Омытая лунным светом лилия на краю рассвета

— Спаситель? — Да? — Ты можешь заставить меня заплакать? Однажды вечером Мидей обращается к Фаенону с очень странной просьбой. — Что? – Фаенон сидит на каменной скамье, недоумённо глядя на принца перед собой. Его слова эхом отдаются в голове, словно медленный, настойчивый звон храмового колокола. С приближением месяца культивации улицы Охемы становятся всё оживлённее, наполняясь гулом неустанной подготовки, переходом семян и орудий труда из рук в руки, снованием рабочих и добровольцев туда-сюда. Фаенон проводит большую часть дня, бегая от улицы к улице, от горожанина к горожанину, предлагая помощь везде, где она нужна, улаживая редкие споры и конфликты, пока они не успели накалиться до предела. К моменту, когда на город начинает опускаться час разлуки, окутывая его оранжево-золотым сиянием, Фаенон уже успевает скрыться в Саду жизни, решив передохнуть, наблюдая за сонными химерами, свернувшимися клубочками у деревьев и кустов. Пока тяжёлые, но знакомые шаги Мидея не нарушают тишину, а золотое сияние его волос и наплечника не выдаёт его присутствие. — Я хочу, чтобы ты заставил меня плакать, – повторяет Мидей, доставая маленький, размером с ладонь, глиняный цветочный горшок, наполненный землёй. – Лира – та девочка – её цветок завял, и я хочу вырастить для неё лилию. Лира? О, она одна из кремносских детишек в городе. Глаза у неё ясные, а сандалии всегда в грязи, и чаще всего её можно увидеть сидящей на руке у Мидея. Мидей, непривычно притихший, садится на скамейку. Эта странная нерешительность совсем не в его духе – он редко выглядит так, словно не уверен, что ему здесь рады. — Она из тех детей, с которыми ты играешь. — Да, – мычит принц в ответ. — …Зачем тебе выращивать для неё цветок? Мидей поворачивается к нему, хмурясь, и Фаенон кашляет в кулак. Он неудачно сформулировал вопрос – вышло больше недоверия, чем любопытства. — Она уже на протяжении нескольких месяцев пытается сделать это сама, – объясняет Мидей. – От поиска почвы и покраски горшка, – он поднимает тот, что в его руках, подчёркивая свои слова, – до посадки саженца и ухода за ним. — … — И не один из них не прожил дольше нескольких дней. Обнаружив, что и последний завял, она плакала, не переставая, даже когда играла с другими детьми. Фаенон задумчиво мычит. Иногда, как ни старайся, дело попросту не доходит до конца. Некоторым людям просто не везёт в каких-то вещах, как, например, самому Фаенону с его вкусом в одежде, если верить словам Аглаи и Анаксы. — Её родители… – продолжает Мидей, цокнув языком. – Они были не в восторге от этого. Постоянно твердили ей, чтобы она прекратила заниматься этим неблагодарным делом. Говорили, что хрупкость цветов не сочетается со стойкостью кремносской крови. Она всегда выступала против этого… до сегодняшнего дня. — Она сдалась? Мидей кивает. — А ещё она признала, что именно кремносская кровь стала причиной её неудач, — Мидей смотрит в пол и постукивает ногой по плитке. – Что её руки не были созданы для того, чтобы обращаться с чем-то хрупким. — И тебе это не нравится, – тихо заключает Фаенон. Разочарование Мидея очевидно. Он переводит взгляд на пару химер перед ними, что лениво дерутся в траве. Из слёз Мидея могут вырасти лилии. Фаенон едва ли видел, чтобы он плакал, а если такое и происходило, он никогда не позволял слезам касаться земли. Мидей – человек, который по своей природе презирает слёзы. Потому что это признание того, что сердце было ранено настолько сильно, что он позволил им пролиться. Это капитуляция перед болью, которая что-то в нём надломила. А Мидей… не любил признавать свои слабости, смотреть в лицо боли. Он упрямо держался так, словно был воплощением силы и стойкости. Но вот он здесь, с детским горем в руках. — Мидей… – Фаенон протягивает руку и проводит костяшками пальцев по золотистой косичке, лежащей на чужом плече. – Ты ведь понимаешь, что просишь о помощи худшего кандидата для этого, верно? — … Он ведёт руку выше, касаясь изгиба челюсти. — Ты захотел заплакать и обратился с просьбой к последнему человеку на Амфореусе, который хотел бы видеть твои слёзы, не говоря уже о том, чтобы стать их причиной. — Занимательно, не так ли? – Мидей фыркает, отворачиваясь, но Фаенон успевает уловить проблеск нежности в его глазах. – Это и есть причина, по которой из всех людей я обратился именно к тебе. Фаенон убирает руку, чувствуя тёплый трепет в груди. В одном Мидей прав: Фаенон единственный, кто смог заставить его избавиться от этих стен вокруг себя. — И ты знаешь, каков будет мой ответ. Брови Мидея слегка дёргаются. — Я не могу… так ранить тебя. Мидей тихо выдыхает, и получается что-то между усмешкой и вздохом. — Я не знал, что ты считаешь меня таким хрупким, Спаситель. — Не в этом дело. Ты можешь быть хоть самым стойким человеком в мире – а ты именно такой – но это не отменяет того факта, что, если тебя это огорчает, этого достаточно. Не важно, примешь ли ты это как должное, забудешь ли, словно это ничего не значило. Я не могу видеть тебя расстроенным, и не собираюсь, даже если уверен в тебе больше, чем ты сам, и знаю, что ты выстоишь, Мидей. Я не могу ранить тебя настолько сильно, чтобы сломить и заставить заплакать. Мидей поворачивается к нему. — Ты ведь знаешь, что в твоих действиях не будет злого умысла, верно? — Знаю, – вздыхает Фаенон. – Это всё ради маленького ребёнка. Я знаю. Я слабак. Он не стыдится этих слов, но произносить их всё равно больно. — … — Происходило ли в твоей жизни что-то, из-за чего стоило бы поплакать, но ты отказался? —Я заставил себя забыть об этих воспоминаниях, Спаситель, – губы Мидея вытягиваются в тонкую линию. – Возможно, тогда я бы пролил слёзы, но сейчас я слишком перенасыщен трагедиями, чтобы оплакивать их. — Тогда что, по-твоему, я должен бы был сделать, когда ты меня попросил? Мидей делает паузу. — Ну… – он фыркает, – сначала я хотел, чтобы ты бил меня до тех пор, пока я не заплачу. Фаенон понимает, что всё обречено на провал, когда эти слова слетают с его губ. — Мидей, я видел, как тварь проломила тебе ногу в бою, а ты только хрюкнул и продолжил бить её, будто ничего не произошло. Я бы даже согласился, если бы не был уверен, что это не имеет смысла. — …Хорошо, тогда другой вариант. Разбей мне сердце. Скажи то, что никогда не посмел бы. — Я уже ответил на это, – соглашается Фаенон. – Мои губы могут произнести только слова пылкой любви к тебе, Мидеймос. — Ага, а я помню, как на прошлой неделе ты назвал меня полуголым выпендрёжником. — Это… кхм, это просто ещё один из способов проявления любви с моей стороны! Язык, который понимаем только мы! — Чушь. — Я просто поддался духу дружеского подтрунивания! Эти слова вызывают у Мидея очередное раздражённое фырканье. — HKS… Ха, я уже пытался думать о своих товарищах, – бормочет Мидей, качая головой. – Но я давно оплакал их и двинулся дальше. Я всё ещё скучаю, но боль не настолько сильна, чтобы я мог пролить слёзы. — То есть старые трагедии не работают, – заключает Фаенон. — … — А что насчёт лука? — Он тоже не работает. То есть слёзы, вызванные им, не могут вырастить лилию. — Тебе ничто не даётся легко, да? Мидей улыбается. — Ты не думаешь, что, чтобы вырастить бессмертную лилию, нужно пережить невообразимые муки и страдания? Мидей говорит это легко и непринуждённо, словно озвучивая мимолётную мысль. Именно на Фаенона ложится вся тяжесть этого разговора. И Мидей видит это: смотрит на него, пока Фаенон не отворачивается, слыша сбоку короткий смешок. — Ха, это заставило тебя замолчать, HKS. — Ну, я хотел сказать, что нарезание лука и есть невообразимые муки… хм. — Что? — …Именно так ты и стал собой, верно? Мидеймосом Бессмертным… из-за невообразимых мук и страданий. Пальцы Мидея замирают на горшке. — Ты сравниваешь меня с бессмертной лилией? — Ну, по крайней мере, ты настолько же красив, – пожимает плечами Фаенон. Мидей запрокидывает голову, смеясь слишком громко для безмолвного сада. — Вот негодяй! Я прошу тебя о помощи, а ты вот как отвечаешь! Фаенон ворчит, слегка возмущённо, но довольно. Прежде чем он успевает ответить, пальцы Мидея обвивают его затылок, притягивая для поцелуя. Целомудренного поцелуя, от которого Мидей явно не собирается отрываться. Фаенон вздрагивает – отчасти из-за неожиданности, а отчасти из-за того, что они всё ещё на людях. — Тц… Ты же знаешь, что Аглая говорила насчёт этого, Мидеймос, – тут же жалуется он (но не от всего сердца). — Тогда перестань быть таким очаровательным, Спаситель, – шепчет Мидей, снова целуя. Фаенон качает головой, сверля взглядом руку Мидея, которая теперь покоится на его бедре. Горшок оказывается на скамейке между ними. — С чего ты вдруг захотел, чтобы у Лиры был бессмертный цветок? Мидей вопросительно наклоняет голову. — Знаешь, некоторым людям… просто не везёт в этой стезе, – Фаенон медленно добавляет: – Что, если она попытается вырастить другие цветы, а они все завянут? Разве ты не даёшь ей ложную надежду? — Неужели это так? – отвечает Мидей, – Я просто не хочу, чтобы она опускала руки. У её неудачи может быть несколько причин, и меня огорчает, то она считает главной из них своё происхождение. Я не хочу, чтобы она думала, будто не может желать чего-то из-за судьбы, предначертанной ей собственной кровью. — … — Я хочу, чтобы она потерпела неудачу, но встала, посмотрела на эту лилию, и всё равно нашла в себе силы попробовать снова. Можем ли мы быть уверены, что ничего не изменится? Что цветок однажды не расцветёт благодаря её усилиям? Вот оно. Снова этот уверенный блеск в глазах Мидея, решимость, которую ничто не смогло погасить. Решимость, которую Фаенон видел в самых страшных битвах, когда надежда висела на волоске, а Мидей не позволял ей оборваться. Настойчивость, которой Фаенон восхищался, наблюдая со стороны и задаваясь вопросом, сможет ли он когда-нибудь проявить что-то подобное. — Понятно, – Фаенон решает не развивать эту тему. С губ Мидея срывается облегчённый выдох, и он наконец расслабляет плечи. — Что ж, тогда я… подумаю, что ещё можно сделать, – Мидей встаёт, сжимая в руках горшок. — Ты уверен? — Как бы мне не претило это признавать… – Мидей запинается, – я всё-таки человек. В мире должно быть что-то, что сможет сломать меня достаточно сильно. — Конечно, – Фаенон тычет его локтем в бок, – ты человек. Какой бесчувственный монстр пойдёт на такое, чтобы подарить ребёнку призрачную надежду? Мидей наклоняется вперёд, и ветерок шевелит его золотистые пряди, заставляя их лезть в глаза, на которых появляются мелкие морщинки от улыбки, расцветающей на его лице. — Спасибо, что выслушал. Фаенон скользит взглядом по его лицу: изгибу губ, лёгкой дымке, застилающей глаза, и чувствует, как тепло трепещет в груди. — Я мог бы слушать тебя всю ночь, Мидеймос. Мидей моргает. Хмурится. А потом втягивает Фаенона в ещё один поцелуй. И ещё, и ещё… — Мидей–! – восклицает Фаенон, пытаясь отстраниться, – Прекрати – ммф! Я же говорил не делать это на людях??! — Я же говорил, что ты вызываешь во мне чувства? — Ого! – Фаенон закатывает глаза, – Вызываю в тебе чувства, вот как? Мидей усмехается, прижимаясь своим лбом к его. Какое-то время они просто наслаждаются мирным биением своих сердец, деля один воздух на двоих. — Что бы вы делали без меня, Ваше Высочество, – поддразнивает Фаенон. Мидей замирает. Наклоняется ближе, словно пытаясь разглядеть что-то в чужом лице, одновременно смотря куда-то мимо. — Что бы я без тебя делал… – говорит он скорее себе, чем Фаенону. *** Проходит неделя, наполненная шумом, работой и суетой. Дни сливаются один с другим, перенасыщенные рутиной. И Фаенон, как Спаситель, погружается в неё с головой. "Лорд Фаенон! Спор у северо-восточных ворот! Батраки из группы беженцев из Янусополиса утверждают, что за переработки им были обещаны двойные пайки, но бригадир Петрос настаивает, что такого соглашения не было". "В соглашении нет необходимости: двойные пайки являются обязательными при переработках. Напомните Петросу о трудовом законодательстве. Если он будет медлить, Златиусы сами выделят деньги на дополнительные пайки, но потраченная сумма должна быть выплачена в будущем". "Хорошо, сэр Фаенон". "Не забудьте упомянуть о выгоде лично для него – это сделает Петроса более сговорчивым". Перенаправляет патрули и меняет расположение постов охраны, чтобы предотвратить возможные происшествия. "Мы можем переправить 14-ый и 16-ый отряды стражи на западные контрольно-пропускные пункты. Я отмечу их на карте". "Разве это не зоны с низким уровнем риска, лорд Фаенон?" "И это именно то, что нужно контрабандистам, не так ли?" Координация снабжения и доставки из-за городских стен. "Не хватает шести ящиков удобрений, семи мешков пшеницы и четырнадцати метров брезента, лорд Фаенон". "Пшеница не в счёт – её перенаправили на поддержку беженцам. Удобрения будут здесь к часу разлуки: доставка задерживается из-за обвала на маршруте. А брезент… разве его не учли вчера?" "Да, но сегодня обнаружилась пропажа". "…Вы не видели что-то напоминающее мех недалеко от мест хранения?" "Мех...? Кажется, кто-то из рабочих упоминал серую шерсть. По его словам, это была химера". "…Тогда не беспокойтесь. Я доложу Золотому ткачу". И это всё в добавок к его обычным обязанностям по защите Охемы. Однажды Фаенон замечает Лиру в купальнях. Она угрюмо держит в руках еще один цветочный горшок, с которого печально свисает засохший стебель. Эта картина вызывает у него приступ жалости: даже благословлённых Геориосом почв недостаточно, чтобы она могла вырастить цветок, который не завянет спустя пару дней. Он вспоминает о желании Мидея, хотя тот и не находится рядом. На самом деле, на той неделе они почти не видятся – ни на привычных тренировках, ни на рынке, ни в Саду жизни. Фаенон лишь мельком видит Мидея на улицах города, занятого выполнением своих обязанностей. Он скучает по ежедневным спаррингам, вечерним соревнованиям в купальнях, небольшим прогулкам под предлогом патрулирования и даже по перебранкам и спорам. Когда Аглае докладывают о группе созданий Чёрного течения в нескольких километрах от Охемы, она поручает Фаенону разобраться с ситуацией и организовать эвакуацию мирного населения. Мидей принимать участие отказывается. — Он уже покинул город для выполнения своей собственной миссии, – сообщает Аглая, не поднимая взгляд от стола, где её перо оставляет ровные линии на документе, одном из сотен таких же, под тяжестью которых она буквально погребена. – Вам с Гиацинтией придётся справляться самим. Фаенон соглашается без пререканий. Он, конечно, далеко не тот, кто недооценивает Чёрное течение, но ему не раз приходилось иметь дело с ситуациями и похуже, и всегда он возвращался живым. А присутствие Гиацины значительно упрощало миссию. По крайней мере, у Фаенона появится очередной повод похвастаться перед Мидеем, когда тот вернётся. Они выступают ещё до рассвета, осматривая земли и дома, поглощённые течением. Маленькая Ика без труда находит выживших, укрывшихся под землёй. К счастью, обошлось без жертв и сильного падения боевого духа людей, что давало Гиацине возможность привлечь их для оказания медицинской помощи раненым. Фаенон остался на передовой, удерживая позиции вместе с солдатами и уничтожая попадающихся тварей. К тому времени, как солнечный диск начинает клониться к горизонту, все мирные жители погружены в повозки и готовы к дороге в город. Миссия идёт именно так, как и предполагал Фаенон. Больше всего разрушений приносит засада, в которую они попадают на обратном пути. Если бы в этой стычке не участвовали простые люди – напуганные дети, немощные старики и ослабленные раненые – возможно, всё сложилось бы иначе. Если бы бой не происходил на столь неподходящей для этого местности – узкой, неровной тропе, по которой они двигались – возможно, Фаенон бы справился лучше. Но роль Спасителя, безупречного златиуса, не оставляла места для подобных оправданий. Единственное, что мог Фаенон – защищать, устранять и терпеть, какую бы цену не имели его действия. "Гиацина, в первую очередь займись ранеными. Стража, защищайте их всеми силами. Не смейте вмешиваться, пока я не упаду." "Фаенон, их слишком много!" "Кто-то же должен встать и сражаться!" Даже если придётся заговорить с подругой тоном, который он ненавидел, и приказать ей не помогать ему, несмотря на её явный протест. Даже если придётся броситься в бой в одиночку. Даже если тварей слишком много. Слишком много. Куда бы он не смотрел, отовсюду, из теней и трещин в земле, выползали монстры и отпрыски титанов, словно вылезшие прямиком из самых страшных кошмаров. Фаенон – не бессмертен, как Мидей. Его тело человеческое и чувствует боль. Он не смог бы вернуться из царства Танатос, его кровь не потекла бы вновь по венам, а отделённые части тела не собрались бы воедино. Но Фаенон упорно орудовал мечом. Даже когда первая волна оползнем обрушивается на него, когда когти рвут его плечи, а стрелы вонзаются в бока, Рассвет не теряет точности, рубя врагов. Даже когда его руки ломаются, твари полосуют спину, а проткнувшее ногу копьё лишает возможности стоять на ногах, Фаенон всё равно делает удар за ударом. Монстры всё наступают, их десятки, сотни, тысячи, но Фаенон продолжает сражаться, поднимая в воздух брызги их грязной крови. Даже когда его лёгкие начинают гореть, органы превращаются в месиво, а раздробленная лодыжка вынуждает упасть на одно колено, он не опускает клинок. Даже когда золото собственной крови застилает глаза, рукоять меча скользит в ладонях, дыхание сменяется булькающими хрипами, а волны агонии раз за разом пронизывают тело, Фаенон не издаёт ни звука, направляя всю боль на врагов. Даже если с каждой секундой вероятность выживания стремится к нулю, даже если цель является скорее мнимой, чем действительно достижимой, он не сдаётся. Даже если он превращается в необузданное пламя, сжигающее само себя изнутри, чтобы выжить. Даже если каждое мгновение оказывается рискованной игрой со смертью, попыткой пройти сквозь вязкие топи, лишь бы хоть мельком увидеть солнечный луч, Фаенон только крепче сжимает меч. *** После выполнения миссии Фаенон оказывается при смерти. Приходит в себя он только в Охеме, в покоях целителя в Саду жизни. Всё его тело обмотано бинтами и покрыто мазью, теперь совсем неузнаваемое из-за повреждений. Каждый вдох подобен лезвию, царапающему лёгкие изнутри; каждый нерв пылает от невыносимой боли. Фаенон едва различает сидящую рядом Гиацину. Глаза её покраснели и опухли, а сама она монотонно растирает в ступке какое-то лекарство. Маленькая Ика тоже не в своей привычной задорной манере: она тихо и покорно лежит, свернувшись калачиком у подушки Фаенона, как сдувшийся воздушный шарик. — Ги… Гиацина… – хрипло произносит он. Девушка слегка вздрагивает, отрывается от ступки и смотрит на него. Её голубые глаза на мгновение расширяются, а потом в них появляется блеск, который она тут же прячет, прикрывая лицо руками. В своём измученном болью сознании Фаенон чувствует, как вина разъедает его изнутри. Гиацина не должна была видеть всё это. Она была сильна, и за годы работы лекарем повидала гораздо худшее в условиях нарастающей жестокости Чёрного течения, но, тем не менее, совершенно этого не заслужила. Она заслужила увидеть, как его – не просто какого-то пациента, а друга, союзника, который стоял и сражался рядом с ней – поглотят чудовища, и как он, израненный и находящийся на пороге смерти, выберется из этого состояния, пока она ничего не сможет сделать. — Лорд Фаенон, вы проснулись...! То, что она пытается придать своему тону лёгкость, хотя голос дрожит, в сочетании с натянутой улыбкой, которая не отражается в её глазах, только усугубляет ситуацию. — Прости… – сипит Фаенон, потому что это единственное, что сейчас может выдать его совесть. Улыбка сходит с лица Гиацины, оставляя лишь лёгкую дрожь губ и напряжённость челюсти. Она ничего не отвечает, долго смотрит на него, а затем возвращается к лекарству. Оба делают вид, что он ничего не говорил. *** Через некоторое время приходит Аглая, и Фаенон сразу же спрашивает её о задании. — Ты хочешь узнать о выживших, – повторяет полубогиня. Её зелёные глаза, как и всегда, пусты, но в них хорошо читается усталость. Аглая и так была по уши в работе, а сейчас, когда Фаенон выбыл из строя, её стало ещё больше. — Они… вернулись? — После того, как ты потерял сознание, на место прибыли Первопроходцы и руководили миссией до тех пор, пока все не были доставлены в город. Фаенон с облегчением откинулся на подушки. — Это… это хорошая новость, леди Аглая. Аглая не отвечает, и лицо её по-прежнему непроницаемо и спокойно. Несколько золотых нитей обвиваются вокруг койки, поправляя одеяло и взбивая подушки, но взгляд женщины, усталый и выжидающий, всё ещё прикован к нему. "Простите" едва не срывается с губ Фаенона, но он сдерживается. *** — Я знаю, что горячо, Снежок… но тебе нужно поесть, – тихо говорит Триннона, пока Трианна дует на ложку супа и протягивает её Фаенону. Он глотает, и изо рта вырывается сдавленный хрип. Фаенон не совсем понимает, какой удар пришёлся ему в горло, но он явно даёт о себе знать. — Если ты доешь суп, то быстрее поправишься! – щебечет Трибби, кружась вокруг койки. — М-м-м… – он пытается выдавить из себя улыбку. — Дей тоже скоро вернётся с миссии! Тогда Снежок не будет один! Улыбка тут же меркнет. Фаенон ещё никогда не оказывался в таком положении, хотя травмы в его жизни были обыденностью. Всегда был Мидей, который расправлял плечи, готовый принять на себя самые сильные удары и тяжёлые ранения. Всегда был Фаенон, который кусал губы и чувствовал, как душа разрывается от того, что он видит, как Мидей поднимается и продолжает сражаться, будто ничего не произошло, будто ничто не остановит его от новых смертельных схваток. Если бы всё сложилось иначе, и Мидей бы увидел его в таком состоянии, Фаенон бы не смог спать спокойно. *** Когда на следующий день Мидей вернулся в Охему, Фаенон, весь обмотанный бинтами, всё ещё был прикован к постели. Гиацина неустанно лечила его, но способность его тела к регенерации не могла превзойти определённый лимит. Потому что Фаенон не был Мидеем. Даже если бы он одержал победу на поле боя, где она казалась невозможной, он всё равно был человеком. У него не было тела принца: кости не могли легко срастись снова, подобно сваренной стали, чтобы совершить такой подвиг. Когда Мидей приходит навестить Фаенона, он просто стоит в невыносимом молчании, которое усугубляется резкими запахами антисептиков и лекарств, над его койкой. Они остаются наедине: все тихо вышли из палаты, как только появился Мидей. Тусклый свет ламп освещает его фигуру: светлые волосы растрёпаны и спадают на глаза, косица почти расплелась, а на обнажённой коже – пот и грязь. Казалось, будто Мидей вошёл в город и тут же направился сюда. Его янтарные глаза уже не были такими пронзительными и настороженными, теперь в них появилось что-то пугающе пустое и тяжёлое. Увидев его в таком состоянии, Фаенон испытывает вовсе не те эмоции, что ожидал. Миссия прошла успешно. Он должен был чувствовать гордость. Победы не должны давить на плечи тяжким грузом. Но что же он ощущал? Вину? Страх? Стыд? Разочарование? Потому что поведение Мидея вызывает у него беспокойство. Пустой взгляд, мучительное молчание. Никакого гнева, упрёков, резких насмешек, что содержали больше смысла, чем слова. Нет, это не было чем-то неожиданным. Мидей не из тех людей, которые выставляют свои чувства напоказ. Конечно, он держал себя в руках; не собирался сидеть рядом, поддаваясь тревоге, или суетиться. По крайней мере, именно в это хочет верить Фаенон. И всё же молчание ранит. Мидей сидит на стуле рядом с ним, смотря таким взглядом, что у Фаенона сводит желудок. — По… говори… – хрипит Фаенон. — … В горле першит, но он заставляет себя произнести эти слова. — Поговори… со мной. Мидей моргает, медленно, как в полудрёме. Как будто только что он был вовсе не здесь. Потом его взгляд скользит по телу Фаенона, по бинтам и шинам, и наконец останавливается на лице. Хоть что-то. А затем Мидей наклоняется. Фаенон чувствует терпкий запах пота и слабый аромат мыла. Золотистые волосы рассыпаются по лицу и щекочут щёки, словно копна нагретой солнцем соломы, в которой Фаенон любил валяться в детстве. Губы Мидея касаются его лба. Так мягко, так невесомо, словно он может сломаться от любого неосторожного прикосновения, подобно хрупкому цветку. — Ты сделал это, – Фаенон едва различает слова, будто это порыв ветра, лишь слегка взъерошивший волосы. – Ты здесь, Спаситель. И это всё. Мидей уходит, не произнеся больше ни слова. *** Через час Гиацина возвращается, чтобы продолжить лечение. По какой-то причине Фаенон восстанавливается гораздо быстрее, чем до этого. Жжение в горле и лёгких, которое мучало его, исчезает. А потом Гиацинтия страшно ругается, когда Фаенон вскакивает с койки сразу после того, как она снимает шины. — Прости меня, Гиацинтия, – искренне шепчет он, глядя на разгневанную девушку. – но мне правда… — Я держала тебя на руках, почти МЁРТВОГО… Ты ЗНАЕШЬ, каково мне было до прихода Безымянных?! — Я… Я знаю... — НЕТ, НЕ ЗНАЕШЬ! Ты тогда уже ОСТЫЛ, Фаенон! А ЗНАЕШЬ ли ты, как я чувствовала себя до этого? Когда все эти твари набросились на тебя, когда они продолжали терзать тебя, когда я слышала, как ломаются твои кости – не знаю, что пугало меня больше! То, что они почти убивали тебя каждую секунду, или что ты не ОСТАНОВИЛСЯ и даже не собирался останавливаться, даже если бы они прекратили! — … — И ты… Тогда тебе хватило наглости, – ярость Гиацины нарастает, и её плечи вздрагивают с каждым прерывистым вдохом, – сказать мне не помогать тебе, как будто я не наблюдала за тем, как моего друга убивают. И ты… сказал это таким тоном… Люди бы выжили в любом случае! Они были стабильны, они могли продержаться самостоятельно, но я не могла тебе помочь, потому что ты решил, что спасения заслуживает кто угодно, но не ты! Было тяжело видеть её такой: расстроенной, пылающей от гнева, с глазами, полными слезами. Фаенон был выше её на голову, но сейчас чувствовал себя совсем крошечным. И тут он заметил красное пятно – Трибби дёргала целительницу за юбку. У её ног лежал аккуратный свёрток с едой. — Отпусти его, Цинни. — Леди Трибби, вы же знаете, он ещё не… — Ему нужно встретиться кое с кем, – Трибби поворачивается к нему, и в её фиолетовых глазах мелькает та мудрая не по годам искорка, что иногда сменяет обычный детский блеск. – Аги сказала мне, что Дей сейчас на крыше. — …Спасибо, леди Трибиос, – взгляд Фаенона на мгновение останавливается на Гиацине: она склоняет голову, прикрыв лицо рукой, отказываясь смотреть в его сторону. Медленно, с чувством вины в сердце, Фаенон покидает покои целителя. Замечает небольшую лестницу, ведущую на крышу. Подняв голову, он видит силуэт Мидея на фоне бледного лунного света. Принц даже не смотрит на луну, как обычно делает. Подъём по лестнице – медленный и утомительный процесс, но это ещё цветочки. Тело Фаенона горит и протестует, едва зажившие кости грозятся вновь треснуть, но он не сдаётся. В конце концов, он только единожды пережил то, что Мидей терпел бессчётное количество раз. И всё же Фаенон не может избавиться от неприятного ощущения в животе. Он боится увидеть Мидея, хотя тот жив и находятся прямо здесь. Боится того, что будет дальше. Когда Фаенон поднимается наверх, он видит именно то, чего страшился. Видит Мидея, стоящего на коленях, съёжившегося, дрожащего всем телом, с прерывистым и поверхностным дыханием, больше похожим на сдавленные хрипы. Затем принц оборачивается и смотрит на Фаенона, успевшего сделать лишь шаг на крышу. Лунный свет серебром очерчивает его растрёпанные волосы цвета заката, играет на влажных щеках, заставляя ярко блестеть дорожки слёз. И светит на лилии, пробивающиеся сквозь черепицу. Опасения Фаенона всё-таки сбылись. Он сделал именно то, от чего наотрез отказался, когда Мидей его попросил. Стал причиной его слёз. Фаенон делает шаг. И, не удержавшись, падает. В конце концов, его тело всё ещё слабое, хрупкое и покрытое синяками. Фаенон даже хрупче тех лилий, что цветут всего в нескольких шагах. Ладони болят от того, как сильно он вцепился в плитку. Он слышит, как скребут по дереву ботинки, когда Мидей подходит к нему, бранясь и высказывая всё то, что, как знает Фаенон, он мог бы сказать, но не расслышать. Он чувствует, как Мидей заключает его в объятия (Мидей такой тёплый, такой живой, такой до боли человечный, что кажется, будто его грудь вот-вот разорвётся) и собирается поднять, но Фаенон утыкается носом в его влажную щёку (Мидей пахнет домом, хлебом, сталью и кровью, травой и потом после тренировки в саду, лилиями и гранатами), собирая губами каждую слезинку. — Останься… – хрипит он. И Мидей, и так растерявший всю свою стойкость, подчиняется. *** Мидей снова сидит на крыше, рядом с лилиями. Фаенон лежит у него на коленях, свернувшись калачиком. Лицо принца уже не такое измученное, как до этого, но по щеке снова скатывается слеза. Наверное, последняя. Фаенон останавливает её поцелуем. Мидей молчит. Он просто смотрит вдаль, не осмеливаясь крепко обнять Фаенона или просто провести рукой по его телу. Его дыхание всё ещё прерывистое, но постепенно выравнивается. Он не отвечает на поцелуи, но всё равно льнёт ближе. А потом, после долгой паузы, Мидей поворачивается, и его мокрые ресницы щекочут Фаенону щёку. — …Мидей? Тишина. Но, по крайней мере, теперь он смотрит на Фаенона. Дорожки слёз ещё поблёскивали под лунным светом, но золотые глаза вновь стали спокойными. Будь Фаенон более жесток, он бы подумал, что в таком виде Мидей прекрасен. — Может, ты скажешь что-нибудь? — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Фаенон не ожидал ответа. — Что я могу сказать, Спаситель? – продолжает Мидей. – Ты думаешь, что сейчас у меня есть хоть какие-то мысли? — … — Ты не должен был это видеть, – он наклоняется ближе, прижимаясь носом к чужой щеке, и убирает с лица светлые волосы, бережно обводя повязку на лбу. Рука Мидея тёплая, в отличие от холодных перчаток, что валяются рядом на крыше. — Я тоже не должен заставлять тебя плакать, – Фаенон прижимается к его ладони и целует грубую, но родную кожу. — Но ты сделал это, – Мидей моргает, и его ресницы вновь щекочут щёку. – В конце концов, именно ты заставил меня плакать. Фаенон не знает, что сказать. Он не может придумать слова, которое не были бы наполнены чувством вины. И он знает, что Мидей не хочет их слышать. Не хочет, чтобы Фаенон брал ответственность за его эмоции. — Не смотри на меня так, Спаситель. Я сказал это не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. — Я бы всё равно чувствовал себя таковым, даже если бы ты ничего не сказал, Мидеймос. — Хмф. Конечно, видя, как ты слизываешь мои слёзы. — Я… Я не… Я целую тебя! Мидей издаёт сдавленный смешок, хотя, похоже, даже самое лёгкое выражение веселья причиняет ему боль. — Как бы то ни было, это – мои собственные эмоции. — Я знаю. — Путешествие Преследующих пламя не может обойтись без потерь, – Мидей стискивает зубы, и эта резкость обращена к нему самому, а не к Фаенону. – Я знал, на что иду. Мне стоит быть готовым ко всему. — …Я знаю. — Потерять тебя… такая возможность тоже существует, и я должен… – Мидей замолкает, и его лицо искажается. Фаенон качает головой. — Прекрати. — Ты знаешь… Ты знаешь, что я хочу сказать, Фаенон. — Знаю. Но ты никогда в этом не признаешься. И не нужно. Не нужно притворяться и демонстрировать силу. Фаенон слегка потягивается. Лепесток лилии касается его босой ноги, и он напрягается, уставившись на белый цветок, слегка покачивающийся на ветру. *** — Я всегда думал, что умру первым, – тихо признаётся Мидей. – И свыкся с этой мыслью. Я жил с уверенностью, что мне… не придётся тебя оплакивать. Глаза Фаенона расширяются от удивления, словно он видит брешь в безупречной броне, которую никак не мог ожидать. — Всего лишь трусливая причина, чтобы смириться с собственной смертью, и теперь – даже теперь – это всё, о чём я, чёрт возьми, могу думать, – Мидей рвано вдыхает, – Всё, о чём я могу думать, так это о том, что эта уверенность теперь окончательно разрушена. Как чёртов трус, который не заслуживает и капли той славы, которой его осыпают. — Мидей… — Не спорь со мной, Фаенон. Я говорю не с рациональной точки зрения. И Фаенон ждёт, позволяя мягкой тишине окутать их, чувствуя ладонью чужое неровное дыхание. Он переводит взгляд на Мидея: тот жмурится, как обычно делает, когда хочет взять себя в руки. Его слова не показались Фаенону неправдоподобными, но всё равно требовали паузы. Что-то в нём сжалось, будто Фаенон хотел, чтобы то, о чём Мидей размышлял, так и осталось невысказанным. — Кстати, тебе стоит извиниться перед Гиациной, – спустя какое-то время задумчиво произносит Мидей, будто пытаясь заполнить нависшую тишину хоть чем-то. – Я слышал, как она кричала. Редко кто с её упорством и силой духа так срывается. Ты явно напугал её до смерти, негодяй. — …Я знаю. — И перед Аглаей, хмф. Я уверен, что ты решил, что она так переживает, потому что из-за твоих травм у неё прибавилось работы. — Я… эй, я ничего такого не говорил! – но, произнося эти слова, Фаенон понимает, что Мидей прав. — На самом деле она выглядит такой измотанной, ибо волнуется о тебе и задается вопросом, не ошибка ли в ее суждениях привела вас в засаду. Фаенон пытается вывернуться из объятий, но Мидей крепко держит его. Всё должно быть совсем иначе: он сражался там, чтобы не подвести её, не подвести всех, а не чтобы обвинить… — Леди Трибиос всё время была приветлива с тобой, но улыбка исчезала с её лица, как только она выходила из твоей палаты, – безжалостно продолжает Мидей. – А Кастория сочиняла письма с пожеланиями для тебя, заставляя Первопроходца ей помогать. — … Каждое слово, произнесённое Мидеем, всё больше погружало Фаенона в пучину вины. — А Цифер… Не знаю, она упомянула какой-то брезент, который вернёт, чтобы "облегчить твои страдания". — … Фаенон тяжело вздыхает. Ему хочется злиться на Мидея за то, что тот выложил всё, как есть – было бы проще справиться с чувством вины, если бы он объяснял это тем, что причинил неудобства другим. Только не… так. Теперь Фаенон не знает, что делать, не прибегая к оправданиям и отрицаниям. — Я хотел сказать, – Мидей, кажется, ещё не закончил, – что все переживают за тебя, Спаситель, и ценят как нечто большее, чем просто златиуса. Дело не только во мне. Фаенон прищуривается. — Выглядит так, будто ты пытаешься избавиться от угрызений совести, так как обнажил слишком многое, отчитывая меня, Мидеймос. Мидей фыркает и наклоняется, касаясь чужих губ своими. — И ты заставил меня увидеть тебя в таком состоянии и узнать об этом от кого-то стороннего, – шепчет он. – Ты заслужил это, безрассудная гиена. — Вот тебе и желание не заставлять его чувствовать себя виноватым, – ворчит себе под нос Фаенон. Но именно это и делало Мидея таким – напускная суровая решимость всегда разрушалась его собственной человечностью. Эта сторона его личности, что мог видеть исключительно Фаенон, и делала его самим собой. Когда Мидей расслабляется, Фаенон наконец позволяет себе высказать то, что его мучило: — Я не смогу дать тебе ту уверенность, о которой ты говорил. Что бы я ни делал, не смогу. — … — Но я всё-таки справился, – он берёт руку Мидея, и, почти дрожа от напряжения, прижимает её к своей груди. – Я принял вызов, к которым не справился бы никто, кроме тебя, и вышел из битвы живым. Надежда была так фантомна, даже недостижима, но я справился. — ... — Однако я не смогу справляться всегда. Хотя и буду пытаться, если это возможно… – Фаенон замолкает: его горло всё ещё болит, а лёгкие не удерживают столько воздуха, сколько хотелось бы. Мидей только ближе льнёт к нему. Фаенон снова чувствует, как цветы щекочут его ноги. — Я не буду бессмертным, как эти лилии… но я могу быть таким же стойким, как они, тебе не кажется, Мидей? — … Ответа нет. — Мидей? – Фаенон смотрит на него, хмурясь, а принц сверлит его взглядом, в котором смешались волнение, раздражение и нежность. — Только такой HKS, как ты, мог чуть не погибнуть в бою, вернуться и начать напрашиваться на комплименты. Это заставляет Фаенона рассмеяться, о чём он тут же жалеет: его рёбра от такого явно не в восторге. — Я имел в виду… ай! – стонет Фаенон, и Мидей грозно смотрит на него сверху вниз. – Я понимаю, чего ты хотел для Лиры. Чтобы она продолжала идти вперёд и не опускала руки, даже если в конце окажется, что она всё это время гналась за невозможным. — И это привело к тому, что ты оказался в таком положении, – Мидей вздыхает, но Фаенон улыбается. — Полагаю, бессмертная воля требует невообразимых мук и страданий, Мидеймос. *** Лира смотрит на маленький цветочный горшок, который протягивает ей Мидей. Рынок продолжает жить своей повседневной жизнью, даже не подозревая о том, что произошло между принцем и ребёнком, и о долгом пути, который для этого пришлось пройти. Для всех, кто бросал на них взгляд, в том числе и для Лиры, это была лишь обычная белая лилия, чьи лепестки безмятежно покачивались на ветру, купаясь в лучах солнца. В ней не было и намёка на то, что произошло, чтобы она расцвела. — Ваше Высочество… большое спасибо, но… — Что за но, дитя? Возьми и позаботься о нём, – перебивает её Мидей. Его голос, как и всегда, довольно груб, но те, кто хорошо знает принца, без труда услышат в нём нотки теплоты. Одним из таких, разумеется, был Фаенон, который сейчас стоял неподалёку, прислонившись к стволу дерева, и наблюдал за их разговором. Шла последняя неделя месяца, так что ему повезло, что после выздоровления на него не навалилась такая куча работы, как он ожидал. — Он ведь завянет и пожухнет… как остальные, – нервничает девочка. Мидей мягко вкладывает горшок ей в руки. — Важно не то, завянет он или нет, а то, с какой заботой ты за ним ухаживаешь. — А что… А что, если он умрёт, Ваше Высочество? Это ведь ваш подарок, я не могу… — Ну и что с того? Всему однажды настаёт конец, – Фаенон морщится от этих слов. Мидей… хорошо ладит с детьми, но иногда склонен говорить слишком жёстко. Глаза Лиры расширяются от удивления, но она быстро приходит в себя, когда принц взъерошивает ей волосы. — Я знаю, сейчас это звучит пугающе, – Мидей садится на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, – и… буду честен, так будет и дальше, даже когда ты вырастешь. Ты всегда будешь бояться, что что-то пойдёт не так, закончится или рухнет. Ты всегда будешь бояться, что всё уже никогда не будет таким, как прежде. Каждый новый цветок всегда будет отличаться от предыдущего. — … — Но они всё равно будут живыми. Ты смотришь, как они цветут, и радуешься. Ты веришь, что это плоды твоего труда. Они будут настоящими, пусть и проживут совсем мало. Это значит, что в тебе есть силы продолжать, даже если на своём пути ты уже несколько раз потерпела неудачу. Лира смотрит на Мидея, и Фаенон замечает на его лице тень сомнения, будто он начинает думать, что эта лекция слишком сложна для её возраста. — Лира, – Фаенон подходит, присаживаясь рядом с принцем. Тот одаривает его хмурым взглядом. – Не зацикливайся только на этом цветке, хорошо? Ты сможешь вырастить намного больше. Лира надувает губки, будто хочет возразить, но не знает, как. — Тебе грустно, потому что ты видела, как увядает множество цветов, – продолжает Фаенон. – Но разве ты не видела и то, как они расцветают? Лира хмурится, а затем смотрит на лилию, которая сияет, как маленькая луна. — Она и в правду красивая. — С кем-нибудь в компании она будет смотреться ещё лучше, – добавляет Мидей, кладя руку на плечо Фаенона. Тот бросает на него косой взгляд, но улыбается, как только замечает, что принц немного расслабился. — Даже если в конце она останется одна..? — Ей придётся выживать, пока не появятся новые цветы. — И эти новенькие всегда будут приносить ей искру счастья, – вставляет Фаенон. – Даже если эти искры будут казаться крошечными… они всё равно что-то значат. Иногда даже всё. — Я правда не понимаю, что вы, взрослые, иногда говорите, – жалуется Лира и вздрагивает, когда Мидей вдруг начинает смеяться. — Ничего страшного: некоторые взрослые тоже не всегда понимают. — Эй, – начинает Фаенон, но Мидей оборачивается, и его улыбка сияет, как омытая лунным светом лилия, и все жалобы застревают в горле. Лира осматривает цветок, пока двое мужчин поднимаются на ноги. — Вы… правда не против, если я заберу его? Даже если он проживёт совсем недолго? — Я хочу, чтобы ты о нём позаботилась, – кивает Мидей. — Мидей! – шипит Фаенон ему на ухо, – Используй своё положение наследного принца! — Моё что? – сухо спрашивает Мидей. Лира озадаченно смотрит то на одного, то на другого, а Фаенон подмигивает принцу. Тот моргает, а затем резко поворачивается к девочке. – …Позаботься о цветке. Это… приказ. Лира смотрит на них, закатывает глаза и убегает, чтобы показать горшок друзьям. Златиусы же остаются стоять на месте, погружённые в свои мысли. Первым из оцепенения выходит Фаенон. Смотря на Мидея, он не может сказать, что тот улыбается, но привычная суровость его лица смягчается, и в лучах утреннего солнца принц даже выглядит умиротворённым. Лёгкие порывы ветра играют с его золотистыми волосами, заставляя их трепетать, как цветочные лепестки. Словно бессмертная лилия, наконец-то поцелованная рассветом и греющаяся в его лучах, и больше не живущая в переменчивом лунном свете, цепляясь за призрачную надежду.