10 причин моей ненависти

В понедельник утром Шейн переступил порог школы и сразу понял, что день будет долгим. Ещё в коридоре на него обернулись. Несколько человек, стоявших у шкафчиков, прекратили разговор и уставились на него с улыбками. Шейн нахмурился, ускорил шаг, но чем дальше он шёл, тем больше взглядов ловил на себе. — О, Холландер пришёл! — крикнул кто-то из конца коридора. Кто-то зааплодировал — коротко, насмешливо. Девушка из параллельного класса, мимо которой он проходил, повернулась к подруге и громко прошептала: — Говорят, он на столе танцевал. Разделся почти догола. Шейн сжал челюсти и пошёл быстрее. — Эй, Холландер! — окликнул его парень из футбольной команды. — Станцуй для меня, пупсик! Говорят, у тебя хорошо получается! Раздался смех. Шейн не обернулся. Внутри закипала злость — на этих людей, на себя, на вчерашний вечер, на Илью, который… который просто сидел и смотрел, когда Шейн к нему потянулся. А потом сказал «нет». — Отвалите, — бросил он сквозь зубы, сворачивая за угол. К счастью, до кабинета оставалось недалеко. Он зашёл внутрь, сел за последнюю парту и уставился в стол. Стыд смешивался со злостью. Ему было стыдно за танец — за то, как он выставлял себя, за то, что его снимали на телефоны, за то, что теперь вся школа будет это обсуждать. Но ещё больше он злился на Илью. На его холодное «нет», когда Шейн… когда он впервые в жизни захотел поцеловать кого-то по-настоящему. Не из любопытства. Не из жажды эксперимента. А просто потому, что хотелось. Сильно. А Илья сказал «нет». Шейн сжал ручку так, что она чуть не треснула. — Привет, — раздалось рядом. Он поднял голову. Роуз стояла у его парты, сжимая в руках учебник. В её глазах была вина. — Привет, — ответил он сухо. — Можно сесть? — Садись. Она опустилась на соседний стул. Некоторое время они молчали. В классе постепенно собирались ученики, но никто не обращал на них внимания — все обсуждали вчерашнюю вечеринку, но Шейн с удивлением заметил, что говорили не только о нём. Кажется, кто-то ещё успел натворить дел. — Шейн, — тихо сказала Роуз. — Прости меня за вчера. — За что? — За то, что сказала при всех. Про то, какой ты самостоятельный. Я не хотела… — Я знаю, — перебил он. — Ты никогда не хочешь меня обидеть. Роуз опустила глаза. — Я не понимаю, почему так резко отреагировал, — продолжил Шейн, и в его голосе не было злости — только усталость. — Ты всегда так со мной говоришь. Я привык. Но вчера… вчера эти люди смотрели и смеялись. А ты смеялась вместе с ними. — Я не смеялась над тобой, — возразила Роуз. — Я смеялась над ситуацией. — Какая разница? Она не нашлась, что ответить. — Ладно, — сказал Шейн. — Забудь. Я переживу. — Ты обиделся, — сказала она. — Сильно. Я вижу. Шейн промолчал. — Прости, — повторила Роуз и положила ладонь на его руку. — Правда. Я была не права. Я не должна была… — Роуз, — перебил он. — Хватит. Я сказал — забудь. Она кивнула и убрала руку. Звонок прозвенел, и в класс зашла учительница. Шейн достал тетрадь, но писать не мог. Он смотрел в окно и думал о том, что ему действительно стыдно. Не за танец — за то, что он вообще пошёл на эту вечеринку. За то, что напился. За то, что полез к Розанову с поцелуями, как последний дурак. «Больше никогда», — пообещал он себе. — «Никогда».

***

На большой перемене Шейн сидел в столовой с телефоном в руке и читал сообщение, которое пришло пятнадцать минут назад. «Тема следующего поэтического вечера через две недели: написать собственную версию сонета 141 Шекспира. Ждём вас в пятницу в 19:00 в кафе "Угол"». Шейн перечитал сообщение три раза. Сонет 141. Он знал его наизусть — один из немногих сонетов, которые он выучил не из-за школы, а потому что они зацепили его своей болью и противоречиями. «In faith, I do not love thee with mine eyes, / For they in thee a thousand errors note…» Он подумал о Розанове. О кудрях и наглых глазах. И ямочке на подбородке. И этот его акцент, когда он говорил тихо. Шейн помотал головой, прогоняя мысли. Настроение поднялось само собой. Он любил поэтические вечера — это было единственное место, где он мог быть собой, не боясь осуждения. Там его не называли ботаником и не просили станцевать. Там он был просто Шейном, который пишет стихи. — Ты чему улыбаешься? — спросила Роуз, садясь напротив. — Ничему, — ответил он, убирая телефон. — Задание для поэтического вечера пришло. — И какое? — Переписать сонет Шекспира. — Шекспира? — Роуз округлила глаза. — Это же круто! Ты сможешь показать всем, на что способен! — Может быть, — сказал Шейн, но в его голосе уже не было вчерашней горечи. Она радовалась за него — искренне, по-сестрински. Шейн знал, что она всегда поддерживала его увлечение, даже когда другие считали это странным. — Шейн, — сказала Роуз, и её голос вдруг стал тише. — Я хотела тебе кое-что рассказать. Но ты не смейся. — Не буду. Она покраснела. Шейн замер — он редко видел сестру в таком состоянии. — Вчера… — начала она и запнулась. — Вчера вечером, когда ты ушёл с Ильёй, я осталась со Светой. И мы… мы поцеловались. Шейн смотрел на неё, не моргая. — Ты и Света? — переспросил он. — Да. — Чирлидерша Света? — Шейн! — Молчу-молчу. — Он поднял руки. — Просто… ты же раньше говорила, что нравятся парни. — Я думала, что нравятся, — сказала Роуз, теребя край рукава. — А потом встретила её. И поняла, что дело не в поле. Дело в человеке. — И Света — тот самый человек? — спросил Шейн. Роуз кивнула. В её глазах блестели слёзы — счастливые, Шейн заметил. — Я рад за тебя, — сказал он. — Правда. Она улыбнулась и потянулась через стол, чтобы сжать его руку. — Но, Роуз… — Шейн помолчал. — Ты помнишь про правило родителей? До восемнадцати тебе нельзя. Или пока я… — Не напоминай, — перебила она. — Я знаю. Я просто… вчера был один вечер. Один поцелуй. Этого никто не узнает. — Я не расскажу, — пообещал Шейн. — Спасибо. Они помолчали. Шейн смотрел в окно и думал о том, что мир меняется, а он не успевает за этими изменениями. Его сестра целуется с девушкой. Он сам чуть не поцеловал парня — и получил отказ. Всё как-то перевернулось. — Шейн, — сказала Роуз осторожно. — А ты… ты когда-нибудь хотел поцеловать кого-то не из интереса, а потому что… ну, потому что хотелось? Он посмотрел на неё. Сказать правду? Или промолчать? — Не знаю, — соврал он. — Наверное, нет. Роуз не поверила, но не стала спрашивать.

***

На физкультуре у них был футбол. Шейн не любил футбол, но сегодня ему нужно было выплеснуть злость. Бегать, бить по мячу, толкаться — это было лучше, чем сидеть на скамейке и смотреть на трибуны, где, как он знал, сидел Илья. Он чувствовал его взгляд. Затылком, спиной, каждой клеточкой тела. Илья Розанов сидел на верхней скамье вместе со Светой — они о чём-то оживлённо говорили, иногда поглядывая на поле. Шейн старался не смотреть в их сторону. Он играл агрессивно, жёстко, несколько раз отобрал мяч у соперников, один раз забил гол. Учитель похвалил, но Шейну было всё равно. Света на трибуне рассказывала Илье о вчерашнем вечере. — Это было волшебно, — щебетала она, не в силах скрыть улыбку. — Мы стояли у выхода, и Роуз сказала, что ей жаль, что вечер закончился. А я посмотрела на неё — и просто… не смогла сдержать себя. Наклонилась и поцеловала. — Смело, — заметил Илья. — А она ответила! — Света прижала руки к груди. — Представляешь? Она ответила! Илья смотрел на поле, где Шейн бегал за мячом, и внутри него разливалась горечь. Света счастлива. Она получила то, чего хотела. А он? Он оттолкнул Шейна. Сказал «нет», когда тот сам к нему потянулся. — Как твои дела с Холландером? — спросила Света, перехватив его взгляд. — Никак, — ответил Илья. — Он был слишком пьян. Наверное, ничего не помнит. — А ты помнишь? Илья промолчал. Света посмотрела на поле, где Шейн только что сбил с ног какого-то парня, и нахмурилась. — С какой злостью он играет, — заметила она. — Ты что, сделал ему что-то? — Я ничего ему не делал. — А почему тогда он смотрит в нашу сторону с таким лицом, будто хочет нас убить? — Может, ему не нравится футбол, — пожал плечами Илья. Света не купилась. — Илья, — сказала она серьёзно. — План остаётся в силе? — А зачем? — Илья повернулся к ней. — Вы же с Роуз поцеловались. Разве это не значит, что план больше не нужен? — Не значит, — отрезала Света. — Роуз сказала, что без брата её никуда не отпустят. А он, судя по всему, в ближайшее время не собирается ни с кем встречаться. Илья вздохнул. В этот момент у Светы завибрировал телефон. Она достала его, прочитала сообщение и улыбнулась. — Это от Роуз, — сказала она. — Пишет, какое сегодня было настроение у Шейна на обеде. — И что она написала? Света задумчиво прочитала: «Сила его ненависти равна энергии тысячи солнц». — Передай ей спасибо за очень ценную и совсем не очевидную информацию, — сказал Илья с явным сарказмом. — Дай ему время, — сказала Света, убирая телефон. — Хотя бы день. Илья не успел ответить. Мяч, пущенный кем-то с огромной силой, пролетел мимо ворот, перелетел через забор и прилетел прямо в скамейку, на которой они сидели, и отрикошетил в паре сантиметров от лица Ильи. Он даже не вздрогнул. Просто посмотрел на поле, где Шейн уже отвернулся и делал вид, что ничего не произошло. — Может, и два, — сказал Илья.

***

На большой перемене Шейн и Роуз стояли у стены рядом с доской объявлений. Взгляд Шейна упал на яркий плакат: «Осенний бал — 15 ноября! Приходите, будет весело!» — Кто вообще на это ходит? — спросил он с пренебрежением. — Все, — ответила Роуз. — Ну, почти все. Это же традиция. — Глупая традиция. — Ты просто не умеешь веселиться. — Я умею, — возразил Шейн. — Просто я не считаю, что танцы в дурацких нарядах под плохую музыку — это веселье. Роуз вздохнула. — А я хочу пойти, — призналась она тихо. — Но меня пока никто не пригласил. — А как же Света? — спросил Шейн. — Она… ну, она девушка. Мы никому не говорили. И вообще, я не знаю, хочет ли она идти со мной. Может, ей кто-то нравится из парней. — Вряд ли, — усмехнулся Шейн. — Почему это? — Потому что она вчера поцеловала тебя. Девушки так не делают, если им нравятся парни. Роуз покраснела и толкнула его плечом. — Ты невыносим. — Я знаю. Они пошли дальше по коридору. Шейн думал о бале, о Свете, о Роуз — и о том, что его сестра, кажется, влюблена. По-настоящему. Впервые в жизни. А он? Он не хотел думать об этом.

***

На следующий день Света нашла Роуз после уроков. — Привет, — сказала она, подходя ближе. — Можно тебя на минуту? — Конечно, — ответила Роуз. Они отошли к окну в конце коридора. Света смотрела на неё и не знала, как начать. Вчерашний поцелуй всё ещё стоял перед глазами. — Я хочу пригласить тебя на бал, — сказала она наконец. Роуз замерла. — На бал? — Да. В смысле, если ты хочешь. Если нет — тоже нормально. Просто я подумала… — Я хочу, — перебила её Роуз. — Очень хочу, но… — Но? — Родители не отпустят меня одну. Только с братом. А он… — Роуз вздохнула. — Он не очень хочет туда идти. — Не волнуйся, — сказала Света, беря её за руку. — Я сделаю так, чтобы Шейн пришёл на балл. — Ты уверена? — Абсолютно. Роуз улыбнулась. — Спасибо. — Не за что, — ответила Света и, оглянувшись по сторонам, быстро чмокнула её в щеку. Роуз покраснела, но руку не отняла.

***

После школы Илья сидел в своей машине и слушал, как Света умоляет его продолжить план. — Пожалуйста, Илья, — говорила она, сидя на пассажирском сиденье. — Ты нужен мне. Роуз нужна мне. А без Шейна она никуда не пойдёт. — И что ты предлагаешь? — спросил Илья устало. — Чтобы я подошёл к нему и сказал: «Привет, я влюблён в тебя, пойдём на бал»? — Нет, — Света достала из кармана конверт и положила на приборную панель. — Вот. Две тысячи. Сверху к тем, что я тебе уже дала. Илья посмотрел на конверт. — Зачем? — Купи себе гитару, — сказала Света. — Такую же, какая была у твоей матери. Ты же хотел. Илья сжал челюсти. — Не надо меня подкупать, Света. — Я не подкупаю. Я помогаю. Ты помогаешь мне — я помогаю тебе. Это называется дружба. — Это называется сделка. — Ну и пусть, — отрезала она. — Тебе нужны деньги? Я даю. Мне нужен Шейн на балу? Ты делаешь так, чтобы он пришёл. Всё честно. Илья долго молчал. Потом взял конверт и сунул в карман. — Ладно, — сказал он глухо. — Что-нибудь придумаю. Он чувствовал себя грязным. Стыд смешивался с горечью. Он брал деньги за то, чтобы притворяться. Чтобы манипулировать. Чтобы быть рядом с Шейном, который, возможно, начал ему нравиться по-настоящему. — Ты не похож на человека, который только что получил две тысячи, — заметила Света. — А на кого я похож? — На человека, который собирается сделать что-то, о чём потом пожалеет. Илья ничего не ответил. Он отвёз Свету домой и поехал в торговый центр. В музыкальном магазине висела та самая гитара — копия той, на которой играла мать. Та же форма, тот же цвет, тот же звук. Илья подошёл к ней, провёл пальцами по струнам, но купить не смог. Вместо этого он пошёл на выход из торгового центра. И по пути, у магазина научной техники заметил знакомую фигуру. У витрины с телескопами, стоял Шейн. Он смотрел на большой, дорогой телескоп — чёрный, блестящий, с толстой трубой и массивной подставкой. Шейн не просто смотрел. Он любовался. Провёл пальцами по корпусу, наклонился, заглянул в окуляр, выпрямился и улыбнулся — той самой мягкой, почти детской улыбкой, которую Илья видел всего пару раз. Илья замер. Он смотрел, как Шейн гладит телескоп, как его глаза блестят, как веснушки становятся ярче на свету, — и не мог отвести взгляд. Шейн не заметил его. Он поговорил с продавцом, покачал головой — наверное, цена была слишком высокой — и ушёл. Илья остался стоять у витрины. Телескоп был красивым, но не таким красивым, как Шейн, который на него смотрел. Он развернулся и ушёл из торгового центра. Без гитары. Без телескопа. Без ничего, кроме стыда и пустоты в груди.

***

В следующие три дня Илья ходил в их общие места. В парк. В библиотеку. Мимо школы, когда знал, что Шейн идёт домой. Он не подходил — просто смотрел издалека, прячась за деревьями или стеллажами. Шейн выглядел уставшим. Он читал, писал что-то в тетради, иногда смотрел в телефон. Ни разу не улыбнулся. Илья чувствовал себя сталкером, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел подойти. Хотел извиниться. Хотел сказать, что был дураком. Но слова не складывались. В пятницу, перед самым выходом из библиотеки, они столкнулись лицом к лицу. Шейн вышел из-за стеллажа, Илья шёл навстречу — и они замерли в двух шагах друг от друга. — Привет, — сказал Илья, пытаясь улыбнуться. Шейн посмотрел на него холодно. Так же, как в первый день их знакомства. — Привет, — ответил он без всякого выражения. — Как дела? — Отлично. — Ты на поэтический вечер сегодня? — Не твоё дело. — Холландер, — Илья вздохнул. — Хватит дуться. — Я не дуюсь, — ответил Шейн. — Я просто не хочу с тобой разговаривать. — Похоже, кто-то очень обижен и расстроен. Шейн усмехнулся — коротко, зло. — Не думаю, что ты можешь вызвать у меня какие-то эмоции. — А что могу? — спросил Илья, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. Шейн посмотрел на него в упор. В его тёмных глазах не было ничего, кроме льда. — Только рвотный рефлекс. Он развернулся и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Илья остался стоять в проходе между стеллажами, глядя ему вслед. Библиотекарь сделала замечание, что нельзя так громко разговаривать. Илья не слышал. Он вышел на улицу, достал сигареты — впервые за долгое время — и закурил. Дым обжигал горло, но не приносил облегчения.

***

В понедельник Илья выследил Роуз на большой перемене. Она шла из столовой в класс, когда он схватил её за локоть и затащил в пустой кабинет биологии. Роуз сначала испугалась, но, увидев его лицо, рассмеялась. — Вижу, вы со Светой друзья не только по русскому языку, — сказала она, поправляя рукав. — Методы отлова людей у вас одинаковые. — Извини, — пробормотал Илья, закрывая дверь. — Но мне нужна твоя помощь. — С чем? — С Шейном. Я его… обидел. Роуз скрестила руки на груди и посмотрела на него внимательно. — Что ты ему сделал? — Ничего. Я просто… он хотел меня поцеловать, а я отказался. — Что?! — Роуз округлила глаза. — Шейн хотел тебя поцеловать? — Он был пьян. — Это не отменяет того, что он хотел, — сказала Роуз. — Шейн не лезет целоваться просто так. Даже пьяным. — Я знаю, — Илья провёл рукой по волосам. — Я дурак. Подумал, что он пожалеет потом. А теперь он меня ненавидит. — Он не ненавидит, — сказала Роуз. — Он обижен. Это разные вещи. — Как мне его вернуть? Роуз помолчала. Потом подошла ближе и сказала тихо, но твёрдо: — Слушай меня внимательно. Второй раз повторять не буду. Илья замер. — Во-первых, перестань его преследовать. Он это чувствует и бесится ещё больше. Во-вторых, не оправдывайся. Не говори «я испугался» и «ты был пьян». Просто извинись. Честно. Без дураков. — А в-третьих? Роуз улыбнулась. — В-третьих, будь собой. Не притворяйся. Шейн ненавидит, когда люди играют роли. Он уже понял, кто ты настоящий. Не разочаровывай его. — А если он не захочет слушать? — Тогда придумай что-нибудь грандиозное, — сказала Роуз. — Что-то, что он не сможет игнорировать. Цветы. Стихи. Хоккей. — Хоккей? — переспросил Илья. — Он мечтает о месте с самым лучшим обзором на хоккейном стадионе во время игры его любимой команды, — сказала Роуз. — Дорогом. Но никогда не купит, потому что считает это лишней тратой денег. Илья задумался. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответила Роуз и направилась к двери. — Но если ты сделаешь ему больно ещё раз — я тебя лично убью. И Света не поможет. Илья кивнул. Роуз вышла из класса, оставив его одного. Он стоял у окна, смотрел на школьный двор и думал. О хоккее. О веснушках. О том, как Шейн улыбался, глядя на него в магазине. И о том, что он готов потратить все деньги, которые дала Света, лишь бы увидеть эту улыбку снова. — Ну что ж, Холландер, — сказал он себе под нос. — Придётся брать тебя измором.