10 причин моей ненависти

Шейн Холландер никогда не позволял себе опаздывать. Он просыпался в шесть утра без будильника — организм привык за годы тренировок, — делал сорокапятиминутную зарядку, принимал душ и завтракал смузи ровно в семь. К половине восьмого он уже сидел за партой и перечитывал конспекты, пока остальные ученики только плелись по коридорам. Его ежедневник, который он вёл с тринадцати лет, не содержал ни одной пустой минуты. У Шейна были большие планы на этот год: закончить школу с лучшими оценками, поступить в университет Лиги Плюща, найти стажировку в экологической организации, а потом — спасать планету, помогать бедным и больным, менять мир к лучшему. Всё это было записано в его телефоне, и он перечитывал список каждое воскресенье, чтобы не забывать, ради чего просыпается по утрам. Некоторые считали его странным. В прошлом году одна девушка назвала его роботом. Шейн ответил, что роботы лишены креативного мышления, поэтому он всё же эффективнее. Девушка не поняла, шутит он или нет. Шейн и сам не был до конца уверен. С людьми у него всегда возникали сложности: он не всегда понимал, когда нужно улыбнуться и что сказать в ответ на комплимент. Родители говорили, что это особенность характера и со временем он научится, но Шейн не чувствовал особого желания учиться. Зачем, если у него уже есть всё необходимое? У него были Роуз и Хейден, и этого хватало. Роуз Лэндри была его сводной сестрой. Её родители постоянно пропадали в командировках, поэтому она переехала к ним в раннем детстве и называла Юну и Дэвида мамой и папой. Шейн и Роуз были ровесниками — он старше на два месяца, — но она всегда вела себя так, будто он младший, нуждающийся в заботе. Она проверяла, поел ли он и выспался ли, говорила, что без неё он бы пропал, и Шейн, хоть и считал это преувеличением, в глубине души знал, что она права хотя бы отчасти. Хейден Пайк учился в параллельном классе, но они проводили вместе всё свободное время: смотрели кино по воскресеньям и гуляли в парке. Хейден выбирал боевики, Роуз — романтические комедии, а Шейн — документальные фильмы о глобальных проблемах человечества. Хейден говорил, что от фильмов Шейна хочется спать, Роуз — что хочется плакать, а Шейн отвечал, что от них хочется действовать, и это, пожалуй, было единственным, что имело значение. Шейн не думал о свиданиях. Он считал отношения пустой тратой времени, потому что видел, что происходит с одноклассниками, когда те влюбляются: они пишут записки, ревнуют, ссорятся и в итоге получают оценки хуже, чем могли бы. Любовь отвлекает, мозг отключается, и Шейн решил, что не позволит этому случиться с собой. Поэтому когда в начале сентября некоторые девушки начали посматривать на него в столовой, Шейн просто не обращал внимания. А когда одна из них спросила, не хочет ли он пойти на вечеринку, он ответил: нет, спасибо, у него есть планы. Девушка ушла расстроенная, а Шейн так и не понял, что сделал не так. Он ведь поблагодарил, проявил вежливость, разве этого недостаточно?

***

Илья Розанов не знал, что такое дисциплина, если не считать той, что на льду. За его плечами остались две школы в Москве, переезд в Канаду и тишина, которая поселилась внутри него в четырнадцать лет и до сих пор не утихала. Тишина эта наступила, когда мать, уставшая от многолетних побоев и унижений отца, выбросилась из окна их квартиры на седьмом этаже. Илья узнал об этом не от отца — тот молчал три дня, пил и разбивал посуду, — а от соседки, которая перехватила его после школы. Он не плакал тогда, не плакал на похоронах и не плакал ночью, когда отец орал на пустую комнату, что мать «не умела ценить то, что имела». После этого Илья перестал считать отца человеком, чьё мнение хоть что-то значит. Он замкнулся, начал пропускать уроки, курить в подворотнях и драться с каждым, кто смотрел на него с жалостью. Отец пытался откупиться: перевёл в новую школу, подарил Ford Mustang, заплатил директору, чтобы Илью не выгнали за прогулы. Но между ними не осталось ничего, кроме глухой ненависти. Илья ненавидел отца за то, что тот довёл мать до края, и ненавидел себя за то, что не заметил, как она приближалась к этому краю. Она всегда казалась ему просто уставшей. Синяки она научилась прятать под тональным кремом, а ночные крики заглушали толстые стены. Теперь он не верил никому, кроме Светланы. Они встретились спустя год после смерти матери. Света услышала его русскую речь на перемене, подошла и сказала: «Ты тоже из того болота?». Илья тогда рассмеялся впервые за много месяцев — не потому, что было смешно, а потому, что кто-то говорил с ним на языке, на котором мама читала ему сказки на ночь. С тех пор они стали неразлучны. Света была лидером чирлидерской команды, красивой и дерзкой, с длинными каштановыми кудряшками и светлыми глазами. Она тоже была бисексуалкой, как и он, и они часто говорили на русском, чтобы никто вокруг не понял. Света стала для Ильи не просто подругой, а почти сестрой — единственным человеком, которому он доверял свои настоящие мысли. Не те короткие, быстрые фразы, которые он бросал для компании приятелей, говоривших только о машинах и девчонках. А те, что живут внутри: страхи о будущем, злость на отца, горе, которое не проходит. — Ты когда бросишь курить? — спросила она однажды, сидя на подоконнике. — Когда умру, — ответил Илья, затягиваясь. С братом Алексеем у Ильи никогда не было близости. Алексей был старше на пять лет, и их отношения всегда оставались формальными — пара холодных фраз по праздникам, молчание в остальное время. Но после смерти матери Алексей словно почувствовал себя вправе требовать. Он звонил раз в несколько месяцев с просьбами о деньгах — на жизнь, на долги, на выдуманные болезни. Илья переводил деньги не потому, что чувствовал любовь, а потому что мать перед смертью просила: «Держитесь друг за друга». Но он не держался. Хоккей стал его единственным настоящим домом. На льду он забывал всё — отца, школу, чувство вины, равнодушие брата. Оставались только шайба, скорость и желание победить. Скауты уже интересовались им, предлагали места в хороших колледжах, и иногда по ночам Илья позволял себе поверить, что хоккей станет его билетом из этого ада. Но чаще он лежал в кровати и думал: «А что, если не получится? Что, если я застряну здесь?». Тогда он вставал, выходил на балкон и зажигал сигарету. — Всё будет нормально, — шептал он по-русски в пустоту. — Я выберусь. Но он не верил в это ни на секунду.

***

Светлана смотрела на Роуз Лэндри уже полгода, и это начинало походить на одержимость. Сначала это были просто взгляды в столовой. Потом она начала замечать Роуз в коридорах. Потом стала специально прокладывать маршруты, чтобы пройти мимо её класса. Она знала, что это глупо. Она была популярной девчонкой, которую хотели все парни, а сохла по тихой девочке из театрального кружка. Роуз была красивой не крикливо, а как-то изнутри, и Света никак не могла понять, как подойти к ней, чтобы не спугнуть. Они пару раз разговаривали — о домашнем задании, о погоде, — и каждый раз Света чувствовала себя четырнадцатилетней девочкой. А когда Роуз однажды попросила у неё заколку и улыбнулась, Света потом полдня ходила как в тумане. — Ты влюблена, — сказал Илья, сидя в своей машине. — Я знаю, — ответила она мрачно. — И что ты собираешься делать? — Не знаю. Илья закурил. Он знал, что у Роуз было правило, о котором все говорили в школе: никаких свиданий до восемнадцати, пока либо она не станет совершеннолетней, либо её брат не начнёт с кем-то встречаться. — Я пыталась подкатить к её брату, — призналась Света. — К Шейну? — переспросил Илья. — Да. Он умный, красивый, но совершенно невыносимый. Я уговорила пару девушек подойти к нему — он посмотрел на них как на идиотов и ушёл. Потом несколько парней попробовали — та же история. Илья усмехнулся. Он видел этого Холландера пару раз в коридоре и один раз на школьном собрании. Парень говорил о глобальном потеплении так, будто спасал мир, и в его глазах горел огонь. Илья тогда подумал: «Что за чудак?», но поймал себя на том, что не может отвести взгляд. — Ты хочешь, чтобы я попробовал? — спросил он, хотя уже знал ответ. Света посмотрела на него долгим взглядом. — Ты должен мне две тысячи за ремонт мотора, — сказала она. — Я дам тебе ещё столько же, если ты сможешь его… — Света, это подло. — Это бизнес, Илья. Тебе нужны деньги. Он хотел возразить, но она была права. Ему нужны были деньги. На бензин, на сигареты, на то, чтобы не зависеть от отца. И ещё — хотя он не признавался даже себе — ему было интересно. — Ладно, — сказал он наконец. — Я попробую.

***

В следующие две недели Шейн начал замечать то, чего раньше старался не замечать. Сначала ему казалось, что это просто совпадение — что Илья Розанов, этот парень с кудрявыми волосами, просто оказывается рядом случайно. В столовой, на переменах, на парковке, даже у спортзала. Он не подходил, не говорил ни слова. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы Шейн начал нервничать. Сначала Шейн решил, что это новая форма издевательства. Может, Розанов хочет его напугать или заставить оступиться. Шейн видел такое не раз и всегда справлялся одним способом — не реагировал. Он ходил с учебником, поправлял очки и делал вид, что Розанова не существует. Но внутри что-то менялось. Каждый раз, когда он чувствовал на себе этот взгляд, мурашки бежали по спине, и Шейн злился на себя. Он не должен был обращать внимания. Он был выше этого. Однако Розанов не сдавался. Однажды на большой перемене, когда Шейн сидел в библиотеке и готовился к контрольной, он услышал тяжёлые шаги. Поднял голову и увидел Розанова — высокого, в чёрной футболке, с пачкой сигарет, которую он мял в пальцах. — Впервые вижу тебя здесь, — сказал Шейн, и эта фраза прозвучала глупо даже для него самого, потому что зачем вообще это говорить? — Потому что я тут, и правда, впервые. Я ищу книгу, — сказал Илья. Его акцент делал каждое слово чуть длиннее, чем нужно. — Про историю России. — Вон там, — Шейн указал на дальнюю полку. Илья кивнул, но не ушёл. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — Помогаешь всем, кто спрашивает. Даже если не просят помощи. Шейн нахмурился, потому что не понял, в чем заключается подвох. Он просто ответил на вопрос, разве это преступление? — Ты спросил, — сказал он. — Я ответил. — Я не спрашивал. Я сказал, что ищу. — Это одно и то же. Илья усмехнулся — не насмешливо, как Шейн ожидал, а как-то удивленно, будто открыл для себя нечто новое, чего не замечал раньше. — Ты странный, Холландер. — Впервые слышу об этом, — сухо ответил Шейн, возвращаясь взглядом к учебнику, потому что разговор начал его утомлять и, если честно, немного пугать. Не физически — Розанов не выглядел агрессивным, — а как-то иначе, на уровне ощущений, которые Шейн не умел расшифровывать. Илья хотел что-то добавить, но в дверях библиотеки показалась миссис Грей, школьный библиотекарь, женщина с суровым лицом и железным характером, которая терпеть не могла, когда ученики разговаривают в читальном зале. Она строго посмотрела в их сторону, и Илья поднял руки, показывая, что сдается. Он развернулся и ушел, и Шейн снова остался один среди стеллажей, с учебником физики в руках и с непонятной тяжестью в груди.

***

Через три дня на уроке физкультуры случилось то, чего Шейн никак не ожидал, хотя следовало бы — после всех этих случайных встреч в коридорах и библиотеке он уже должен был понять, что Илья Розанов не отстанет. Он не любил физкультуру — не потому, что был в плохой форме, а потому, что не выносил групповых занятий, где нужно было подстраиваться под чужой ритм, слушать чьи-то шутки и делать вид, что ему не всё равно. Однако сегодняшний забег, по крайней мере, давал ему возможность побыть наедине с собой: ноги мерно отбивали шаг, лёгкие работали как хорошо смазанный механизм, и мысли текли ровно, без лишних помех. Он пришёл первым, как всегда. Остановился у скамьи, достал бутылку с водой и сделал несколько глотков, чувствуя, как пульс постепенно возвращается к норме. Солнце светило прямо в лицо, воздух был тёплым и сухим, и Шейн уже почти расслабился, когда услышал сзади шорох. Он обернулся. Илья Розанов сидел на верхней скамье трибуны, свесив длинные ноги, и смотрел на него с ленивой, почти кошачьей грацией. Сигарета дымилась в его пальцах, кудри рассыпались по лбу, и на губах застыла та самая кривоватая усмешка, которая уже начала появляться в снах Шейна, хотя он отказывался в этом признаваться даже самому себе. — Ты быстро бегаешь, — сказал Илья, и его акцент растянул гласные, придав этой простой фразе какой-то тягучий, почти чувственный оттенок. Шейн не ответил. Он отвернулся и сделал ещё один глоток воды, надеясь, что молчание будет воспринято как достаточный ответ. — Я слышал, ты хочешь спасти планету, — продолжил Илья, не обращая ни малейшего внимания на демонстративное безразличие. — Это правда? — Не твоё дело, — бросил Шейн, не оборачиваясь. — Почему? Это короткое «почему» прозвучало так спокойно и так настойчиво, что Шейн не выдержал. Он резко развернулся и посмотрел на Розанова снизу вверх, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — не столько на этого парня, сколько на себя за то, что не может просто уйти и забыть. — Слушай, Розанов, — начал он, чеканя каждое слово, чтобы они звучали как можно более холодно и окончательно. — Я не знаю, что ты задумал, и, честно говоря, мне плевать. Катись ты к чёрту со своими разговорами. Отстань. Он развернулся и зашагал прочь — по направлению к раздевалке, к своим вещам, к своему расписанию, где не было места ни этому внезапному сердцебиению, ни этому въедливому голосу за спиной. Он шёл быстро, почти бегом, и думал только о том, чтобы оказаться как можно дальше от стадиона, от трибун, от сигаретного дыма и от глаз, которые, он чувствовал, до сих пор смотрели ему в спину. А Илья Розанов сидел на скамье, проводил его взглядом и медленно, во всё лицо, расплылся в улыбке. Он не обиделся и не расстроился — напротив, удовлетворённо затянулся, выпустил струю дыма в прозрачное небо и покачал головой. «Ну вот, — подумал он по-русски. — Уже посылает. Это прогресс». Он вспомнил холодный взгляд Шейна, его резкий тон и то, как он стиснул бутылку с водой перед тем, как разразиться этой короткой, но такой выразительной тирадой. Гнев этого парня был красивым — не разрушительным, как у кого-то другого, а собранным, почти аристократичным. — Ещё увидимся, Холландер, — сказал он вслух и, спрыгнув со скамьи, затушил окурок о подошву ботинка. Илья знал, что это не конец. Он только начал.