меняли, не давая организму адаптироваться. Кацуки чувствовал, как нитроглицерин в его ладонях спит мёртвым сном. Это было всё равно что лишиться части тела.       Потом противозачаточные таблетки. А следом возбудители. Это было самым унизительным. Тело предавало его снова и снова. Жар внутри, нарастающий независимо от воли. И это липкое, скользкое ощущение собственной бесконтрольности. — Ты только попробуй, — прошептал Кацуки тихо после первой порции уколов. — Ещё раз попробуй, и я вырву тебе глотку зубами, понял?       Похитители лишь ухмылялись, пропуская слова мимо у шей.       Постоянно приходили клиенты, разные, но одинаково омерзительные. С ними Кацуки не разговаривал. Терпел. Стискивал зубы, уходил вглубь себя и ждал, когда всё закончится. Он научился этому быстро, отделять разум от тела, наблюдать за происходящим будто со стороны. В эти моменты он думал об Изуку. О героях. О причудах. Обо всём, что напоминало ему, кто он есть на самом деле. — Неделя, — сказал тощий в очередной раз. — Всего неделя, и свободен. Держись, герой.       Кацуки держался. Каждый раз, оставаясь один, он представлял, как вернётся в UA. Как встретит Изуку, с этим его запахом, тёплым и безопасным, и кошмар закончится.       Кошмар не закончился.       Дверь открылась, и похитители вошли втроём. Кацуки, лежавший на кровати в полубреду от нескончаемой химии, но даже так прикованный цепью к изголовью кровати, с трудом сфокусировал взгляд. — Поздравляю, — объявил тощий. — Ты у нас звезда. Один из клиентов захотел тебя выкупить. Полностью.       Кацуки моргнул. Смысл слов доходил медленно, как сквозь вату. — Выкупить... — прошептал он. — То есть... я уйду? — Уйдёшь, — кивнул тощий. В его глазах плясали бесенята. — К новому хозяину. — Вы говорили, через неделю меня отпустят... — Кацуки с трудом поднял голову. — Вы говорили... — Мы много чего говорили, — прервал его громила. — Ты что, правда поверил? Думал, мы тебя, такого ценного, просто так выпустим? Наивный.       Кацуки смотрел на них, и мир рушился. Тонкая соломинка, за которую он цеплялся эти дни, ломалась с тихим хрустом. Всё было ложью. Они никогда не собирались его отпускать. — Вы не посмеете, — повторил он, и сам услышал, как жалко это прозвучало. — Ещё как посмеем. Ты теперь его собственность. Пожизненно.       Мужчина, с которого все началось, который зажал его когда-то в переулке, шагнул ближе и кинул на кровать новую одежду, чистую, опрятную, даже элегантную. — Приведи себя в порядок. И позвони родителям. — Что? — Родителям, — терпеливо повторил тощий. — Скажешь, что с тобой всё хорошо. Что ты решил уехать из страны. Найти себя, понял? Что отключаешь телефон на неопределённый срок. — С какой стати я... — А с такой, — громила наклонился так близко, что Кацуки почувствовал его кислое дыхание. — Что если ты не сделаешь это по-хорошему, мы навестим их лично. И твоего драгоценного Деку. И поверь, для них это будет... больно. Очень больно.       Кацуки похолодел. Не от угрозы в свой адрес, на это ему было плевать на себя. Но мать. Отец. Изуку. — Ты же не хочешь, чтобы они пострадали из-за твоего упрямства? — мурлыкал тощий. — А, герой?       И в этот момент Кацуки сломался. Не внешне, он не заплакал, не закричал. Но глубоко внутри, в той части души, которая всё ещё верила в победу, что-то надломилось. Они нашли его единственную слабость.       Он больше не сказал ни слова.       Ему вручили телефон. Его собственный, отобранный ещё в первый день. Механически он набрал номер. Голос матери в трубке был встревоженный, но счастливый, что он позвонил. — Кацуки? Где ты? Мы волновались! — Всё в порядке, старуха, — его голос звучал ровно. Удивительно ровно для того, кто умирал внутри. — Я просто решил... уехать. В другую страну. — Что? Куда? Зачем? — Найти себя. Отключаю телефон. Не ищите. — Кацуки, что за бред?! Ты..! — Пока.       Он нажал отбой. Протянул телефон обратно. Тощий одобрительно кивнул. — Вот и умница.       В этот миг Кацуки понял, что больше никогда не сможет смотреть себе в глаза.

***

      Его мыли, как вещь. Одевали, как куклу. Новый костюм сидел отлично, явно дорогой. От прежнего героя осталась только оболочка.       Новый хозяин ждал его в особняке за городом. Машина везла их через лес по частной дороге, и за всё время пути Кацуки не проронил ни звука. Он просто смотрел в окно на мелькающие деревья и думал, что это, наверное, конец. Ублюдки даже сейчас держали его на цепи, прикрепленной к ошейнику. Он бы не смог обезвредить их троих.       Дом оказался огромным — традиционное японское поместье, смешанное с современной архитектурой. Сад камней, бамбук, рукотворный ручей. Охрана по всему периметру. Идеальная картинка. Идеальная клетка.       В гостиной его встретил мужчина. Лет тридцати пяти, высокий, с тонкими, аристократичными чертами лица и холодными серыми глазами, которые напоминали лезвие скальпеля. Пепельные волосы, идеально сидящий костюм, дорогой парфюм. Он не выглядел как злодей. Он выглядел как человек, который никогда не слышал слова «нет». — Кацуки Бакуго, — произнёс он, растягивая имя с явным удовольствием. — Наконец-то мы встретились. Я следил за твоей карьерой с самого спортивного фестиваля. Потрясающий потенциал. Потрясающая причуда.       Кацуки молчал. — Меня зовут Немуро Шедо, — продолжил мужчина, делая шаг навстречу. — Ты можешь называть меня просто господин. Думаю, со временем привыкнешь.       Он обошёл Кацуки по кругу, разглядывая, точно породистого скакуна на аукционе. Кацуки стоял, не шевелясь, глядя прямо перед собой.       Он грубо потянул Кацуки за цепь на ошейнике, заставляя его поступиться, и притянул к себе. — Ты довольно маленький... Это хорошо. Это полезно. Я знаю, как милы будут твои щенята       Он перевёл взгляд на похитителей и лучезарно улыбнулся: — Господа, деньги уже на вашем счету, так что можете быть свободны.       Кацуки дернулся, когда те стали уходить. Больше инстинктивно, чем осознанно. Они не могли его оставить. Это значило, что пути назад больше не было.       Дверь закрылась.       В нос ударял тяжелый запах земли, черного перца и дорогого парфюма.       Кацуки попытался отстраниться, и альфа грубо дёрнул его на себя, удерживая поперёк талии. Он сжал пальцы слишком сильно, оставляя синяки на коже. — Нет, нет... Ты должен быть послушным, милый. Я потратил на тебя слишком много, чтобы позволить тебе быть капризным.       Шедо хмыкнул и на этот раз сам отстранился, отступая на несколько шагов к журнальному столику. — Присаживайся, — он указал на ближайший диван, не оборачиваясь.       Кацуки не сдвинулся с места. Взглядом он сканировала помещение, пытаясь найти доступные пути отхода.       Мужчина взял в руки серебристую коробку и обернулся. В глазах заиграл азарт. С этим омегой ему явно будет интересно. — У меня есть для тебя небольшой подарок, — он снял крышку, и внутри на синей бархатной подложке лежал металлический ошейник. Совершенно гладкий снаружи, с острыми шипами внутри.       Кацуки сглотнул.       Шедо улыбнулся, заметив реакцию, и с любованием достал предмет. Заменив старый кожаный ошейник на новый, он оглядел свою работу.       Кацуки коснулся пальцами холодного металла, при лёгком давлении шипы врезались в кожу. — Считай, практически обручальное кольцо, — проворковал Шедо с лёгкой улыбкой.       Тень этого человека жила, кажется, собственной жизнью. Его причуда, очевидно. Она сама скользнула на кофейный столик, а затем приняла вертикальное положение, протягивая хозяину небольшое устройство, похожее на пульт управления. — А ещё он очень многофункциональный. Делал на заказ специально для тебя. Здесь и устройство слежения, и открытие по отпечатку пальца, и даже...       Он нажал на одну из кнопок.       На секунду Кацуки парализовало, а потом прошило острой болью все тело. Из горла вырвался рваный крик. Он схватился за ошейник, падая на колени. Не получалось сделать и вздоха. Электрошокер. — Способ для обеспечения твоего полного подчинения, — он отключил его, смотря на парня свысока. — Будешь хорошо себя вести, я подумаю над тем, что бы снизить количество вольт.       Кацуки так и остался на полу. Конечности непроизвольно дёргались. Он не мог заставить мышцы напрячься, чтобы встать. — Вижу, ты не в восторге. Это ожидаемо. Но, — он поднял руку, разглядывая собственные пальцы, — твоё согласие для меня необязательно. Твоё тело принадлежит мне. Я купил тебя. И я получу то, за что заплатил. — Ты псих, — произнёс Кацуки, и голос его прозвучал безжизненно.       Шедо поднял бровь. — О, наконец-то голос. Хорошо. Будешь дерзить, будет больно. Будешь слушаться, и я буду щедр. Всё просто.       Он подошёл ближе, наклонившись. Холодные пальцы взяли Кацуки за подбородок, заставляя поднять голову, встретиться взглядом с этими серыми, ничего не выражающими глазами. — Я знаю о тебе всё, Кацуки. О твоей причуде. О твоих родителях. И об Изуку Мидории, о вашей так называемой дружбе. Если ты хоть на секунду подумаешь о побеге, если вздумаешь сопротивляться, если сделаешь что-нибудь, что мне не понравится, — он замолчал, давая словам осесть, — я убью их. Медленно. По очереди. А Деку — особенно медленно. У меня есть связи, деньги, люди. Мне ничего не стоит дотянуться до какого-то школьника. Ты меня понял?       Кацуки молчал. Но последний, крохотный огонёк, который горел даже после всего пережитого, погас.       Шедо улыбнулся. Спокойно, по-доброму, как улыбаются детям, которые наконец-то поняли правила игры. — Вот и славно. Добро пожаловать домой. Думаю, нас ждёт прекрасная семейная жизнь, дорогой.       Кацуки стоял на коленях посреди безупречной комнаты, в безупречной одежде, перед улыбающимся чудовищем, и внутри него не было ни страха, ни гнева, ни надежды. Только пустота. Огромная, бескрайняя, звенящая пустота.       Он думал об Изуку. Он думал о том, что тот, конечно, придёт. Изуку не мог иначе.       Но теперь Кацуки сам сделает всё, чтобы он не нашёл. Потому что если он найдёт, если придёт за ним в этот ад, то Шедо убьёт его. А этого Кацуки не пережил бы.       Лучше сгнить здесь. Лучше стать вещью. Лучше умереть.       Он склонил голову не в знак покорности, а потому что больше не было сил держать её прямо.       Шедо расценил это по-своему и остался доволен.       Что-то в Кацуки уже сломалось. Безвозвратно.