10 причин моей ненависти

Илья сидел на подоконнике в пустом классе и прокручивал в голове слова Роуз. «Придумай что-нибудь грандиозное. Что-то, что он не сможет игнорировать». Он смотрел в окно на школьный двор, где Шейн разговаривал с Хейденом, и чувствовал, как внутри закипает отчаяние. Шейн не смотрел в его сторону. Уже несколько дней. Илья знал, что если ничего не предпринять, этот холодный взгляд останется с ним навсегда. — Телескоп, — пробормотал он себе под нос. — Слишком дорого и слишком пафосно. Цветы — не его. Стихи — он сам пишет лучше. Хоккей. Шейн обожал хоккей. Илья знал это от Роуз и видел сам — он заметил, как Шейн смотрит запись матча по телефону с таким выражением лица, будто от исхода игры зависела его жизнь. Илья достал телефон и открыл сайт с билетами на матчи местной команды. «Оттавские Кентавры» играли дома в ближайшую субботу. Места в первом ряду, прямо у стекла, откуда всё видно как на ладони. Он купил два билета. Один — себе. Второй — Шейну. Денег, которые дала Света, почти не осталось, но Илья не жалел. Гитара подождёт. Телескоп — тем более. Сейчас важнее было вернуть Шейна. Он распечатал билет — без подписи, без объяснений — и в среду утром, когда никого не было в коридоре, сунул его в щель шкафчика Шейна.

***

В среду после школы Шейн открыл шкафчик и чуть не выронил учебники. На верхней полке лежал билет на хоккей. Место в первом ряду, прямо у стекла — лучшее место в доме, он знал. Шейн повертел билет в руках. Ни имени. Ни записки. Ничего. — Странно, — сказал он вслух, но убирать билет не стал. Кто бы его ни положил — ему, в общем-то, было всё равно. Хоккей есть хоккей. А от хорошего матча он не отказывался никогда. В субботу вечером Шейн стоял у входа на арену, сжимая в руке билет, и улыбался. Внутри него не было ни тревоги, ни ожидания, ни даже благодарности к неизвестному дарителю. Только предвкушение. Хороший хоккей. Любимая команда. И никого рядом, кто мог бы отвлечь. Зал гудел. Трибуны постепенно заполнялись болельщиками в красно-золотых цветах. Шейн сидел на своём месте — лучшем в доме — и смотрел на лёд, где игроки разминались перед матчем. Рядом пустовало кресло. Шейн не обратил на это внимания.

***

Шейн не мог уже дождаться начала игры, настолько сильно он был взволнован. Шейн не знал, радоваться ему на отсутствие соседа на кресле рядом. Внезапно рядом с ним кто-то остановился. Шейн поднял голову и увидел огромного бобра в красно-золотом свитере — маскота команды. Бобр Чак, кажется. Из-под маски виднелись чьи-то глаза, но разглядеть лицо было невозможно. Маскот помахал Шейну, потом повернулся к соседним болельщикам и начал кривляться — размахивать лапами, трясти хвостом, показывать дурацкие жесты. Дети визжали от восторга, взрослые смеялись. Шейн усмехнулся — несмотря на всё, это было забавно. Маскот, закончив с болельщиками, плюхнулся на соседнее кресло — то самое, пустующее — и остался сидеть. Шейн посмотрел на него, но бобр просто сидел и смотрел на лёд, как обычный болельщик. — Ты не на работе? — спросил Шейн. Бобр покачал головой и показал большой палец вверх. Шейн пожал плечами и вернулся к наблюдению за разминкой.

***

Матч начался, и Шейн забыл обо всём на свете. «Кентавры» играли великолепно. Хадсон Уильямс и Коннор Стори — центральные нападающие, о которых последние полгода судачили все хоккейные блоги, — творили на льду настоящую магию. Их передачи были настолько точными и неожиданными, что казалось, они читают мысли друг друга. — Давай! — закричал Шейн, когда Уильямс отдал пас за спину, а Стори, не глядя, подставил клюшку и отправил шайбу в ворота. Трибуны взорвались. Шейн подпрыгнул на месте, чуть не сбив с ног сидящего рядом бобра. Бобр похлопал его по плечу и показал большой палец — мол, одобряю. — Ты вообще видишь, что происходит на льду? — спросил Шейн, садясь на место. Бобр кивнул и сложил лапы в форме сердечка над головой. — Понятно, — фыркнул Шейн, но в его голосе не было злости. Первый период закончился со счётом 2:0 в пользу «Кентавров». Начался перерыв, и организаторы объявили развлечение для болельщиков — камера поцелуев. На большом экране замелькали лица. Первыми показали молодую пару в первом ряду — девушка смущённо чмокнула парня в щеку. Потом — пожилую пару, которая поцеловалась так сладко, что зал зааплодировал. Потом — двух подруг, которые изобразили воздушный поцелуй, засмеялись и обнялись. Шейн смотрел на экран и улыбался. Даже он, при всей своей нелюбви к публичным проявлениям чувств, не мог удержаться от умиления. А потом камера остановилась на нём. Шейн замер. На экране, в розовой рамке-сердечке, были его лицо и лицо бобра. Вместе. Как парочка. — Что за… — начал он и повернулся к маскоту. Бобр смотрел на него. В прорезях маски блестели глаза — знакомые, голубовато-зелёные, с золотыми искрами. И в этот момент из динамиков заиграла мелодия, от которой у Шейна перехватило дыхание. «Wish You Were Here». Pink Floyd. Его любимая песня. Та самая, под которую он готов был слушать что угодно и делать что угодно. Маскот поднял лапы, снял маску. Под ней оказался Илья. Улыбающийся, с растрёпанными кудрями, с ямочкой на подбородке, с горящими глазами. Он смотрел на Шейна так, будто тот был единственным человеком на всей этой огромной арене. Шейн открыл рот, но не смог произнести нормального предложения. — Ты, — выдохнул он. — Я, — ответил Илья. Они смотрели друг на друга. Песня играла. Люди вокруг что-то кричали — Шейн не слышал. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. — Поцелуй! Поцелуй! — скандировали болельщики. Шейн оглянулся по сторонам. Все смотрели на них. Все улыбались. Даже судьи у бортика обернулись. — Илья, что ты… Он не договорил. Илья взял его за воротник куртки и потянул на себя. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Не избегай меня больше, — прошептал Илья прямо в его губы. Горячо, отчаянно, почти умоляюще. — Это были самые тяжелые дни в моей жизни. И он поцеловал Шейна. Шейн замер. Глаза были широко открыты, тело одеревенело. Он не знал, что делать. Позади кричали люди, на экране всё ещё горела розовая рамка, а губы Ильи были тёплыми и мягкими, и они двигались медленно, терпеливо, будто ждали ответа. И ответ пришёл. Шейн закрыл глаза и поцеловал в ответ. Сначала неуверенно, едва касаясь. Потом смелее, глубже. Его руки сами поднялись и обхватили лицо Ильи, пальцы запутались в кудрях, и он почувствовал, как Илья выдохнул ему в рот — с облегчением, с благодарностью. Они целовались долго. Так долго, что камера поцелуев давно переключилась на другие пары. Так долго, что вокруг снова начали свистеть и аплодировать — на этот раз не требуя, а просто радуясь. Так долго, что игра должна была вот-вот возобновиться, а они всё не могли оторваться друг от друга. Наконец, когда запах хлорки и льда стал слишком отвлекающим, Шейн отстранился. Они смотрели друг на друга. Илья улыбался — широко, счастливо, глупо. Шейн, наверное, выглядел так же. — От тебя пахнет потом, — сказал Шейн. — Не от меня, — возразил Илья, поднимая маску бобра. — От костюма. Я его у настоящего маскота взял. На один вечер. — Ты украл костюм бобра? — Я одолжил, — поправил Илья. — По-соседски. Шейн рассмеялся — впервые за много дней. Смех получился хриплым, но настоящим.

***

Второй и третий периоды пролетели незаметно. «Кентавры» выиграли со счётом 4:2. Уильямс и Стори сделали ещё по голу и результативной передаче, и Шейн подпрыгивал на месте так часто, что Илья боялся — он провалится сквозь пол. Но самым счастливым моментом было не это. А то, что их пальцы переплелись на подлокотнике. А то, что Илья иногда наклонялся и шептал что-то на ухо, от чего Шейн краснел. А то, что они сидели рядом, и никто не знал, кто они друг другу, — и им было всё равно. После матча Илья вёл Шейна к своей машине, держа за руку. Шейн не вырывался. Он шёл и улыбался, и ему было странно от того, что улыбаться так легко. В машине, как только двери закрылись, они снова поцеловались. На этот раз жарче, отчаяннее. Илья притянул Шейна к себе за затылок, углубил поцелуй, и Шейн застонал — тихо, смущённо, но не отстранился. Его руки скользнули под куртку Ильи, к футболке, и он чувствовал, как бьётся сердце под его ладонями. — Не думал, что ты такой… — прошептал Илья между поцелуями. — Какой? — Горячий. — Заткнись, — ответил Шейн, снова припадая к его губам. Они целовались долго. До тех пор, пока в машине не стало душно. Шейн отстранился первым, тяжело дыша. — Нам нужно поговорить, — сказал он. — Нужно, — согласился Илья. Они откинулись на сиденья и некоторое время молчали. — Почему ты тогда не поцеловал меня? — спросил Шейн. — После вечеринки. — Потому что ты был пьян, — ответил Илья. — Потому что я не хотел, чтобы ты проснулся утром и пожалел. Или подумал, что я воспользовался твоим состоянием. — А сейчас я не пожалею? — Сейчас ты трезв, — сказал Илья. — И у тебя нет сотрясения. Надеюсь. Шейн посмотрел на него. В полумраке машины его глаза блестели. — Ты мог бы просто объяснить, — сказал он. — А ты бы слушал? — Нет, — признался Шейн. — Наверное, нет. Я был зол. — Я знаю. — Илья взял его за руку. — Поэтому я придумал бобра. Шейн усмехнулся. — Ты идиот, Розанов. — Твой идиот, — поправил Илья. — Это пока не точно. — Но звучит хорошо, правда? Шейн не ответил, но улыбнулся и не убрал руку.

***

На следующий день в школе всё изменилось. Не для всех — для них. Они договорились пока не говорить никому. Не потому, что стыдно, а потому, что Шейн не был готов. Отношения отвлекают — он знал это. У него были планы, экзамены, будущее. Илья пока не вписывался в эти планы. — Давай попробуем, — сказал Шейн в понедельник утром, когда они украдкой встретились в пустом классе перед первым уроком. — Но не называй это отношениями. — А как называть? — Не знаю. Просто… будем рядом. Посмотрим, что из этого выйдет. Илья кивнул. Он согласился бы на что угодно, лишь бы Шейн не смотрел на него снова тем ледяным взглядом. Их дни наполнились секретами. Между уроками они исчезали в туалете на втором этаже — там, куда почти никто не ходил. Илья прижимал Шейна к стене, целовал, шептал что-то на ухо, и Шейн краснел, но не сопротивлялся. В библиотеке они сидели за дальним столом, зажатным между стеллажами, и их ноги соприкасались под столом. Илья иногда проводил ладонью по колену Шейна, и Шейн бил его по руке, но не сильно. В парке, на их скамейке, они держались за руки. Смотрели на уток. Молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Шейн всё ещё читал. Илья всё ещё сидел рядом. Но теперь, когда Шейн делал вид, что увлечён книгой, он ловил себя на том, что не читает, а смотрит на пальцы Ильи, переплетённые с его собственными.

***

Роуз заметила не сразу. Первые пару дней Шейн вёл себя как обычно — может, чуть менее раздражённо, но в остальном без изменений. Но потом она поймала его на том, что он улыбается телефону. Просто смотрит на экран и улыбается. — Кому ты пишешь? — спросила она за завтраком. — Никому, — слишком быстро ответил Шейн. — Ты улыбался. — Я всегда улыбаюсь. — И ты в это веришь? Шейн покраснел и уткнулся в тарелку. Роуз не стала давить, но сделала пометку в уме. В среду она увидела их. Шла по коридору после уроков и случайно заглянула в пустой класс — забыла там учебник. А внутри стояли Шейн и Илья. И целовались. Роуз замерла за дверью, не зная, войти или уйти. В итоге она тихо отступила и пошла домой одна, но с улыбкой, которую не могла сдержать. «Значит, помирились», — подумала она. Вечером она написала Свете: «Твой план сработал. Они целуются». Света ответила через пять секунд: «Я знаю. Илья вчера рассказывал. Они были на хоккее». «На хоккее?» — удивилась Роуз. «Шейн, наверняка, с ума сходил от счастья». «Ага, — ответила Света. — Илья говорит, он там чуть не заплакал от радости». Роуз рассмеялась и отложила телефон. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад Шейн ненавидел Илью. Или делал вид. А теперь они целуются в пустых классах. — Я никогда не буду ни с кем встречаться, — пробормотала Роуз, передразнивая брата. — Как же. Она улыбнулась и закрыла глаза. Брат был счастлив. И это было главным.

***

Света встретила Илью у его шкафчика в пятницу утром. — Ты выглядишь уставшим, — заметила она. — Я мало спал, — ответил Илья. — Мы вчера до одиннадцати в парке сидели. — И чем занимались? — Разговаривали. — И всё? — Ну… не только. Света усмехнулась и толкнула его в плечо. — Я рада за тебя, — сказала она. — Правда. — Спасибо тебе. — Илья посмотрел на неё. — За план. За деньги. За то, что заставила меня это сделать. — Я не заставляла, — возразила Света. — Ты сам хотел. — Сначала нет, — признался Илья. — А потом… потом понял, что хочу. Не из-за денег, а из-за него. Света улыбнулась. — Вы оба такие… неловкие. — Это точно. Они пошли на уроки. Света думала о Роуз. Илья думал о Шейне. А Шейн в это время сидел за партой, смотрел в окно и не слушал учителя — что случалось с ним впервые за всю школьную жизнь. Он думал о вчерашнем вечере. О том, как они сидели в парке, и Илья рассказывал о своей матери. О том, как его голос дрожал. О том, как Шейн взял его за руку и не отпускал до самого дома. — Может, это и есть отношения, — тихо сказал он сам себе. И не испугался.