Лето, солнце, жара

Невинное, казалось, увлеченье Переросло в безудержную страсть, Что довела до умопомраченья И я отдал себя любви во власть.

Трансфер высадил их у отеля рано утром — солнце еще только примерялось к небу, а воздух уже пах разогретым асфальтом и соленостью моря. На ресепшене хватило сил только на то, чтобы выдавить из себя «спасибо», получить браслеты и доползти до номера. Доспать хотя бы пару часов. Проснулись почти одновременно. Влад сел на кровати, взъерошенный, поморгал на полоску света, пробившуюся сквозь шторы, и выдохнул так, будто вытряхивал из себя остатки спортивного сезона. Он и правда выдался таким, что случайно вброшенное: «оставьте нас с Владом на необитаемом острове и можете не спасать» звучало теперь не шуткой, а техническим заданием. Собирались они на скорую руку: схватили из чемоданов то, что лежало сверху, и кое-как переоделись. У Влада майка оказалась вывернута наизнанку, но он заметил это, только когда они уже спускались по лестнице, и решил — плевать. Бар встретил их прохладой и дневной пустотой. Ни светомузыки, ни пьяных криков, только низкий гул кондиционера, приглушённый свет и люди в купальниках и разноцветных шортах за низкими столиками. Мужчины лениво потягивали пиво, с красиво выделяющимся конденсатом на ободке кружек, девушки у окна смеялись, преимущественно из-за коктейлей, которые пились легко, давали необходимую сладость и расслабление, и всё это напоминало скорее дневной лаунж, чем бар в привычном понимании. Влад подошёл к стойке и вдруг замер, прислушиваясь. — Петь, слышишь? — он ткнул друга локтем. — У кого-то тут явно вкус имеется. Из колонок действительно звучали знакомые строчки, почти родной бит на понятном им языке. — Да случайность, скорее всего, — отмахнулся Петя, — мало ли что может в плейлист попасть. Бармен, протиравший стаканы, на секунду замер, а потом повернулся к ним спиной то ли стакан вдруг потребовал особого внимания, то ли что-то еще его смутило. Но плечи у него чуть дрогнули, и Влад готов был поклясться, что он подпевает себе под нос. Густые темные кудри смешно подпрыгнули, когда он мотнул головой в такт музыке. Они заказали по коле, потому что организм после колоссальных нагрузок просил не алкоголя, а тишины, сахара и пузырьков. Они сидели молча, смотря не перед собой, а куда-то сквозь, каждый думая о своем. Если мозг еще понимал, что вот он, долгожданный отдых, то тело отказывалось так просто расслабляться. Петя первым допил и засобирался, он был из тех, кому совсем трудно усидеть на одном месте, особенно, когда территория вокруг не изучена: — Ладно, я дальше. Хочу пляж посмотреть. Ты со мной? Влад еще помедлил у стойки, разглядывая бармена, чей образ не хотел отпускать так просто. И тут почти у самого выхода Петю сбивают с ног, но если быть точнее, сшибает плечом кто-то, влетевший в помещение на полной скорости и явно не собирающийся останавливаться перед таким пустяковым препятствием, как другой человек. Плечо, по которому пришелся весь импульс столкновения, садануло так, что он охнул. — Фак, куда вы все прёте? — голос прозвучал резко, раздражённо, прямо над ухом. — Прости, что? — Петя поднял голову, еще не успев разозлиться, больше удивившись развернувшейся ситуации, походившей на индийский сериал. — Илья! Нельзя так с гостями, — донеслось от стойки. Бармен явно был его коллегой, такой вывод было сделать не тяжело. — А я не на смене, — бросил парень и снова глянул на Петю, лениво разглядывая распластавшегося на полу парня. — Пусть сами смотрят, куда идут. Петя засмотрелся с большим интересом. Золотистые, выгоревшие волосы торчали в разные стороны, будто их обладатель недавно падал с сеновала, черты лица острые, больше всего выделялись голубые глаза. Но целиком он походил на нахохлившегося воробушка, который даже сердитый — смешной. До Ильи, кажется, с запозданием дошло, что гость его понял. В глазах мелькнуло что-то похожее на досаду: мог бы и не хамить так в открытую, даже на языковые недопонимания списать не получится, и теперь нажалуется ведь. Но если бы его руководство знало, как ему на это плевать, то расплакалось бы... Хотя нет, не плевать. Просто за полтора месяца работы по шестнадцать часов в жару, на ногах, под бесконечный поток «а сделайте мне как обычно», «а где тут бар, пляж, туалет» и пьяных приставаний — навык фильтровать базар вне работы умирает первым. Петя его слов не принял на свой счет. Вообще. И Илья, заметив это, на секунду завис, ожидая всплеска негатива и истерики из разряда: «да что вы себе позволяете, позовите менеджера». — Илья, — повторил Петя тихо и расплылся в довольной улыбке: запомнил. «Вроде головой не бился, явно неадекват какой-то», — именно такое первое впечатление закрепилось у Ильи. Да и ладно, если на каждом таком заострять внимание, то внимания однажды не хватит. Он подошёл к стойке, куда изначально и направлялся, и, чтобы нависнуть над ней для рукопожатия, встал на носочки — вышло довольно смешно. Этот момент тоже не ушел от внимания Пети, который как зачарованный продолжал стоять у входа, успев до этого подняться на ноги и отряхнуться. — Ты куда сейчас? — Миша перегнулся через стойку, хлопнул Илью по ладони и сжал пальцы. — На главный пляж, — Илья дёрнул плечом, разминая шею. — Там играть собираются, хочу присоединиться. — Удачи тогда! Миша салютовал ему и улыбнулся, обнажая верхний ряд зубов, отчего у Влада, подражающего своему другу, внутри что-то хрустнуло и разлетелось в щепки. Вот так просто. От одной только улыбки, адресованной не ему. Илья уже скрылся за дверью, а Влад всё стоял. Непременно захотелось, чтобы следующая такая улыбка была подарена лично ему. Он откровенно пялился и сам понимал, что это выглядит по-дурацки — вот так стоять у стойки и пожирать человека глазами, — но ничего не мог с собой поделать. Фигура за баром двигалась ловко: разворот к полкам, быстрое движение кистью, бутылка переворачивается, лёд падает в стакан с характерным звуком. Взгляд цеплялся за всё подряд: за руки с выступающими венами, за темные волны, которые подпрыгивали всякий раз, когда бармен резко поворачивал голову, за глаза, в которые Влад пока так и не сумел заглянуть прямо, но уже приметил, что они карие. Трек сменился на более энергичный, выдёргивая из транса. Влад опустил взгляд — стакан был пуст. Всё, последняя причина торчать здесь исчерпана. Бармен в этот момент как раз хмуро выслушивал что-то от подвыпившего гостя в гавайской рубашке. Какой-то явный бред: «а сделай мне холодный, только без льда, я все эти ваши разводы знаю». Миша кивал, но в лице читалась скука. Владу вдруг остро захотелось, чтобы этот парень отвлёкся от гостя и подошёл к нему. Уж он-то точно сможет его развеселить. «Наверняка услышу опять какую-нибудь звенящую пошлость», — даже в мыслях избегая матов и предпочитая им более витиеватые формулировки, подумал Миша, когда наконец заметил, что Влад так и не ушёл. Парень у стойки явно что-то репетировал мысленно, и выглядело это до странности трогательно. Влад и правда репетировал. Сейчас он на ходу выдумывал что-то на грани юмора и абсурда: «Твои родители случайно не бармены? Потому что ты — коктейль, который я хочу попробовать». Да, до отвратительности тупо, но хоть какая-то завязка для знакомства и диалога. Он набрал воздуха в грудь и выпалил: — А ты случайно не бармен? Тишина длилась секунду. Ровно столько, сколько требуется надежде, чтобы сгореть дотла и осесть пеплом где-то в желудке. В помещении стало невыносимо душно. Миша моргнул, потом по-доброму хихикнул с тёплым удивлением, потому что понял, что планировалось явно что-то другое. Это даже смогло пробудить в парне интерес к этому пикаперу-неудачнику. — Случайно, да, — он облокотился на стойку, и в карих глазах мелькнула искра. — А что? Влад открыл рот, еще не зная, что ответить дальше, но тут из другого конца бара окликнули: — Можно нас обслужить? — Работа, — Миша пожал плечами и отошёл к гостям. Влад остался стоять столбом. Но не ушёл. И это, как выяснилось, было правильным решением. Миша вернулся через несколько минут, когда гости успокоились. Наклонился над стойкой — чуть смущённо, но прятал это хорошо, только кончики ушей порозовели. — Я слышал ваш разговор с другом, — сказал он вполголоса. — Это мой плейлист. Влад растерянно замер, пытаясь вспомнить, о чём они с Петей там болтали. Но Миша уже не ждал ответа: — Тебе тоже нравится Скриптонит? — Да, — выдохнул Влад. — Очень. — Тогда по секрету скажу, что вечернюю подборку тоже я составлял. Заходи. И подмигнул из-под ресниц, своими невозможными карими глазами, в которых отражался свет барных ламп и глупая, расплывающаяся улыбка Влада. Он вылетел из бара окрылённый. Внутри всё звенело, как будто ему только что назначили свидание. Может, так оно и было. Петю он нашёл на выходе с пляжа, там, где песок сменялся бетонной дорожкой, нагретой за первую половину дня до температуры раскаленной сковороды. Петя стоял на одной ноге, смешно поджав вторую, и пытался отряхнуть песок, налипший на мокрые ступни. Получалось плохо. — Петруччо, представляешь, — выпалил Влад, мечтательно при этом вздыхая. — Я сейчас с тем барменом говорил. У нас с ним... Он осёкся, подбирая слово. — Что у вас с ним? — Петя наконец бросил попытки отряхнуться и натянул шлёпанцы на всё ещё песочные ноги. — Коннект. — Коннект? — повторил Петя скептически. — Продолжай, звучит как очередное начало твоего позора. — У нас будет свидание! Он сказал: «заходи вечером» и подмигнул. И до этого мы говорили о музыке, это его плейлист, представляешь? И он мне подмигнул. — Ты уже говорил про «подмигнул». Владик, вы знакомы меньше пяти минут. Это не свидание. Когда ты успел вкрашиться? Влад хотел возразить, но не стал. Петин тон был не обидным, а скорее усталым — как у человека, который уже видел этот аттракцион и знает, чем всё закончится. Но от этого было только обиднее. — Ты не понимаешь... — Даже у меня с тем хамлом было контакта больше, — Петя хмыкнул, и сам, кажется, удивился этому сравнению: почему он его вспомнил? Наваждение было лишь минутной слабостью и последствием удара, точно-точно. — И то я не бегаю с горящими глазами. Влад надулся. Да, ему хватило пятнадцати минут позалипать. И что теперь? Это повод не верить, что из всего этого может что-то выйти? Остаток дня Влад не находил себе места. Это «заходи» — брошенное небрежно, но с улыбкой — засело в голове и жгло, как проглоченный уголек. Он мерил номер шагами. Подходил к балконной двери, смотрел на море, не видел его, возвращался обратно. Нельзя проебать такого парня. Нельзя. Но чем ближе к вечеру, тем громче в голове звучал голос: «Ты облажаешься» «Нет, ты уже облажался» «Он просто вежливый» «Он всем так подмигивает» Влад поймал себя на том, что мысленно представляет, как трётся щекой о его еле заметную щетину — идиотская, совершенно нерациональная фантазия, от которой почему-то бежали мурашки по рукам. Лёгкая небритость, тёплая кожа, это чёртово покалывание. Он тряхнул головой. Ещё немного, и он либо сиганёт с балкона, либо даст себе слово больше никогда в жизни не подходить к этому бару. Петя, наблюдавший за этим цирком с кровати, наконец не выдержал. Перед глазами у него всё ещё стоял то самое «хамло» — золотистые волосы и нелепая манера кидаться на людей без особой причины. И ещё он вспомнил обрывок разговора там, в баре: Илья говорил что-то про главный пляж, то ли про «играть», то ли про «размяться». — Хватит пол дырявить, — сказал он, поднимаясь. — Пошли, развеемся. — Куда? — На пляж. Тот твой бармен говорил, что его коллега туда собирался. — И что? — А то, что ты посмотришь на своего друга-красавца, отвлечешься, и всем станет легче. Влад, пошли. Петя схватил Влада за руку и потащил к выходу из номера, не оставляя пространства и возможности для возражений. Влад не был любителем пляжных игр — он вообще считал, что спорт на отдыхе придумали люди с нечистой совестью, — но наблюдать за другом, который нырял в эти забавы как в родную стихию, оказалось занятно. Петя встал в левый угол, на приём, и выглядел так, будто делал это каждое лето с детства: ноги чуть согнуты, корпус подан вперёд, взгляд цепкий. Влад лишь удобнее расположился на лежаке, отдавая себя во власть солнцу, и наблюдал за тем, как его друг принимает подачу соперника, пока его сокомандники возятся возле сетки. Илья играл за противоположную команду. С первого взгляда было ясно, что из них двоих именно он здесь главный конкурент: двигался резко, бил сильно, и после каждого удачного мяча коротко выдыхал и встряхивал головой, отбрасывая с глаз мокрую чёлку. Через время оба остались по пояс голые, отбросив футболки в сторону — пляж есть пляж, и пекло никого не жалеет. Петя, как ни старался смотреть только на мяч, всё равно то и дело отвлекался. Солнце целовало влажное от пота тело Ильи, скользило по плечам, по рёбрам, по линии позвоночника, которая проступала всякий раз, когда тот нагибался перед подачей. Песок облепил его ступни и лодыжки, будто тоже хотел прикоснуться. «Разврат», — подумал Петя. Но в этом же и была какая-то стратегия, да? Правда он был не уверен, что она работала хоть на ком-то еще. Илья тем временем ничего толком разглядеть не мог. Без очков его зрение оставляло желать лучшего, и он ориентировался скорее на движение — силуэты, тени, траекторию мяча. Петю он видел как очертание человека на левом фланге. Не больше. После первого раунда команды перемешали. Теперь Илья и Петя неожиданно оказались в одной связке, на соседствующих позициях, почти плечом к плечу. Запахло солью и разогретой кожей — и Петя поймал себя на том, что задержал дыхание. А потом был мяч. Высокая, неудобная подача, которая полетел ровно между ними. Оба рванули в одну точку, оба подпрыгнули, тянясь руками, и в следующий миг мир перевернулся. Они рухнули на песок. Вместе. Илья оказался сверху — Петя каким-то непостижимым образом вместо мяча обхватил его за талию обеими руками, когда понял что за мячом тянутся уже бесполезно, да так и не отпустил. Падение вышло жёстким: лопатки Пети врезались в песок, сверху придавило чужое тело, горячее, мокрое, дышащее рвано и пышущее злостью. — Больно, блять, — выдохнул Петя, пытаясь приподняться на локтях. — Нехер было лезть, — отозвался Илья, удобно устроившийся сверху. — Ты всегда так разговариваешь? Илья попытался встать, но единственным способом это сделать оказалось сесть — прямо на чужие бёдра. Их лица сблизились, и тут он наконец рассмотрел всё, что не мог разглядеть без очков. Выбившиеся из хвоста пряди прилипли к вискам. Черты лица острые, резкие, красивые, будто нарисованные одним точным движением художника не из их эпохи. И губы, в которые захотелось впиться прямо сейчас и передать всё своё недовольство этим дурацким положением, этой игрой, песком так неудачно забившимся в трусах и вообще всей ситуацией. Илья сглотнул. Петя заметил, как дрогнул его кадык. — Может слезешь уже? — сказал Петя, но как-то не очень убедительно в первую очередь для самого себя. — Я пытаюсь. — Не очень-то стараешься. Илья ничего не ответил, и пауза затянулась ровно на секунду дольше, чем позволяют уже заметно потрепанные рамки приличия, когда ты сидишь на бёдрах у незнакомого парня и смотришь на его губы.

***

В моменте Владу на лежаке стало окончательно скучно. Он видел, как его друг сидит в песке с каким-то парнем на коленях, но вникать в происходящее не было сил. Пора было приводить себя в порядок перед вечером. — Я пошёл, — сказал он, подойдя ближе, когда Петя наконец поднялся и отряхивался во время короткого перерыва. — Я позже к тебе подойду, — отозвался Петя, даже не обернувшись. — Понимаешь, сейчас последняя решающая игра. Влад проследил за его взглядом. Тот упирался в парня, который сидел на песке и сосредоточенно дергал резинку на запястье, делая вид, что ничего не произошло. Золотистые волосы торчали в стороны, а уши и щеки горели. — Да я понял, — Влад хмыкнул и кивнул в ту сторону. — Как там зовут твою игру? — Илья, — ответил Петя быстрее, чем собирался. — Ну-ну.

***

Петя в бар так и не пришёл. После игры он сидел на лежаке и смотрел за горизонт, думая о бесконечно-вечном, когда к нему подошёл Илья — футболка перекинута через плечо, на лице всё ещё румянец после финального счета не в их пользу. — Ты как? — спросил он, останавливаясь в шаге, не решаясь подойти ближе. — Ничего не болит? — Нет. А у тебя? — Тоже, — Илья помялся. — Слушай. Ты никуда не спешишь? Петя в ответ кивнул, хоть это и было ложью. Но от Влада ему достанется как-нибудь потом. Они сели прямо на песок у дальних лежаков, где уже никого не было. Народ разошелся кто куда, одни подтягивались к бару, откуда доносились первые басы вечерней музыки, другие шли на поздний ужин, а третьи видели уже первые сны. Море блестело в закатных лучах, а небо наливалось оранжевым. Разговор пошел практически сразу: из каждой прошлой реплики цепляясь за будущую тему. У них оказалось довольно много общего в предпочтениях, картине мира, моментах из жизни. Потом наступила пауза, в которой тоже было комфортно. Но Петя прервал её, сам не зная зачем, спросил: — А какой для тебя идеальный отдых? Он слышал в каком-то тиктоке, что это важный пункт, чтобы понять сходитесь ли вы с человеком. И с какого момента он думает в таких категориях об Илье? Ладно, с учетом того, что они обсуждали до этого слишком странно прозвучать не должно было, по крайней мере Петя на это надеялся. Илья хмыкнул, ковыряя песок носком шлёпанца. — Да вот как сейчас. Вечерняя прохлада, я всем телом ощущаю песок... и секс на пляже как вишенка на торте. — Какой секс? — Петя аж поперхнулся от неожиданности. — Звучит негигиенично. Он представил себе это как что-то ну уж слишком неприятное. Ему это песок уже везде успел залезть, а вот чтобы сейчас еще... Хорошо, что спросил. Оказывается, это и правда важно. — Только не говори, что ты не знаешь про этот коктейль, — Илья покосился на него с усмешкой. — Коктейль? — «Секс на пляже». Ну ты даёшь. Петя моргнул. Потом до него дошло, и он выдохнул то ли с облегчением, то ли с досадой, сам ещё не понял. Илья усмехнулся, но развивать тему не стал. Они ещё посидели молча — просто приятно было сидеть вдвоём на остывающем песке, слушать шум моря и далёкие басы музыки. А потом стало прохладно. Они, не сговариваясь, поднялись и пошли в сторону корпусов с номерами. Петя проводил Илью до самого входа в корпус работников, где горел одинокий фонарь и собирал вокруг себя мошкару. — Ладно, — Илье было грустно вот так расходиться, каков шанс, что им еще удастся так приятно провести время? работа не волк все-таки, а еще эти губы... — Спокойной ночи. Он уже взялся за ручку двери, уже почти шагнул внутрь, когда Петя вдруг понял: если сейчас отпустить — будет неправильно. Не потому, что он что-то заранее спланировал, а потому что весь вечер они оба ощущали некое напряжение, и поэтому не проверить, показалось ли им, было нельзя. — Подожди. Илья обернулся, и Петя сократил расстояние. Один шаг и вот он уже стоит вплотную, так близко, что чувствуется тепло чужого тела, всё ещё разгорячённого после игры. От Ильи пахло солью, песком и чуть-чуть мятным леденцом, который он грыз по дороге. Петя медленно, давая право отступить, положил ладонь ему на затылок. Пальцы скользнули по влажным завиткам — волосы у Ильи были мягкими, спутанными, с крошечными песчинками, застрявшими в них. Он чуть сжал их, и Илья вздрогнул — едва заметно, но Петя почувствовал. — Ты чего? — голос у Ильи дрогнул, но он не отодвинулся, просто не мог поверить, что он не одинок в своем желании. Вместо ответа Петя наклонился и прижался губами к чужим. Первый миг — сухой, осторожный и только касание. Губы у Ильи оказались обветренными за день, чуть шершавыми в центре и мягкими в уголках. Он замер, а Петя ощутил, как его дыхание сбилось, как ресницы дрогнули, — потом выдохнул, коротко и шумно, будто отпустил что-то, что держал весь вечер. И ответил. Илья целовался жадно, но неумело притянул Петю за плечи, вцепился пальцами в ткань футболки. Их носы столкнулись, вышло неловко, и кто-то из них двоих тихо хмыкнул прямо в поцелуй, но отстраняться не стал. Наоборот, Петя чуть повернул голову, меняя угол, и теперь губы скользили плотнее, оставляя влажный след за собой. Язык Ильи касается его нижней губы самым краешком, едва-едва, будто не решаясь, пока Илья словно пробует, спрашивает и мнётся; Петя же, чувствуя это напряжение, эту робость, приоткрывает рот на выдохе, впуская, и тогда их языки встречаются. И этот первый миг касания растекается где-то в груди, а вкус приходит не сразу: сначала небольшая горечь, потом отчетливая мята, прохладная, но тут же согревающаяся от дыхания. Петя прикрывает глаза сам не замечая этого, и когда Илья проводит кончиком языка по внутренней стороне его губы — чертит эту невидимую линию от одного уголка рта до другого, у Пети по спине сначала просто разливается тепло, он готов поклясться, что ощущает каждое свое ребро, опутанное нервами, беспрерывно бьющими импульсами прямо в мозг. Потом появляется лёгкая дрожь, и только потом мурашки: не короткие, а долгие, такие, что бегут не просто по коже, а будто изнутри, из позвоночника, растекаясь волнами, и каждая волна как электрический разряд, который не отпускает, а только нарастает, заставляя дышать чаще, но не двигаться, чтобы не спугнуть эту секунду. Он прижимает Илью спиной к стене у двери не слишком грубо, но уверенно. Ладонь всё ещё лежала на затылке, вторая скользнула на талию, пальцы легли на выступающую косточку бедра, и Илья коротко, сдавленно выдохнул в поцелуй. Они оторвались друг от друга на секунду — только чтобы вдохнуть. Здесь же было тихо, только их дыхание, и фонарь над дверью, с противно жужжащей мошкарой. — Охренеть, — прошептал Илья, и голос у него был низкий, хриплый, каким Петя его ещё не слышал. — У меня никогда такого не было. Вместо ответа Петя снова прижался к его губам — теперь медленнее и глубже. Провёл языком по нёбу, чувствуя, как Илья вздрагивает и сильнее сжимает пальцы на его плечах. Поцелуй получился долгий — из тех, от которых потом припухают губы и болит челюсть. Когда они наконец отстранились, Петя заметил, что его ладонь всё ещё лежит у Ильи на талии, а большой палец поглаживает кожу у края футболки, там, где она задралась. Илья посмотрел на него, губы у него припухли, блестели, и он облизал их машинально, а потом улыбнулся: — Завтра? — Что завтра? — Надо повторить, я знаю одно место. — Быстро ты. — А чего тянуть? — Хорошо, завтра, — согласился Петя, — после заката. Илья кивнул, ещё раз облизал губы, будто пробуя на вкус то, что только что случилось между ними, и скрылся за дверью. Петя постоял с минуту, чувствуя, как сердце всё ещё колотится, и понял: Да. Это оно.

***

Влад пришёл одним из первых, пока ещё можно было выбрать место, и занял стратегическую позицию: угловой стул у стойки, откуда открывался идеальный обзор. Идеальный, потому что бармен отсюда был виден как на ладони. Миша сегодня работал один: он метался от края до края, жонглируя бутылками и заказами с грацией, которую Влад про себя окрестил «балетом на грани инфаркта» — красиво, но видно, что ценой нечеловеческих усилий. Волосы растрепались и прилипали к вискам, рубашка на спине местами потемнела от влаги, а на лбу блестела испарина, которую Миша утирал локтем — быстрым, механическим движением, не прерывая работы. Влад вдруг осознал: он не знает его имени. Они не представились друг другу. Утром, у стойки, когда случился этот разговор про плейлист, было как-то не до формальностей: волна чувств накрыла и понесла, а имя — оно как-то не вписалось в общий поток. Он хотел было сейчас, с ходу, перегнуться через стойку и сказать: «Я Влад, кстати», — но Миша уже умчался на другой конец бара, разруливать какой-то спор о счёте. Потом как-нибудь. Первый коктейль ушёл залпом. На голодный желудок, с дороги, после почти года без нормального расслабления — алкоголь попал в кровь стремительно, растёкся теплом по конечностям, притупил острые углы тревоги. Влад выдохнул и впервые за день по-настоящему расслабил плечи. Второй он уже потягивал, не сводя глаз с Миши. Тот ловил его взгляды — Влад заметил, как бармен сбился с ритма, переставляя стаканы, как дёрнулся уголок губ, когда их глаза встретились особенно откровенно, — и отворачивался, делая вид, что занят. После третьего Влада понесло. — Эй, — окликнул он, когда Миша на секунду затормозил рядом, чтобы бросить лёд в шейкер. — Я вот смотрю на тебя и думаю. — Опасное занятие, — отозвался Миша, не поднимая глаз, но губы дрогнули снова. — Твои глаза — это как два... э-э-э... — Влад осёкся, потому что сравнение, которое так красиво звучало в голове, внезапно испарилось. — Два глаза? — подсказал Миша, вспоминая утреннюю попытку с той же непробиваемой логикой. — Два очень красивых глаза, — парировал Влад. — Я серьёзно. Как два... моря. Только не синие. Карие моря. Бывают коричневые моря? — Как бы тебе сказать... — Значит, ты уникальный. Вот о чём я. Миша развёл руками и снова исчез на другом конце стойки. Влад проводил его взглядом, чувствуя странную смесь эмоций. Поначалу гордости, потому сейчас получилось явно лучше, даже поэтично! Досады, потому что он так и не спросил, как зовут, и теперь момент снова упущен. После четвёртого коктейля Влад поднялся и пошёл танцевать. Тело просило движения. Сидеть на стуле и гипнотизировать бармена было приятно, но алкоголь требовал выхода. Танцпол встретил его жаром, гулом голосов, мельтешением тел и басами, которые лупили прямо в солнечное сплетение, заставляя вибрировать что-то глубоко внутри. Влад двигался с закрытыми глазами, позволяя музыке делать с ним что угодно. Плечи расслаблены, бёдра качаются в ритме, руки подняты — он чувствовал себя пьяным, свободным и странно счастливым. Кто-то пристроился сзади. Чужие руки уверенно легли на талию, а горячее дыхание коснулось шеи сзади, и Владу хватило трёх секунд, чтобы понять: не тот. Совсем мимо. Он решительно отбросил чужие руки с себя и сместился в сторону, продолжая танец уже в одиночестве. Пара пойманных за вечер взглядов Миши — вот всё, что у него было. Но каждый из этих взглядов стоил больше, чем десяток чужих касаний. Влад возвращался к стойке с этим тёплым знанием где-то под рёбрами. Пятый коктейль догонял четвёртый, и мир стал мягче, пластичнее, будто его слепили из воска и теперь осторожно мяли в тёплых ладонях. Влад чувствовал, как стираются углы и остаётся только главное — Миша. Вот он: за стойкой, ворот рубашки расстёгнут уже на две пуговицы, открывая ямочку между ключиц. Руки ловко переворачивают бутылку, и мышцы на предплечьях перекатываются под кожей. Влад сглотнул. Ему вдруг отчаянно, до зуда в ладонях захотелось дотронуться. — Слушай, — снова окликнул он, на этот раз громче, потому что музыка грохотала уже на пределе, — я должен тебе кое-что сказать. Миша, закончив с заказом, обернулся и наклонился над стойкой — близко, очень близко, чтобы перекричать басы. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от Влада, и тот на мгновение забыл все слова. — Я тебя слушаю, — сказал Миша, и в голосе его Владу послышалась нежность. — Я хотел сказать, что... — Влад набрал воздуха. — Если бы ты был фруктом, ты был бы бананом. Миша моргнул. — Бананом? — переспросил он с интонацией, в которой боролись смех и недоумение. — Потому что ты сладкий, желт... желанный. На тебя хочется посмотреть, а потом съесть. Нет, не съесть — попробовать. Нет... — Остановись, — Миша выставил ладонь, но улыбался уже открыто, беспомощно, будто сам не верил, что ведётся на этот бред. — Ты специально? — Нет, я импровизирую, и у меня плохо получается. — У тебя ужасно получается, — подтвердил Миша. — Но я почему-то всё ещё здесь. — Потому что я тебе нравлюсь, — выпалил Влад и сам удивился собственной наглости. Миша ничего не ответил, только смотрел долго, не моргая, — и Влад увидел, как что-то в его взгляде меняется. Словно внутри бара закончилась одна музыка и началась другая, тише и внимательнее. Миша снова усмехнулся, но на этот раз как-то совсем тепло, и Влад почувствовал, как внутри всё взмывает вверх. Момент был идеальным. Настолько идеальным, что думать было нельзя. Да Влад и не планировал. Он схватил чужое лицо в ладони. Ощутил жар — кожа горела после нескольких часов в духоте, над бесконечными заказами. Пальцы легли на скулы, подушечки коснулись висков, — и Влад, не дав себе ни секунды на сомнения, притянул это лицо к себе и впился губами. Первый миг вышел столкновением: зубы стукнулись, вышло неловко, почти больно, — но уже в следующий миг Миша выдохнул в него. Будто отпустил что-то, что держал весь вечер. Его губы приоткрылись, и Влад ощутил их — мягкие, такие, как он и представлял себе. Вокруг одобрительно засвистели, захлопали, кто-то даже выкрикнул что-то неразборчивое, но одобрительное, — всё это существовало где-то на периферии, за толщей ощущений. Миша отмер через секунду или через вечность, Влад не мог сказать точно. Его ладонь легла Владу на затылок, пальцы зарылись в волосы у самых корней, сжали — не больно, но властно, фиксируя, не давая отстраниться. Другая рука обхватила запястье Влада, то, что всё ещё плотно примыкало к лицу, и не оторвала — просто накрыла сверху. Влад ответил мгновенно, даже не сознавая, что делает, сейчас для него все было прикрыто дымкой из выпитого: приоткрыл рот шире, впуская, и их языки встретились. У Влада внутри что-то обрушилось — какая-то стена, о существовании которой он даже не подозревал, — и он застонал, не узнав собственного голоса. Стон получился низким, гортанным, каким-то отчаянным, и Миша ответил на него тем же — глухим, вибрирующим звуком, который Влад почувствовал губами. Миша вёл. Уверенно, глубоко, задавая ритм, в котором не осталось места сомнениям. Его язык скользил вдоль нёба, по внутренней стороне щеки, сплетался с языком Влада. Он чувствовал, как чужие пальцы на его затылке сжимаются крепче, как большой палец второй руки поглаживает его запястье круговыми, почти убаюкивающими движениями, которые странно контрастировали с напором поцелуя. А потом Влад вплёл пальцы в чужие волосы. Они оказались спутанными и влажными у корней от пота. Влад запустил обе ладони глубоко, до самых кончиков пальцев, прочёсывая пряди, сжимая их в кулаках, и потянул — осторожно, но достаточно, чтобы Миша наклонил голову назад. Тот не сопротивлялся. Его шея открылась длинная, смуглая от загара, с выступающим кадыком, который дрогнул, когда Влад прижался губами к коже прямо под челюстью. Здесь пульс бился чаще всего. Влад почувствовал языком, насколько он бешеный, почти зашкаливающий, и втянул кожу. Не сразу. Сначала лёгкое касание губами, пробное, как пробуют температуру воды перед тем, как нырнуть. Кожа была солёной, с лёгкой горчинкой мужского пота — не противной, а какой-то правильной, от чего у Влада помутилось в голове. Запах здесь был гуще: разогретое тело, гель для душа и отдаленно порошком, которым пахло от форменной рубашки, и что-то мускусное, скорее всего парфюм. Влад втянул сильнее с оттяжкой. Почувствовал, как кожа под языком становится горячее, как пульс ускоряется ещё, как Миша коротко, рвано выдыхает куда-то ему в висок, и этот выдох звучит почти как стон. Он оставил след. Красный сейчас, который завтра нальётся багровым и будет напоминать Мише о том, что случилось. О последствиях, конечно же, никто не думал. А потом он поднял подбородком, туда, где кожа была покрыта короткой щетиной, и наконец сделал то, о чём фантазировал весь день. Провёл щекой. Медленно, с нажимом. От скулы вниз, к подбородку, чувствуя, как чужая небритость царапает его собственную кожу — не больно, но ощутимо, оставляя тёплое, покалывающее онемение, будто по лицу прошлись мелкой наждачкой, а потом сразу погладили бархатом. Влад закрыл глаза, выдохнул и повторил движение — теперь в обратную сторону, ловя каждую точку контакта. Мурашки побежали от затылка вниз по позвоночнику, растеклись по плечам и рукам. Он почувствовал, как волоски на предплечьях встают дыбом, и понял, что улыбается — широко, пьяно, счастливо, уткнувшись носом Мише в шею. Он уже собирался вернуться к губам — ему отчаянно не хватало их вкуса, — как вдруг Мишина хватка на его затылке ослабла. Не постепенно, резко, словно он заставил себя разжать пальцы усилием воли. — Подожди, — сказал он тихо, но как-то слишком отрезвляюще. Влад попытался сфокусироваться на его лице, но мир качнулся. Ноги, ставшие в момент ватными, заплелись. Он попытался ухватиться за край стойки — пальцы скользнули по мокрому от конденсата дереву, не найдя опоры. Мир накренился. Яркая вспышка — угол стойки летит навстречу лицу. Удар носом глухой и унизительный. Боль вспыхнула коротким замыканием, и тут же погасла. Темнота. Ему будто накрыли голову черным пакетом для мусора и придушили, заставляя потерять сознание. Влад выплывал из темноты рывками, будто из-под толщи воды. Сначала в нос ударил запах собственного перегара, въевшийся в подушку. Потом — ощущение, что в голове поселилась строительная бригада и методично долбит отбойными молотками в районе висков. Затем сухость во рту, такая, будто он не пил минимум неделю. Он разлепил веки. Шторы были задёрнуты неплотно — полоска утреннего солнца резала номер пополам, как лазерный луч. Нос болел. Почему болит нос? Влад осторожно, потянулся пальцами к лицу и нащупал что-то среднее между отёком и гематомой. Тронул — дёрнулся. Боль была тупой, пульсирующей, отдающей в верхний ряд зубов. Он попытался вспомнить, откуда она взялась, и не смог. Между сном и этим утром зиял провал. Края провала искрили чем-то смутным, цветным, стыдным — музыкой, светом, чьими-то губами, — но как только он попытался подойти ближе, картинка рассыпалась. Сердце колотилось, дыхание было поверхностным, будто он только что проснулся от кошмара. И, возможно, так оно и было. Ему снилось, что он... нет. Нет, приснилось. Однозначно приснилось. Шестерёнки в голове проворачивались туго, не смазанные, со скрежетом. Как он вообще добрался до номера? Влад напряг память — темнота. Попробовал ещё раз — вновь темнота. Только смутный образ: кто-то тащит его, обхватив поперёк туловища, и ворчит что-то на ухо. Из ванной вышел Петя. Мокрые волосы прилизаны назад, с кончиков капает на плечи, полотенце перекинуто через шею — бодрый, свежий и до омерзения живой. — Доброе утро, герой-любовник! — провозгласил он, вытирая голову. — Герой-что? — прохрипел Влад и сам испугался звука своего голоса. — Герой-любовник. Ну, или как еще тебя можно назвать. Я ещё не придумал финальный вариант. Ты как, живой вообще? Влад сел на кровати. Номер качнулся влево, потом вправо, потом решил, что хватит, и замер. Влад шумно выдохнул. Голова гудела, как трансформаторная будка. — Живой, — признал он, — кажется. — Это хорошо. Я уж думал, ты там концы отдал. — Где «там»? — Влад напрягся. — Петь, я тебя вчера так и не увидел в баре. — Логично. Я туда не дошёл. — А где ты был? — На пляже, — Петя улыбнулся уголком рта, ненадолго погружаясь в воспоминание. — Заигрались немного, а потом весь движ уже стих, я пришёл в номер и завалился спать. Влад моргнул. — Погоди. Я был здесь? То есть я сам дошёл до номера? В таком состоянии? — Ну, — Петя растянул слово с явным удовольствием, — я бы сказал, тебя доставили. Внутри у Влада всё оборвалось. Получается не приснилось? — Как у вас-то прошло? — спросил он, пытаясь сменить тему и заодно прощупать почву. — С этим... как его там. — Илья. — Точно. Хорошо поиграли? — Ага, я его закопал. Влад потёр виски. — Это какая-то метафора? — Нет, буквально. Мы уделали их команду, разгромный счет вышел в последней игре. Жаль, что ты не остался. — Знаешь, это не лучший способ подкатить. — Да что ты? — Петя почти оскорбился. — Зато у меня сегодня свидание. — Свидание?! — Именно, сегодня вечером, но попрошу без зависти. Влад помотал головой и тут же пожалел об этом. В висках заломило с новой силой. — Ладно, — сказал Петя, скрещивая руки на груди. — А теперь главный вопрос: ты расскажешь мне, как у тебя дела с тем барменом? — Петь, — сказал он тихо, — я даже не спросил, как его зовут. — Серьёзно? Это даже хуже, чем обычно. — Серьёзно. То есть... — он запнулся. В голове что-то смутно забрезжило. Карие глаза. Улыбка. Губы. Он застонал и уронил лицо в ладони. — Нет, подожди. Я не понимаю, вообще ничего не понимаю. — Надо было на бейджик посмотреть, а не сидеть и сжирать его взглядом, — резонно заметил Петя. — Бейджик! — Влад вскинул голову, но тут же снова сморщился от боли. — Точно, бейджик. У него на форме был. Какой же я дурак... Петя вздохнул и присел на край своей кровати. — Знаешь, с учётом того, что именно он тебя сюда притащил, думаю, у вас всё не так плохо. — В каком смысле — притащил? — Влад замер. Сердце пропустило удар. — Ну, — Петя развёл руками, явно наслаждаясь эффектом, — я спал. Среди ночи в дверь стучат. Открываю, стоит твой бармен. Ты у него на плече, я бы сказал висишь. Глаза закрыты, нос в крови. Он тебя довёл — ну в смысле, физически, — сгрузил на кровать, извинился раз пять и ушёл. Я даже не успел ничего спросить. Влад поражённо молчал. — Так что, — Петя поднялся и направился к двери, — ты там устроил, конечно, шоу. Но судя по тому, что он тебя не бросил умирать... ты ему как минимум небезразличен. Петя уже было взялся за ручку, когда Влад окликнул его: — Петь. — Да? — Мне надо извиниться или хотя бы сказать спасибо. Он меня дотащил, а я... — Лучше извинись, — согласился Петя, — и скажи спасибо. Можно в любом порядке, но не сейчас. — Почему? — Потому что от тебя несёт, как похлеще, чем от алкоголика со стажем. Сначала душ и кофе, а потом иди. Дверь за Петей закрылась, и Влад остался один. В номере пахло стыдом. Он посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые вчера держали чужое лицо, и зарывались в кудри. Значит, не приснилось. Он упал обратно на подушку, прижал ладони к горящему лицу и застонал протяжно, прямо в ткань. Мозг подкидывал все новые отрывки вчерашнего вечера. Один хуже другого.

***

Илья ждал его у той самой калитки — дальней, спрятанной за хозяйственным корпусом, которую знали только местные. Солнце уже цеплялось за горизонт, и длинные тени перечеркнули дорожки, сделав их полосатыми, как зебру. В одной руке Илья держал шлёпанцы, чтобы не хлопать ими на всю округу, в другой — два пластиковых стакана с чем-то оранжево-красным. Между телом и плечом был зажат плед. — Держи, — сказал он вместо приветствия, сунув Пете стакан. — Обещанный коктейль. Петя принял, глянул на цвет, усмехнулся: — Ты реально притащил два «секса на пляже»? — Ну а чё, надо же как-то соответствовать программе вечера, — Илья повёл плечом и тут же осёкся, будто сказал больше, чем планировал. Хотя подготовился он по этой программе основательно, проведя в душе более часа. Они пошли по тропинке, спускавшейся к скалам. Петя нёс коктейль и чувствовал, как по спине ползёт капля пота от духоты, от ходьбы, от чего-то ещё. Илья шагал чуть впереди, и Петя смотрел на его затылок: выгоревшие добела завитки, загар, прочерченный резкой границей у ворота рубашки, лопатки, которые ходили под тканью. Тропинка вывела к бухте. Крохотной, стиснутой серыми валунами с двух сторон. Песок был белый, мелкий и ещё тёплым после дня. Вода — прозрачная до самого дна, спокойная, потому что ветер стих и море лениво облизывало берег. — Тут вообще никого не бывает, — сказал Илья, отбрасывая шлёпанцы. — Работяги сюда не ходят, гости тем более не знают. — Ты специально место искал? — спросил Петя. Илья не ответил, но щеки у него порозовели, даже в закатном свете было заметно. Они сели на песок. Предварительно расстелив плед и просто опустились рядом, вытянули ноги и уставились на море. Плечи почти соприкасались. Петя чувствовал тепло чужого тела. Золотистые лучи солнца скользили по светлым, выгоревшим за время работы здесь волосам Ильи, заставляя их мерцать, словно песок под водой. Теперь он полулежал на пляжном покрывале, опираясь на локти. Морской бриз лениво перебирал ворот его свободной рубашки — Илья надел её специально, хотя все еще было достаточно жарко. В изящных пальцах Пети покоился пластиковый стакан с оранжево-красным коктейлем — трубочка намокла и покосилась, а на донышке осталось всего пара глотков. Он старался не думать о том, что песок этот уже везде: на лодыжках, под шортами, в волосах, которые сегодня не стал собирать, позволяя им рассыпаться по плечам. — Ты в этом свете как... — тихо сказал Илья, голосом разомлевшим, с примесью какой-то неожиданной, непривычной ему самому нежности. Он замолчал, будто испугавшись, что ляпнет сейчас что-то слишком пафосное. — Ну, блестишь. Как... блин. Я не умею красиво. Слова, произнесённые с запинкой, растворились в воздухе, смешались с солёным ароматом моря. Петя на мгновение прикрыл веки, позволяя себе растаять в этом моменте. Он не ответил. Лишь глубже вдохнул солёный воздух, пропитанный теплом и тонким ароматом цветущих прибрежных трав — или это пахло от Ильи, от его разгорячённой кожи? — и пальцы чуть крепче сжали стакан, единственный якорь. Затем приоткрыл глаза и посмотрел на Илью. В его взгляде не было ни желания, ни протеста. Он просто смотрел: долго, спокойно, как море за его спиной. Илья заерзал под этим взглядом. Согнул ноги, потом снова их вытянул и, оперевшись на руки, немного отклонился назад, пытаясь скрыть смущение за показной расслабленностью. Его взгляд скользил по Пете — по длинным ногам, по узкой талии, по крепкой шее, — и в этом взгляде читалось всё: тихий трепет, удивление, что всё это происходит с ним по-настоящему, и что-то похожее на голод, который он больше не пытался прятать. — Ты просто... — начал он и осёкся снова, — ты красивый. Очень. Я ещё там, на игре, чуть с ума не сошёл. Никаких ожиданий, только чистое, искреннее восхищение. Он говорил это, потому что не мог не сказать, и не ждал ни слов, ни жестов в ответ — ему было достаточно просто находиться рядом, просто видеть Петю перед собой. Любоваться тем, как бриз играет с выбившимися из общей массы прядями, как солнце ласкает его кожу, как он смотрит на Илью в ответ с не меньшей, кажется, жадностью. Петя прислушивался не столько к словам, сколько к самому их звучанию — с тем же наслаждением, с каким слушал шум прибоя. Илья заметил это. Заметил, как Петя чуть склоняет голову набок, когда ему приятно. Заметил, как его губы трогает лёгкая улыбка не насмешливая, а тёплая. И попробуй пойми, что у этого невозмутимого человека сейчас внутри. Но Петя всегда предпочитал говорить о своих чувствах иначе, чем словами. Поэтому он медленно опустил стакан в песок — пластик тихо стукнул о пластик, когда он задел свой же шлёпанец, — затем, на мгновение замерев, словно оценивая, не покажется ли это слишком смелым, плавно подался вперёд и беззвучно, легко, как волна, ласкающая берег, устроился у Ильи на коленях. Тот даже не пошевелился. Только его грудь приподнялась на вдохе, словно в него вдохнули небо, море и солнце разом. В глазах потемнело от желания, но он не сделал ни единого лишнего движения — просто не знал, можно ли. Петя не торопил, только ждал. Не сводя с Ильи взгляда — тот смотрел снизу вверх, часто моргая, и было видно, как он переживает, — Петя медленно, так, будто время потеряло всякий смысл, наклонился и коснулся его губ в мягком, неторопливом поцелуе. Он ничего не показывал — он дарил: своё доверие, свою искренность. Илья принял этот поцелуй с тем же благоговением, с каким встречают первый дождь после засухи. Его руки, до этого беспомощно лежавшие на покрывале, оторвались от ткани и, неспешно скользнув по бёдрам Пети, легли на его талию — не удерживая, а лишь подтверждая: я здесь, я с тобой. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в золотисто-розовые оттенки, а волны лениво шептали что-то на берегу, благословляя этот хрупкий, бесконечно личный миг между двумя людьми, которые ещё вчера даже не знали имён друг друга. Не разрывая поцелуя, Петя скользнул рукой по груди Ильи — в распахнутый вырез рубашки, и пальцами, неожиданно ловкими для того, кто сам дрожал, расстегнул оставшиеся пуговицы — неторопливо, одну за другой. Илья не препятствовал. И не потому, что ему не терпелось скорее перейти к сути, а потому, что жаждал раствориться в этом миге до конца. Он провёл ладонью по спине Пети, затем выше — к плечам, к вороту его футболки, и, аккуратно придерживая распущенные волосы, начал снимать её — медленно, стараясь не потревожить хрупкость момента. Петя послушно поднял руки, и футболка соскользнула на песок. Петя же просто позволял. Ветер развевал его волосы, а в уголках губ теплилась тень улыбки. Он больше не производил впечатление спокойного, отстранённого наблюдателя — он был осязаемым: таким живым, очень тёплым и безмерно близким. Илья снял с него футболку — вернее, помог снять, — провёл ладонями по гладкой спине, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей, зарылся носом в изгиб шеи, вдыхая запах. Длинные пальцы Пети скользнули в растрёпанные ветром волосы Ильи, подушечки щекотно опустились по шее вниз, подцепили ткань рубашки и мягко стянули её с плеч, обнажая кожу, покрытую лёгким загаром и несколькими родинками на плечах. Они не торопились. Всё происходило в той тишине, в которой каждое движение говорит больше, чем тысяча слов. Петя осторожно провёл ладонью по груди Ильи, скользнул ниже, касаясь его с нежностью и непреодолимой тягой. Его пальцы замерли на поясе шорт. Потом расстегнули пуговицу, затем молнию — ткань послушно распахнулась, обнажая стройное тело, словно сотканное из солнечного света и морской соли. Илья смотрел на него и не прятал взгляда — только сглотнул громко, и кадык дёрнулся. Он позволял ему — не из покорности, а из доверия. Его пальцы в ответ опустились к поясу, и вскоре на горячем песке осталась вся их одежда, ставшая совершенно ненужной. — Блин, — выдохнул Илья. — Мы реально голые на пляже. — Ты же сам этого хотел? — отозвался Петя, и в голосе его Илья расслышал улыбку. — Я не жалуюсь. Просто фиксирую. Обнажённые, разогретые солнцем и друг другом, они поднялись. Илья первым шагнул к воде босиком, плечом к плечу с Петей. Их тела сияли в закатном свете. Илья двигался чуть неуклюже, поглядывая под ноги — нет ли камней, а Петя просто шёл, как будто делал это сотню раз. Вода приняла их. Илья охнул, когда первая волна лизнула лодыжки — вода была прохладной, и её касание после дневного зноя послало волны мурашек по коже. Он шагнул глубже, пока вода не сомкнулась вокруг бёдер, и обернулся. Петя был рядом. Они не плыли — они скользили друг к другу. Петя приблизился и обвил руками шею Ильи. Их губы снова сошлись в поцелуе. Он вышел неторопливым — они наконец нашли общий ритм. И если бы в этот миг кто-нибудь увидел их со стороны — в воде, в отблесках закатного света, окружённых морем, — то принял бы их не за двух туристов, которые познакомились только вчера, а за сумасшедшую парочку нудистов. Когда они вышли из воды, солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в тёплые оттенки янтарного и лилового. Капли стекали по их телам, блестя на коже. Илья смахнул мокрые волосы со лба и первым добрался до покрывала, разложенного на песке, пригладил его ладонью и лёг на спину, подставив лицо тёплому ветру. Петя устроился рядом, на боку, положив голову на руку. Он любовался Ильёй и совершенно этого не скрывал. А тот был совсем не против, милостиво предоставляя себя на обозрение. Некоторое время они молчали, прислушиваясь к шуму прибоя и дыханию друг друга. Илья подтянулся на локтях и посмотрел на Петю долго и внимательно, будто запоминая. Петя тихо рассмеялся и, подавшись вперёд, легко поцеловал Илью в уголок губ. Илья ответил на поцелуй теперь уже медленнее, увереннее и без той судорожной жадности, что была сначала. Он прикусил нижнюю губу Пети, легко, дразняще, и тот наконец сорвался — судорожно выдохнул и притянул его ближе. Илья подчинился, прильнул к губам теперь уже по-настоящему, без провокационных пауз, без игры в соблазнение. Тела сомкнулись — обнажённая кожа к коже — и слились в едином дыхании. Всё остальное отступило. — Ты не представляешь, как ты... — прошептал Илья, скользнув по щеке поцелуем. Он вдохнул глубже, утонул в этом запахе моря и тепла кожи. Медленно, с наслаждением целовал его шею, чувствуя, как Петя поддаётся неосознанно, но без колебаний. Кожа под губами покрывалась мурашками, дыхание становилось всё более неровным. Он скользнул ниже — к ключице, прижался чуть сильнее, оставляя тёплый, влажный след. А затем ещё и ещё. — Ты... — продолжал шептать Илья просто, без пафоса, с абсолютной уверенностью и безграничной нежностью в каждом слове, — ...ты просто... вау. Он провёл ладонью по боку и медленно опустился, не переставая покрывать кожу поцелуями. Целовал грудь бережно, будто воздавая дань. Втянул губами сосок и услышал, как Петя шумно выдохнул, его пальцы сжали покрывало. Илья продолжал ласкать его живот — кончиками пальцев, губами, языком и даже своим дыханием. Каждое движение давало понимание: «мне это важно, и я никуда не спешу». А Петя подставлялся под поцелуи, выгибался навстречу, позволял вести себя, отдавая ему всё. Он открыл затуманенные глаза и посмотрел на Илью — в этом взгляде было столько покоя, словно впервые за долгое время его ничто не держало, кроме этих рук. — Давай... — прошептал Илья, намекая на то, что хочет поменяться местами. Петя перевернул их и ответил нежным поцелуем в низ живота. — Тише, — отозвался Петя так мягко, будто произносил не просто обещание, а клятву. Его голос вибрировал в груди. — Мы никуда не торопимся. Он склонился ниже и приник губами к горячему, налившемуся возбуждением члену Ильи. Лизнул неторопливо, как будто пробовал что-то, чего ждал слишком долго. Илья судорожно выдохнул, непроизвольно сдвинув ноги, но Петя только ласково провёл ладонью по бедру и прошептал: — Не закрывайся. Я хочу тебя... всего. Он продолжил ласкать его — языком, губами, мягкими и уверенными движениями. В его прикосновениях не было ни капли торопливости, только трепет, удивление тому, что он может вот так трогать, и желание подарить удовольствие. Илья тяжело дышал, запрокинув голову, его тело отзывалось сдержанными стонами и дрожью. Он выглядел беззащитным, открытым и в то же время совершенно спокойным, как будто море вдруг поддалось искушению ощутить близость по искреннему взаимному чувству. Петя поднял голову, коснулся влажными губами внутренней стороны бедра, начал покрывать нежную, чувствительную кожу лёгкими поцелуями, рукой же потянулся к своим шортам, в которых предусмотрительно захватил с собой смазку, которую он купил в дьюти-фри «на всякий случай» и теперь мысленно благодарил себя за эту идею. Он смазал пальцы, согрел и только после этого осторожно, с вниманием к малейшему отклику, коснулся его. Один палец, мягкое давление, круговое движение — не вторжение, а просьба. Он не настаивал, лишь терпеливо ждал, пока Илья привыкнет и расслабится, целовал низ живота и шептал: — Давай... расслабься, я аккуратно. Потом — второй палец, больше смазки, ещё ласки, ещё поцелуев. Он чувствовал, как напряжение уходит, как тело под ним раскрывается, впуская его с доверием, которое не заслужить одними только словами. Петя не торопился. В каждом его движении была забота, не яростное желание обладать, а глубокая сосредоточенность. Он знал, как это важно заполучить доверие в первый раз, когда они в такой обстановке и знакомы всего ничего. Он добавил третий палец — аккуратно и медленно, давая Илье прочувствовать это движение. Ласково целовал бёдра, выдыхал на чувствительную кожу, будто сам воздух был благословением. — Всё хорошо? — спросил он, поднимая взгляд. Илья открыл глаза, в них плескалось чистое удовольствие. Дыхание его срывалось с каждым движением пальцев Пети внутри, губы были распахнуты и судорожно хватали прогретый солнцем воздух. Но он всё же кивнул — несмело, словно сам удивлялся, что так сильно может хотеть. — Да... продолжай. Невозможно было оторвать взгляда от Ильи, лежавшего перед Петей, раскинувшись на покрывале. Его кожа горела от прикосновений, грудь вздымалась неровно, пальцы сжимали ткань, как будто он едва держался на грани. И всё же не просил остановиться. Наоборот он тянулся к нему, отдавался ему полностью. Петя смотрел на него, как смотрят на что-то невероятное, что трогать страшно, а он не просто трогал — он стал частью этого. Он склонился, поцеловал его в тазовую косточку, задерживаясь на ней. И не прекращал растягивать его дальше, с трепетом и вниманием, пока тело Ильи не стало отдаваться само, проситься, впуская в себя всё, что Петя был готов дать. Петя снова скользнул вниз, обвёл кончиком языка головку члена, а затем медленно, с наслаждением, вобрал его. Ему хотелось видеть, как тяжело вздымается грудь Ильи, как дрожат его пальцы, слышать, как он не может сдерживать стоны. Одновременно его пальцы продолжали двигаться, глубокими, осторожными толчками, готовя и открывая. И тогда Илья, уже не сдерживая себя, выгнулся навстречу, выдохнул — негромко, но бесконечно отчаянно: — Я готов... Петь, давай... Петя ещё раз поцеловал низ его живота и выпрямился, осторожно убрал пальцы. Одной рукой придерживая Илью под бедро, давая себе доступ, второй обхватил себя и мягко провёл головкой вдоль входа — снова не торопясь, снова проверяя: дыхание, дрожь, взгляд — всё говорило «да». Он вошёл в него медленно. Миллиметр за миллиметром, сдерживая себя, точно каждое движение было частью чего-то важного. Тело Ильи приняло его не сразу, но не отвергло — горячая плоть привыкала, подстраивалась, отзывалась дрожью, глубоким вдохом и долгим стоном, в котором не было боли — только напряжение, плавно переходящее в желание. Петя накрыл его своим телом, опираясь на локти, прижался лбом к его виску, не двигаясь, пока не почувствовал, как Илья под ним наконец полностью расслабился — мышцы отпустили, дыхание стало ровнее, ладонь легла ему на затылок. — Всё в порядке, — прошептал Илья. — Можешь двигаться. И Петя послушался — слегка двинул бёдрами на пробу, а потом чуть увереннее — волнами, плавными, как морской прибой, несущими на себе весь его трепет, всё желание быть не только в теле, но и ближе. Илья обхватил его за плечи, приглушённо шептал что-то бессвязное и, вероятно, сам не верил, что способен произносить такие слова. Его бёдра поднимались навстречу, движения стали уверенными, желанными. Он открылся полностью. Продолжая толкаться вглубь, Петя снова нашёл губами его шею, ключицу, плечо — ласкал, оставляя следы, кусал легко, целовал, обжигал кожу жарким дыханием. Их тела слились воедино — влажные, напряжённые и скользящие друг по другу. Движения Пети оставались медленными, будто он хотел выучить наизусть каждую реакцию, каждый выдох, каждую дрожь, пробегающую по телу Ильи. Он чувствовал, как бьётся сердце под грудной клеткой, как напряжённые мышцы отпускают, впуская его всё глубже. Они двигались в унисон — дыхание сбивалось, губы снова и снова находили друг друга, сливаясь в долгих поцелуях, которые были не про страсть, а про обещание. Обещание запомнить. Петя смотрел на него из-под тяжёлых век, глаза потемнели, в них было всё: растерянность, благодарность, желание, что не нуждалось в доказательствах. Он провёл рукой по его спине, притянул ещё ближе, так, чтобы чувствовать каждое движение, каждый толчок и каждый отклик. — Не... останавливайся... — шептал он сквозь судорожные вдохи. Они двигались как море и берег: одно всегда стремится к другому. Их тела слились в ритме, который задавали не движения, а сердца. И здесь не было места спешке, не было ничего, кроме чистой, оголённой близости. Их горячие, жаждущие губы не разрывались ни на мгновение. Петя вплетал свои пальцы между пальцами Ильи, прижимая его ладони к покрывалу, будто боялся, что тот исчезнет, если его отпустят хоть на миг. Илья выгибался под ним, его длинные ноги, обнажённые и прекрасные, дрожали от напряжения, бёдра приподнимались навстречу каждому движению, дыхание было неровным, прерывистым — глубокие вдохи, сдавленные выдохи, переходящие в тихие стоны, которые Петя тут же ловил губами. Петя не ускорялся, но каждое движение становилось глубже, сильнее. Он чувствовал, как Илья сжимается вокруг него, как плотно обволакивает, принимает, требует ещё. Он откинул голову назад, обнажив длинную шею. Его губы приоткрылись, глаза закатились под веками — он выглядел так, будто балансировал на грани между контролем и полной потерей себя. — Петь... — его голос звучал хрипло, почти моляще. Петя в ответ легонько прикусил его нижнюю губу, затем отпустил, скользнул по ней языком и снова слился с ним в поцелуе, ещё более влажном, ещё более глубоком. Он отпустил одну из его рук, чтобы провести ладонью по боку, по рёбрам и по животу — везде, где кожа горела под его прикосновениями. Его рука подхватила бедро, приподняла его выше, раздвигая ноги Ильи ещё шире, открывая для себя. И он не сопротивлялся, лишь закрыл глаза и глубже впустил его внутрь, бёдрами устремляясь навстречу. — Я близко... — выдохнул он, и в его голосе слышалась неприкрытая уязвимость. Петя прижался к его уху, губы скользнули по мочке, горячее дыхание обожгло кожу. — Я тоже, — прошептал он. Он медленно выскользнул из него полностью, чувствуя, как тугое нутро Ильи неохотно отпускает его, и тут же, без предупреждения, толкнулся обратно — резко, до самого упора. Илья под ним выгнулся дугой, вцепился пальцами в покрывало, из горла вырвался громкий, сдавленный стон. — Твой голос... боже, как ты звучишь... — Петя наклонился, прижался губами к его шее, ощущая, как под тонкой кожей бешено бьётся пульс. Он снова вышел — мучительно медленно, почти до конца, заставляя Илью дрожать от пустоты, а затем снова толкнулся в него, сильнее, глубже, и тело под ним прогнулось в сладкой муке. Петя закинул голову назад, пересохшие губы жадно хватали воздух. — Петя... Петь... — сбивчивым шепотом всё повторял он, когда тот замер внутри, наполняя его до предела, но не двигаясь. Петя блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как горячо, как тесно Илья сжимается вокруг него. — Как хорошо, — он прошептал это прямо в его губы, прежде чем слиться с ним в жадном, полном взаимного желания поцелуе. Его бёдра начали двигаться снова — неспешно, но с каждым толчком всё более уверенно. Он чувствовал, как Илья под ним раскрывается ещё больше, как его тело начинает просить — не словами, а каждым содроганием, каждым прерывистым вдохом. — Я хочу слышать тебя... — Петя поймал его губы вновь. И он толкнулся особенно сильно, заставив Илью вскрикнуть — громко, без стыда, без оглядки на то, что их могут услышать, но на самом деле никого из них это не волновало достаточно сильно. Петя низко простонал от удовольствия, его пальцы впились в бедро, которое он всё ещё держал приподнятым, открывая Илью для более глубоких, ещё более частых толчков. — Да... именно так... — он дышал тяжело, голос хрипел. Илья лишь сильнее сжал его плечи, его ноги обвились вокруг талии Пети, притягивая его глубже, ближе, словно боясь, что тот отступит. Но Петя и не думал останавливаться, наоборот, он ускорился — не резко, но достаточно, чтобы волны удовольствия накрыли Илью с новой силой. Его собственное тело горело, напряжение копилось внизу живота, но он не торопился — он хотел, чтобы Илья пришёл первым. Петя ускорился ещё, вгоняя себя в Илью с таким напором, что покрывало съезжало под ними, а по коже разливались волны жара. Он шептал ему, что Илья прекрасный, что он невероятный, просил не сдерживаться, собственный голос звучал хрипло, срываясь на низкие стоны удовольствия. Звуки их соприкасающихся тел — влажные шлепки, прерывистое дыхание, протяжные стоны — наполняли воздух чем-то сокровенным и безумно откровенным. Но что было ещё откровеннее — так это сам Илья, который больше не пытался сдерживаться. Его голос теперь срывался, растворяясь в вечернем воздухе и плеске волн. Он выгибался, его пальцы впивались в плечи, оставляя на коже красные следы. Петя, чувствуя, что Илья уже близко, отпустил его бедро и обхватил ладонью его член — горячий, влажный и пульсирующий от возбуждения. Илья в ответ застонал протяжнее, его тело напряглось, ноги обвились вокруг Пети с новой силой. Он шептал его имя вновь и вновь, вперемешку с приглушёнными просьбами не останавливаться. Петя ускорил движения руки, синхронизируя их с мощными толчками, заставляя Илью выгибаться всё сильнее. И Илья сорвался — со стоном, его тело задрожало в волнах удовольствия, горячая влага окропила пальцы Пети, который в свою очередь не останавливался, продолжая двигаться внутри него, продлевая наслаждение. Но после того, как волны удовольствия отхлынули, оставив тело Ильи расслабленным и чувствительным, он не отстранился — напротив, его руки скользнули по напряжённой спине Пети, ладони обхватили его ягодицы, подталкивая глубже, принимая каждое движение. — Продолжай... — прошептал он прямо в чужие губы. Его голос звучал хрипло, но в нём не было усталости, только жажда. И Петя не мог, просто не посмел бы ослушаться. Его толчки стали порывистее, менее ритмичными — он уже не контролировал себя, просто утопал в удовольствии от ощущения горячего тела под собой, ладоней, скользящих по его спине, губ, которые целовали его так же жадно, как и в начале. Илья наслаждался этим — тем, как Петя теряет голову, как его дыхание срывается, как он дрожит на грани. Его пальцы вцепились в его бёдра, помогая ему двигаться, направляя. Петя что-то шептал, но слова терялись в гуле крови в висках. Он чувствовал, как всё внутри него натягивается, как огонь внизу живота разгорается всё сильнее, как мир сужается до одного только Ильи — его тела, его голоса и его рук на своей коже. И когда оргазм накрыл его, это было не просто наслаждение — это было сродни падению в море с головой, полному растворению в воде и возрождению из неё заново. Он простонал низко, почти прорычал, вогнав себя в Илью до самого предела. Тело дрогнуло, напряглось в кульминации, руки крепко обвили его, будто боясь, что тот рассыплется, если отпустить. Он зажмурил глаза, дыхание сбилось — на одно долгое, ослепительное мгновение он действительно потерял связь с реальностью, утонув в чистом, ослепительном блаженстве. Илья не отпускал. Его пальцы нежно скользили по спине, губы касались виска, щеки и плеча. Он шептал что-то тихо, умиротворённо, как благословение. Когда Петя снова обрёл себя, он понял, что всё ещё лежит на Илье. Их тела оставались соединёнными, сердца бились в одном ритме. Он чувствовал, как под ладонью дышит живая плоть, как Илья обнимает его, медленно ведёт рукой по влажной, дрожащей после пережитого спине без лишних слов. Петя осторожно выскользнул из него, стараясь не доставить дискомфорта, и лёг рядом — на бок, подложив руку под голову, как в самом начале. Несколько секунд он просто лежал с закрытыми глазами, ощущая, как его пульс медленно приходит в норму. Они лежали на покрывале, обнажённые, впитывая остаточное после знойного дня тепло, улавливая дыхание моря. Песок за пределами ткани уже начал остывать, но от воды по-прежнему тянуло теплом. Где-то рядом шелестела листва прибрежных деревьев, а ветер осторожно ласкал кожу, ненавязчиво напоминая о реальности — той, в которой были только Илья, Петя и этот вечер, который они посвятили друг другу. Илья открыл глаза и посмотрел на лежащего рядом Петю — распущенные волосы раскинулись по пледу, веки были прикрыты, губы расслаблены. В этой тишине он казался нереальным, но всё равно таким живым и таким близким. — Это, наверное, лучший «секс на пляже», который можно себе вообразить, — тихо сказал Илья, не отводя взгляда. Петя медленно разлепил веки, повернул голову в его сторону. В глазах не было ни усталости, ни удивления — только ясность. — Ты про коктейль? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Нет, — Илья усмехнулся. — Хотя коктейль тоже неплохой. Сам же делал. Петя приподнял руку и тыльной стороной пальцев коснулся щеки Ильи, ласково, с безмолвной нежностью, которую не нужно было объяснять словами. Илья подвинулся ближе, его губы осторожно коснулись виска Пети в лёгком, тёплом поцелуе. Потом переносицы и уголка прикрытого глаза. И наконец нашли его губы. Он целовал его долго и неторопливо, вкладывая в этот поцелуй всё: удивление, благодарность и обещание завтрашнего дня. Когда поцелуй сошёл на нет, Илья остался так близко, что их дыхания всё ещё сплетались. — Нам пора возвращаться? — спросил он почти шёпотом. Петя на миг задумался, прежде чем кивнуть, устремив взгляд к горизонту. — Друг мой там, наверное, с ума сходит. Я ему обещал, что приду и расскажу. — А ты расскажешь? — Не всё, — Петя улыбнулся. Илья вздохнул, чмокнул Петю в губы — быстро и тепло — и замер, будто что-то обдумывая. А потом внезапно, плавно, как морская волна, перекатился, заняв место между его ног, приподнялся на локтях и с хитрой улыбкой предложил: — Может, ещё немного полежим?... А потом второй раунд? Илья сжал губы, пряча улыбку, но в глазах уже плескалась лукавая искра. Он положил ладони на грудь Пети, резко опрокинул его на спину и легко оседлал. — Безответственно, мне же завтра на смену, — произнёс он своим самым спокойным тоном, а затем склонился ниже и тихо добавил: — Но я, кажется, в резюме ничего про ответственность и не указывал.