Лес после дождя

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене.

И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине.

Мне хочется плакать от боли или забыться во сне.

Где твои крылья, которые так нравились мне?

      Изуку проснулся в то утро с неприятным, липким чувством, которое он не мог ни объяснить, ни прогнать.       Он лежал в своей комнате в общежитии UA и смотрел в потолок. Все выходные он провел в попытке собрать воедино события пятницы. Каччан. Их разговор. Его признание. То, как Изуку замешкался, не нашёл слов, упустил момент. То, как Кацуки выставил его за дверь, сломленный, но всё ещё гордый, всё ещё пытающийся держать лицо.       В груди саднило.       Он думал об этом три ночи, ворочаясь без сна. О том, как Кацуки Бакуго, взрывной, неукротимый, гордый до безумия, прижимался к нему во сне. Тянулся за запахом. Искал защиты. Он, который никогда и никого не просил о помощи.       «Я для тебя больше, чем друг?»       «Да. Да, чёрт тебя дери»             Изуку прикрыл глаза. Он всё ещё не знал, что с этим делать. Не знал, что он сам чувствует. Всё было слишком новым, слишком неожиданным. Но он точно знал одно: он не имел права просто замереть и промолчать. Надо было что-то сказать. Хоть что-нибудь. А он стоял, как истукан, пока Кацуки не выставил его вон. — Я поговорю с ним сегодня, — решил Изуку, вставая с кровати. — Объясню. Мы во всём разберёмся.       Он не подозревал, что разбираться будет не с чем.       Кацуки не пришёл на занятия в понедельник. Не отвечал на сообщения. К полудню Изуку начал нервничать, к вечеру откровенно паниковать. Киришима не видел его с пятницы. Мина тоже. В общежитии комната Кацуки оказалась пуста, вещи на месте, окно закрыто. Как будто он вышел на минуту и не вернулся.       Он уже бежал к телефону набирать номер Мицуки Бакуго. — Кацуки? — голос женщины в трубке звучал удивлённо. — Он же вчера уехал обратно в UA. Вечерним поездом. А что? Что-то случилось?       Вечерним поездом.       Кацуки уехал от родителей и не доехал до общежития.       Изуку почувствовал, как земля уходит из-под ног.

***

      Они искали его всей UA, всей геройской сетью. Изуку подключил все связи, которые у него появились после войны. Полиция, частные агентства, даже пара информаторов из теневого мира, которым он когда-то помог. Ни следа. Ни зацепки.       Кацуки Бакуго исчез.       Единственной уликой стал свидетель. Старик, живущий в квартале от станции. Он видел светловолосого парня, похожего по описанию на Кацуки, которого усадили в чёрный неприметный фургон. Парень, по его словам, «был сам не свой, будто пьяный или под наркотиками». Старик не запомнил номеров. Камер поблизости не было.       Изуку не спал неделями. Он раз за разом прокручивал в голове их последний разговор. Это горькое, полынное послевкусие в запахе Каччана перед тем, как дверь закрылась. И то, чего он не сказал. То, что должен был сказать, но не успел. — Я сам виноват, — сказал он однажды Всемогущему, сидя в разгромленном кабинете агентства.       Тошинори, похудевший, но всё ещё излучающий спокойную силу, покачал головой. — Ты не можешь винить себя в том, что кто-то решил причинить зло. — Я не виню себя, что кто-то причинил зло, — Изуку стиснул кулаки, и по рукам побежали зелёные молнии. — Я виню себя в том, что когда у него хватило смелости открыться мне, я стоял и молчал. Он решил, что я его отверг. Понимаете? Он поехал к родителям, чтобы прийти в себя, а по дороге обратно... — голос сорвался. — Если бы я ответил иначе. Если бы я был там с ним. Если бы... — Хватит, мой мальчик. — Всемогущий положил руку на его плечо. — «Если бы» — это яд. Найди его. Это единственное, что сейчас имеет значение.       Изуку нашёл в себе силы. Запер чувство вины в дальний ящик души и занялся делом. Он стал работать. Много, почти на износ. После окончания академии, геройская карьера взлетела до небес. Победа над ВЗО и Шигараки открыла все двери, и вскоре он стал тем, кем должен был стать. Символом Мира, Героем Номер Один. Но каждое расследование, каждый новый контакт, каждый свободный час он посвящал поискам.       Следов не было. Абсолютно никаких. Похитители омег, промышлявшие в том районе, либо молчали, либо исчезали один за другим. Подпольные аукционы, которые Изуку удавалось вскрывать, не давали ни единого упоминания о взрывном омеге. Иногда Изуку казалось, что Кацуки просто растворился в воздухе.       Он часто думал о том, каким было их последнее утро. Каччан, прижавшийся к нему во сне. Тихий, беззащитный, доверчивый. Это воспоминание разрывало сердце, но Изуку цеплялся за него. Оно напоминало ему, ради чего он борется.       Он наконец признался себе в том, что не смог осознать в то утро. Когда Кацуки признался ему в чувствах, а он замешкался. Когда Кацуки выставил его за дверь, а он ушёл. Когда тишина в телефоне стала вечной.       Он любит его. Любил тогда, сам не понимая. Любит сейчас, зная наверняка. — Я найду тебя, Каччан, — шептал он ночами, глядя на старую фотографию, где они, ещё первогодки, стоят после битвы с Всемогущим. Оба злые, мокрые, но живые. — Я найду тебя и всё исправлю.       На четвертый год после пропажи расследование вывело его на след крупной организации, занимавшейся похищением и продажей омег. Изуку возглавил операцию лично. Когда двери подпольного особняка рухнули под ударом Один За Всех, когда он прочёсывал комнаты одну за другой, сердце колотилось где-то в горле. Ему казалось — вот оно. Сейчас. Сейчас он найдёт Кацуки.       Но Кацуки там не было.       Зато там были документы. Списки. Архивы сделок за несколько лет. Изуку сидел над ними в штабе, окружённый аналитиками, и методично, страницу за страницей, искал знакомое имя. И нашёл.       «Номер 47. Омега, муж., 17 л. Причуда: взрывы (подавлена). Продан господину Н.Ш. за...» — далее шла астрономическая сумма.       Дата продажи — неделя спустя после похищения.       Изуку прочитал эту запись раз десять. Потом ещё десять. Потом отодвинул планшет и аккуратно, методично сломал стол. Просто впечатал в него кулак, и деревянная поверхность треснула пополам. — Деку-сан! — аналитики вскочили. — Я в порядке, — его голос звучал абсолютно спокойно. — Найдите мне всё на человека с инициалами Н.Ш.       Он вышел из штаба, не чувствуя ног. Внутри клокотала та самая, древняя, почти животная ярость, которую он так долго подавлял. Кацуки продали. Как вещь. Как товар.       Больше года ушло на расшифровку инициалов.       Н.Ш. — Немуро Шедо. Высокопоставленный бизнесмен, владелец технологической корпорации, имеющий связи на всех уровнях власти. Филантроп и меценат, по официальной версии. Садист и манипулятор, по данным разведки. Изуку собирал досье по крупицам. Шедо был осторожен. Очень осторожен. Его дом — крепость, его документы в идеальном порядке, его жертвы запуганы или мертвы.       Дважды Изуку был на грани того, чтобы пойти на штурм в одиночку. Дважды его останавливали. Первый раз — Всемогущий. Второй — Шото Тодороки, который напомнил, что без ордера они проиграют суд ещё до его начала. — Если ты ворвёшься туда и ошибёшься, ты никогда его не вернёшь, — сказал Шото, крепко держа его за плечи, чтобы тот не сорвался с места, — Шедо выставит тебя безумцем. Бакуго потеряет единственный шанс на спасение.       Изуку знал, что он прав. И ждал. Накапливал доказательства. Собирал показания других жертв. Готовил идеальное дело.       Это был ад. Каждый день ожидания отдавался внутри колокольным звоном: «Он там, он мучается, а ты сидишь здесь и ничего не делаешь». Но Изуку терпел. Ради Кацуки. Ради того дня, когда он сможет ворваться в двери этого дома и вытащить его оттуда навсегда.

***

      Седьмой год начался с холодов. Декабрь в поместье Немуро Шедо всегда обставляли с размахом: еловые гирлянды, хрустальные люстры, живая музыка. Кацуки ненавидел декабрь. Ненавидел званые ужины, на которых его выставляли, как произведение искусства. Ненавидел, как Шедо клал ладонь на его талию и вёл сквозь толпу гостей, с гордостью представляя своего омегу. Ненавидел фальшивые улыбки бизнесменов и политиков, которые прекрасно знали, что их гостеприимный хозяин чудовище, но продолжали пить его вино.       Но Кизуку и Кицунэ любили Рождество. Дети есть дети, даже если они родились в аду. В прошлом году Кизуку написал письмо Санте с просьбой «чтобы отец больше не злился на папу». Шедо прочитал, усмехнулся и сжёг письмо в камине. Кацуки потом всю ночь успокаивал сына, объясняя, что Санта абсолютно точно прочитал, просто ответ задерживается.       В этом году ёлку нарядили в главном зале. Огромную, до потолка. Кицунэ, которой несколько месяцев назад исполнилось пять, счастливо улыбалась, развешивая шары на нижних ветках. Её причуда все ещё не проявилась, в чем Кацуки не забывали регулярно обвинять. Кизуку помогал сестре-двойняшке, отбирая наиболее красивые украшения и подавая их с помощью своей тени, причуды совсем как у отца. Серьёзный, молчаливый, слишком взрослый для своих лет. Кацуки каждый раз одергивал себя, сравнивая мальчика с Господином. — Красиво, — произнёс Шедо, появляясь в дверях. Он был в безупречном тёмно-синем костюме, с идеальной укладкой. — Завтра гости. Будь готов. — Я всегда готов, — ответил Кацуки ровно.       Шедо подошёл ближе, взял его за подбородок и повернул лицо к свету. — Ты всё ещё прекрасен, малыш. Даже спустя шесть лет.       Кацуки не ответил. Не отвёл взгляд. Просто ждал, пока рука уберётся.       Шедо улыбнулся. Он любил эту игру в покорность.

***

      Званый ужин в канун Рождества был главным светским событием зимы в определённых кругах. Съезжались влиятельные люди: владельцы корпораций, депутаты, судьи, пара теневых фигур, чьи лица не мелькали в газетах, но чьи кошельки вершили судьбы. Шедо блистал. Он вёл мужа под руку, представлял детей, раскланивающихся, вышколенных, идеально одетых. Кизуку и Кицунэ знали правила: улыбнуться, поклониться, молчать. Кацуки шёл рядом и чувствовал себя восковой куклой, выставленной на витрине. Наряд этому вполне соответствовал: белоснежная рубашка с глубоким вырезом и пышными рукавами с мерцающими серебряными нитями и брюками из той же лёгкой ткани. От металлического ошейника спускались тонкие цепочки к браслетам на руках, и вдоль позвоночника к талии. Из-за того, что он практически не покидал стены дома, кожа не сильно отличалась по оттенку от одежды. Кацуки давно научился присутствовать, отсутствуя. Тело здесь, разум где-то далеко. Это же спасало и сейчас.       Гости прибывали. Кацуки скользил по лицам безразличным взглядом, пока одна фигура не заставила его сердце пропустить удар.       Мужчина у камина. Высокий, широкоплечий. Тёмные волосы уложены небрежно, очки в тонкой оправе, лёгкая щетина. Лицо изменённое, скулы, вроде, другие, нос, подбородок, но то, как он стоял... То, как поворачивал голову... А главное запах. Слабый, почти заглушённый чужим парфюмом. Лес после дождя.       Кацуки похолодел. Он узнал бы этот запах через тысячу лет, через тысячу масок.       Изуку.       Он не мог здесь быть. Не мог. Если Шедо узнает...              Кацуки заставил себя отвести взгляд. Сделать глоток шампанского. Улыбнуться кому-то из гостей. Его сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Годы практики.       Через полчаса, когда Шедо увлёкся беседой с министром, а дети убежали в игровую с другими маленькими гостями, Кацуки выскользнул в единственную комнату, где не было камер — ванная. Он стоял, опершись на раковину, и пытался дышать ровно.       Сзади тихо скрипнула дверь. Запах леса стал ближе.       Кацуки не нужно было смотреть в зеркало перед собой, чтобы понять кто это. — Ты идиот, — выдохнул Кацуки, глядя в слив раковины. — Ты хоть понимаешь, что он с тобой сделает, если узнает? — Понимаю. Поэтому я здесь. Мы готовим операцию. В ближайшие дни. — Нет. — Каччан... — Нет, — повторил Кацуки. — Ты не понимаешь. У него связи в полиции, в правительстве, везде. Любая операция провалится, и тогда он убьёт вас всех. Тебя. Моих родителей. Детей. Ты этого хочешь? — Этого не будет.              Кацуки не выдержал и обернулся, встречаясь взглядом с такими родными зелёными глазами. — Ты не можешь гарантировать! — он почти сорвался, но вовремя сбавил тон. — Я не могу так рисковать, Изуку. Я не могу снова... если я поверю, а потом всё рухнет... — А если не поверишь, — перебил Изуку, — ты останешься здесь навсегда. И твои дети вырастут, глядя на то, как ломают их папу.       Кацуки молчал. — У меня есть план, — продолжил Изуку. — Ордер на арест уже готов. Доказательств хватает, чтобы упрятать его до конца жизни. Я не прошу тебя ничего делать, только ждать. И когда мы войдём, просто... будь готов уйти. — Я не могу... — выдохнул он, едва слышно. Кацуки из прошлого скривился бы от отвращения, а затем прикончил бы его на месте как недостойного.       Изуку не отводил от него напряжённого взгляда. Он был не намерен отступать. Не теперь. — Я искал тебя каждый день, — продолжил Изуку. — Каждую минуту. Ты был моей первой мыслью утром и последней ночью. Я понял, что ты значишь для меня, шесть лет назад, когда ты исчез.       Деку приблизился и обхватил чужое лицо ладонями, мягко, едва касаясь. Кацуки вздрогнул, но остался на месте. — Я люблю тебя, — сказал Изуку. — Пожалуйста, поверь мне. Доверься. Я вытащу тебя. Тебя и твоих детей.       Кацуки смотрел на него и не мог отвести взгляда. Слышать это сейчас, видеть его было физически больно. Он сам не заметил, как глаза наполнились влагой. Дрожащими пальцами он обхватил его запястья. Так не должно было быть. Почему... — Не надо, Изуку... Пожалуйста, не надо... Если он заподозрит... — Я позабочусь, чтобы не заподозрил. — Если что-то пойдёт не так... — Не пойдёт. Я обещаю.       Кацуки цыкнул, морщась. Что-то внутри, сломанное, истёртое в пыль, едва заметно шевельнулось. — Так нельзя. Ты не можешь просто так заявляться спустя столько времени и обещать... Ты... — он не сдержал слез, они сорвались с ресниц, скатываясь на чужие пальцы.       Изуку притянул его к себе, крепко обнимая, чувствуя, как напряжен Кацуки. — Прости. Прости меня, что тебе пришлось пройти через все это в одиночку. Я больше не отпущу тебя. Я не дам тебе снова исчезнуть. Я вытащу вас отсюда. Ты будешь в безопасности. Клянусь. Слышишь? — Да, — выдавил он сквозь зубы. — Ты идиот. Конченный придурок. — Я так скучал по тебе. Так боялся, что не успею, — впервые за разговор в голосе Изуку прорезалась горечь, будто он сам был на грани слез.       Кацуки даже не пытался отстраниться, он впитывал в себя запах леса, впервые за много лет чувствуя себя хотя бы в подобии безопасности. — Ты согласен? — Да. — Хорошо. Хорошо, — он не шевелился ещё несколько секунд, а после отстранился, заглядывая в глаза. —Я должен уйти сейчас. Сам выходи через несколько минут. Не вызывай подозрений.       Как и было обговорено, Кацуки вернулся в зал через некоторое время после Деку. Щёки горели от поднимающейся от волнения температуры, он объяснил это головной болью и духотой. Шедо кивнул, не вглядываясь. Вечер продолжался.

***

      Они дождались, пока гости разъедутся. Пока уложат детей. Пока дом погрузится в тишину. Кацуки знал, что разговор будет: Шедо всегда замечал больше, чем показывал. И когда он вошёл в спальню, его серые глаза были холодны, как декабрьский лёд за окном. — Кто этот мужчина? — спросил он без предисловий. — Понятия не имею, — Кацуки спокойно снимал украшения перед зеркалом. — Какой-то гость. Он говорил о бизнесе, я не вслушивался. — От тебя пахнет чужим альфой, не думаешь, что это странно? — Я случайно пролил шампанское, и он дал мне свой носовой платок, чтобы я вытер руки.       Шедо приблизился. Кацуки продолжал расстёгивать серьги, не поворачивая головы. Внутри всё сжалось, но лицо оставалось маской. — Ты лжёшь, — произнёс Шедо другим голосом. Тихим, вкрадчивым. Таким, от которого у Кацуки всегда холодели руки. — Я говорю правду.       Удар пришёлся в висок. Резкий, короткий, без замаха. Кацуки качнулся, но устоял. В ухе зазвенело. Шедо схватил цепочку на его спине и натянул, заставляя его запрокинуть голову и задохнуться от впившехся в горло шипов ошейника. — Я не люблю, когда мои вещи от меня что-то скрывают, — прошептал он. — Кто. Этот. Мужчина? — Я не знаю, — прошипел Кацуки, глядя прямо в серые глаза. — Можешь бить сколько угодно. Ответ не изменится.       Шедо бил. Методично, расчётливо, стараясь не оставлять следов на тех местах, которые будут видны при гостях. Кацуки принимал удары молча. Он давно научился уходить вглубь себя, туда, где боль становилась тупой и далёкой. Туда, где всё ещё горел образ зелёных глаз и запах леса после дождя.       Наконец Шедо устал. Или просто потерял интерес. Он оставил Кацуки на полу, взял с тумбочки платок и вытер костяшки. — Приведи себя в порядок и подготовься, — бросил он. — Я вернусь через двадцать минут.       Дверь закрылась. Кацуки остался лежать на полу, глядя в тёмный потолок. Губа кровоточила, рёбра ныли, но внутри было странное, пугающее чувство. Надежда. Проклятая надежда, от которой он так долго отказывался.       Изуку придёт. Он обещал.

***

      Рассвет наступил серый и морозный.       Кацуки не спал. Выбрался из спальни, отсчитывая ровно два часа после того, как Шедо заснул. Он сидел в детской, гладил спящую Кицунэ по голове и ждал. Кизуку спал рядом, свернувшись калачиком, и во сне его лицо казалось не таким серьёзным.       Взрыв прогремел в шесть утра. За ним крики, топот, звон разбитого стекла. — Папа? — Кизуку проснулся, вскочил. — Что это? — Тихо, — Кацуки подхватил Кицунэ, прижал к себе. — Тихо. Всё хорошо. Мы просто посидим здесь.       Он не был уверен, что всё хорошо. Он вообще ни в чём не был уверен. Но внизу, за стенами, шёл бой, и голос, который перекрывал весь этот шум, спокойный, стальной, принадлежал Деку.       «Сложить оружие! Вы окружены! Здание находится под контролем геройских сил!»       Кизуку прислушался. Взглянул на родителя. — Это тот. Вчерашний. У камина. — Да, — признал Кацуки. — Это он. — Он хороший?       Кацуки помолчал. Потом ответил так, как не отвечал ни на один вопрос за последние шесть лет. Честно. — Он лучший.       Дверь в детскую выбили через полчаса. На пороге стоял Изуку в геройском костюме. Он тяжело дышал, на щеке была ссадина, но глаза горели огнём, который Кацуки помнил с войны. — Всё кончено, — сказал он. — Шедо арестован.       Кацуки кивнул и попытался встать. Неужели спустя столько лет, все это закончилось? Он свободен? Но ноги подвели. Ночь без сна, побои, напряжение последних часов. Он начал заваливаться набок. Изуку подхватил его мгновенно, легко, как пушинку. — Я держу, — сказал он. — Я держу тебя.       Кацуки зажмурился. Запах леса. — Дети... — С ними всё будет хорошо. Я обещаю.

***

      Больничная палата была белой и тихой. Кацуки приходил в себя медленно, рывками. Сначала услышал писк монитора. Потом почувствовал запах антисептика. Потом боль в рёбрах. Тупую, ноющую, но уже не страшную.       И паника. Дети. Где дети?       Он дёрнулся, пытаясь сесть, и тут же был остановлен мягкой, но уверенной рукой. — Тихо, Каччан. Тихо. Ты в безопасности, в больнице.       Изуку сидел рядом на стуле. Выглядел он измученным, круги под глазами, геройский костюм снят, только облегающая майка с простыми джинсами. Но глаза были ясными и тёплыми. — Где они? — голос Кацуки прозвучал хрипло, надтреснуто. — Кизуку, Кицунэ... — С ними детский психолог. Они целы, никто не пострадал. Шедо арестован. По всей строгости. Он больше никогда к тебе не приблизится.       Кацуки выдохнул и позволил голове упасть обратно на подушку. Потолок был белый, ровный. Совсем не такой, как в подвале. Совсем не такой, как в особняке.       Он коснулся рукой шеи. Никакого металла. Только бинты. — Выходи за меня, Каччан, — тихо сказал Изуку.       Кацуки дёрнулся, но сил на резкие движения не было. Он просто повернул голову и посмотрел на Деку. — Сдурел? — Прошу, оставайся со мной. Я хочу быть с тобой, защищать тебя и твоих детей. Я не переживу, если с тобой ещё что-то случится.       Кацуки не знал, как ему следовало реагировать. Деку говорил серьёзно, не отводя от омеги напряжённого взгляда, будто тот мог в любой момент исчезнуть. Изуку был напуган, Кацуки это ясно видел. Им обоим нужно было для начала прийти в себя, насколько это возможно, и слишком многое обсудить. Такие решения не могли приниматься спонтанно. Он не хотел отталкивать, но сейчас был просто не в состоянии мыслить здраво. — Не сейчас, Изуку.       Деку прикрыл глаза и кивнул. Возможно, и сам понял, что поторопился. — Я подожду, Каччан. Но мы вернёмся к этому разговору позже, — сказал Изуку, отодвигаясь. — Когда ты поправишься. Когда будешь готов. — Я никогда не буду готов, — прошептал Кацуки.       Деку не стал спорить. Не стал давить. Просто сидел рядом, пока медицинские приборы мерно пищали, а за окном падал редкий декабрьский снег. — Я хочу к ним, — сказал Кацуки после долгой паузы. — К детям. Отведи меня. — Тебе нужно пройти полное обследование. Врачи... — Мне плевать на врачей. Я хочу видеть детей. Сейчас.       Изуку вздохнул, но кивнул. — Давай договоримся так. Ты проходишь обследование, полное, как положено. И сразу после этого я отведу тебя к ним.       Кацуки хотел возразить. Но сил на сопротивление не было. И, что странно, не было того привычного раздражения, которое раньше вызывали любые попытки Изуку о нём заботиться. Может, он слишком устал. Может, слишком многое изменилось в нем самом. — Ладно, — выдохнул он, закрывая глаза. — Обследование. — Я буду рядом.       Кацуки не ответил.