Кощеева игла в бороде Альбуса Дамблдора

1 ноября. 08:04. Веселина Хмарь Утро после ритуала выдалось тяжёлым. Ещё затемно, когда серый рассвет только начал сочиться сквозь узкие окна восточной башни, девушки начали просыпаться и почти сразу же понимать, что ночная вылазка не прошла бесследно. Слишком уж ватным было тело, слишком тяжёлой была голова, и слишком отчётливо помнился холодный мох под босыми ступнями и влажный, пробирающий до костей ветер Запретного леса. Только Елена, как всегда невозмутимая, спустилась к завтраку со свежим лицом и прямой спиной, будто и не провела половину ночи голой в лесу, танцуя и распевая заговоры. Она вообще редко показывала слабость, и сегодняшнее утро не стало исключением. Остальные являли собой куда более жалкое зрелище. Лада и Рада, непривычно тихие, с красными, распухшими носами, ещё на рассвете выпросили у Милаши укрепляющую настойку от простуды. Любава, вопреки всем законам природы, умудрилась выглядеть почти безупречно, однако под глазами у неё залегли тёмные тени, и сколько бы она ни припудривала их перед зеркалом, они всё равно проступали, как призраки бессонной ночи. Веселина же чувствовала себя разбитой. Тело ломило, мышцы ныли после хоровода, в висках стучало, а мысль о том, что сейчас придётся бросить имя в Кубок, лежала на сердце тяжёлым камнем. В Большой зал они вошли, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но скрыть следы ночной вылазки оказалось трудно. Слишком уж красноречиво зевали сёстры Крепь, слишком уж мечтательно щурилась Огнеслава, и слишком уж бледной была Милаша. К счастью, большинство хогвартских учеников были заняты своими делами: обсуждали предстоящий Турнир, гадали, кто станет чемпионом, и поглядывали на Кубок Огня, что сиял в центре зала голубым пламенем. Елена же, как самая выносливая, даже не замедлила шага. Едва ведьмы подошли к столу, как она, не садясь, отделилась от группы и направилась к Кубку Огня. Её походка была твёрдой, а взгляд оставался спокойным, будто она совсем не нервничала. Она бросила в синее пламя аккуратно свёрнутую записку, и Кубок на мгновение вспыхнул ярче. Затем она повернулась и, заметив знакомого дурмстранговца, с которым у неё было что-то вроде молчаливого взаимоуважения после нескольких совместных спаррингов, обменялась с ним крепким рукопожатием. Тот ухмыльнулся, что-то пробасил ей по-своему, и она вернулась к столу. Ядвига, сидевшая за преподавательским столом, проводила её взглядом. В янтарных глазах мелькнуло короткое удовлетворение. Она перевела взгляд на Веселину, которая только-только опустилась на край скамьи, и коротко, повелительно кивнула. Давай. Не тяни. Веселина на мгновение прикрыла глаза. Аппетит пропал окончательно. Она достала из кармана сложенную в несколько раз бумажку, которую приготовила ещё вчера вечером, и, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и какой-то тупой, глухой обречённости, поднялась и подошла к Кубку. Она разжала пальцы, и бумажка, кружась, как осенний лист, упала в синее пламя. Она надеялась, что он догадается, что клочек бумаги сейчас выплюнется обратно и с она выдохнет, но кубок только снова вспыхнул, признавая ещё одно имя. Ядвига удовлетворённо кивнула и налила себе чаю. В этот раз потчевали лучше. В честь дня Турнира столы ломились от блюд, способных удовлетворить хоть француза, хоть скандинава, хоть русского. Английские пудинги и ростбифы соседствовали с французскими круассанами, дурмстрангскими копчёностями и, разумеется, с целым морем привычной славянской снеди. Забава орудовала ложкой с таким энтузиазмом, что, казалось, у неё за ушами трещит. Перед ней высилась гора блинов, которые она щедро поливала сметаной и вареньем, не забывая время от времени подкладывать добавку. Истома, не обращая внимания на остальных, спокойно наливала чай в блюдце, причмокивая от удовольствия. Лада и Рада, забыв о простуде, с аппетитом уплетали пшённую кашу с тыквой, над которой клубился пар, и на их щеках впервые за утро проступил румянец. Милаша робко ковыряла ложечкой творожную запеканку, то и дело поглядывая на преподавательский стол: не смотрит ли Ядвига Маревна в их сторону, не узнала ли она об их ночной вылазке. Ясна, как всегда, почти ничего не ела, только пила чай и смотрела куда-то вдаль, поверх голов. Дива сидела прямо, отрезая от пирога аккуратные, ровные кусочки. Она была напряжена если не физически, то морально. Она тоже хотела бросить имя. Только ждала, когда-то вся стайка шустрых, хлипких Хогвартских ребят, закончит обходить кубок и кидать туда свои жалкие бумажки, чтобы по настоящему готовые к турниру люди наконец-то смогли бросить имя не жмясь в толпе под прицелом множества глаз. Ядвига так же не упускала возможности насладиться яствами. Перед ней стояла тарелка с румяными пирожками, варенье и мёд, и она с видимым удовольствием поглощала всё это, слушая вполуха, о чём переговариваются учителя. За столом педагогов царило оживление, смешанное с усталостью. Все ждали Дамблдора, чтобы официально объявить о начале учебной программы для гостей и, конечно же, узнать новые подробности о Турнире. МакГонагалл и Помона Стебель что-то тихо обсуждали, бросая взгляды на колдовстворецких учениц; Мадам Максим с царственным видом пила чай, изредка роняя замечания о погоде; Каркаров был мрачен и сосредоточен, сверля взглядом Кубок; Снейп, как всегда, смотрел на происходящее с видом человека, которого всё это смертельно утомило. Но когда Ядвига проходила мимо, его взгляд на секунду задержался на ней, и в нём промелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес. Она сделала глоток и повернулась к Тихомирычу, который оживлённо болтал со своим новым другом Флитвиком. — А у вас тут, я погляжу, лестницы безобразничают, — говорил он. — У нас в Колдовстворце вообще ничего не шалят, окромя девок, да и те токмо под хорошую медовуху, по большим праздникам. — О, мой друг! Лестницы — это древняя магия, — пояснил Флитвик. — Они были зачарованы ещё Основателями. В это трудно поверить, но им уже больше тысячи лет! А мы, знаете ли, просто привыкли к их… скажем так, эксцентричному нраву. — Привыкли, — проворчал Тихомирыч. — А я вчера, прости Господи, полчаса топтался на одном пролёте, пока он не соизволил повернуться. Думал, там и заночую. — Вы могли бы попросить помощи у портретов, — заметила МакГонагалл. — У портретов? — Тихомирыч возмущённо уставился на неё. — Штоб я, старый человек, с картинами беседы беседовал? Нет уж, увольте. Я покамест в здравии добром, из ума не вышел. Ядвига, услышав это, позволила себе короткий смешок. Тихомирыч был в своём репертуаре Наконец двери Большого зала распахнулись, и Дамблдор вошёл. Его лицо было безмятежно, и только тот, кто знал его очень хорошо, мог заметить, что он двигается чуть быстрее обычного. — Прошу прощения за задержку, — произнёс он, занимая своё место. — Небольшое дело, требовавшее моего внимания. Он не уточнил, какое именно, и Ядвига не стала спрашивать, как бы не хотелось подловить Альбуса на слове. Но её пальцы, державшие чашку, чуть сжались. Она знала: он что-то проверял. Возможно, проверял её саму, или иглу. В любом случае, сейчас это ничего не меняло, и пока можно было наслаждаться завтраком. Директор подошёл к своему месту во главе стола, поднял руку в приветственном жесте и, дождавшись полной тишины, произнёс: — Дорогие гости, преподаватели и ученики! Полагаю, все уже успели насладиться завтраком и полны сил. Я хотел бы объявить несколько важных вещей, касающихся вашего обучения здесь. Ядвига отставила чашку и приготовилась слушать. Гул в Большом зале утих, и Дамблдор, обведя собравшихся взглядом. Голос его, мягкий и обволакивающий, разносился под зачарованным потолком, который сегодня отражал ясное, морозное небо. — Наши гости пробудут с нами весь учебный год, и мы не можем допустить, чтобы это время прошло лишь в праздности и ожидании Турнира. — по залу разнёсся шуточный разочарованный вздох, — Поэтому было принято решение: ученики Дурмстранга, Шарбатона и Колдовстворца будут посещать занятия по общей программе вместе с хогвартскими студентами седьмого курса. Он сделал паузу, и по залу пробежал заинтересованный шепот. — Помимо основной программы, каждый из уважаемых директоров будет вести свой собственный курс, открытый для всех желающих. Мы хотим, чтобы Турнир стал не только соревнованием, но и обменом знаниями, традициями и мудростью разных магических школ. Дамблдор повернулся к преподавательскому столу и сделал приглашающий жест. Ядвига знала, что сейчас последует, её успели предупредить вчера вечером, когда небольшой и смущённый домовик материализовался в комнате ведьмы, с просьбой подготовить речь. Первой поднялась мадам Максим, и зал словно уменьшился в размерах: её величественная фигура приковала к себе все взгляды. Она обвела зал спокойным, исполненным достоинства взглядом, чуть задержавшись на своих ученицах, и заговорила. Её голос, глубокий и хорошо поставленный, прозвучал с лёгким французским акцентом. — Mesdemoiselles et messieurs, — начала она, и в зале воцарилась тишина. — Магия — это, безусловно, заклинания. Но это также и нечто большее. Это искусство. Это грация. Это умение вести себя в обществе с безупречным достоинством. Ибо скажите мне, mes amis, какой прок от великой силы, если вы не способны преподнести себя так, чтобы вызвать не страх, а восхищение? Она выдержала небольшую паузу, позволив вопросу повиснуть в воздухе, и продолжила: — В Шарбатоне мы уделяем колоссальное внимание осанке, манерам и, разумеется, танцу. Все вы знаете, что Святочный бал — это не просто вечер развлечений. Это événement министерского уровня, блестящая демонстрация ваших талантов и достоинств. И долг каждой школы представить своих учеников в самом выгодном свете. Посему мой курс будет посвящён именно этому благородному искусству. Я научу вас двигаться так, чтобы ни один, даже самый придирчивый критик не смог отвести от вас зачарованного взгляда. Я научу вас вести себя за столом с таким изяществом, чтобы честь вашей школы сияла ярче хрусталя. Мы начнём с основ этикета, с самых азов, и, когда вы доведёте их до совершенства, мы перейдём к самому волшебному. К репетициям вальса. Шарбатонки зааплодировали, и их тихие, изящные хлопки подхватили остальные. Мадам Максим величественно кивнула и опустилась на своё место. Следующим встал Игорь Каркаров. Его мрачное лицо и холодные глаза контрастировали с его словами. — Я уважаю магию, — начал он отрывисто, с сильным акцентом. — Но я также знаю, что магия бесполезна, если ваше тело слабо. Что делает волшебника настоящим воинов? Выносливость, сила, способность терпеть боль и идти напролом. На своём курсе я буду учить вас не просто драться. Я буду учить вас сражаться в тяжёлых условиях. Никаких палочек. Никаких заклинаний. Только ваше тело, ваша воля и ваша сила. Речь вышла короткой, резкой, но среди дурмстранговцев тут же послышался одобрительный гул, подхваченный другими школами. Елена, сидевшая за столом Колдовстворца, слушала с непроницаемым лицом, но в её глазах мелькнул огонёк интереса. Каркаров резко сел, словно поставил точку. И тогда настала очередь Ядвиги. Она поднялась неспешно, и сам воздух вокруг неё, казалось, сгустился, наполнившись чем-то древним, магическим. Свечи в зале на мгновение мигнули. В отличие от двух предыдущих ораторов, она не спешила начинать. Она обвела зал долгим, изучающим взглядом, и каждый, на кого падал этот взгляд, чувствовал себя так, будто к нему применяются и взвешивают. — Игорь Карыч, стало быть, про силу телесную печётся, — произнесла она нараспев, и её низкий, рокочущий голос разлился по залу, как мёд по сотам. — Мадам Максим про грацию да манеры. Что ж, всё это ладно. Всё это надобно. Да токмо всё это внешнее, душеньки мои. Мышцы-то нарастить можно, осанку выправить. А вот душу одними упражнениями не исправишь. Она чуть склонила голову набок, и в её янтарных глазах блеснули лукавые огоньки. — Я же хочу научить вас иному. Чувствовать. Чувствовать магию свою, как чувствуете вы землю родимую под ногами босыми. Как ветер в волосах, что с севера дует. Как тепло от костра живого в ладонях сложенных. Хочу, чтоб каждый из вас смог отложить палочку да слиться с собой настоящим и с той силою, что от роду в вас живёт, природною, истинною. Ибо для чародейства подлинного не надобен проводник деревянный. Надобна сила души. А она, родимые, у каждого своя. Надо токмо услышать её. Она села, и за столом Колдовстворца раздались одобрительные хлопки. Заря хлопала громче всех, а Огнеслава зажгла на пальцах пару искр и пустила их по залу. Веселина смотрела на мать со сложным чувством: сейчас, в этот момент, она почти гордилась ею. Почти. Дамблдор, с улыбкой наблюдавший за этой сценой, вновь поднялся. — Браво, — произнёс он. — Ваши курсы, несомненно, обогатят наших учеников. Но и Хогвартсу есть что предложить. Я попросил профессора Грейвса, нашего преподавателя Защиты от Тёмных Искусств, вести дополнительный курс, открытый для всех, кто желает в нём участвовать. Тема курса одна из самых сложных и благородных областей магии: Патронус. По залу пробежал заинтересованный гул. Патронус был заклинанием редким, сложным, и не каждый взрослый волшебник мог его призвать. Элиас Грейвс, сидевший с краю преподавательского стола, поднялся. Он сделал это скромно, но смело, и его твидовый пиджак, слегка поношенный, но сидящий идеально, контрастировал с парадными мантиями остальных. Он чуть опёрся на свою трость, и лёгкая, самоироничная улыбка тронула его губы. — Для меня это большая честь, — начал он, и его голос, низкий и спокойный, разнёсся по залу. — Патронус — это не просто заклинание. Это исключительное воплощение надежды. В трудные времена, которые, к сожалению, не редкость в нашей жизни, умение призвать Патронуса может стать не просто полезным навыком, а спасением. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь вам освоить эту магию. Независимо от того, из какой вы школы и насколько сильны. Единственное, что от вас потребуется, это честность. Перед самими собой в первую очередь. — Что ж! — он хлопнул в ладоши. — Я рад, что все курсы нашли своих наставников. А теперь, — он повернулся к залу, — можете наслаждаться сегодняшним днём. Изучать, познавать, знакомиться. Записаться на определённый магический курс сможете у каждого наставника отдельно. Те, кто желает докинуть своё имя в Кубок, могут это сделать до вечернего праздничного ужина. Приятного аппетита! За преподавательским столом, как и за ученическими, тут же появилось оживление, хотя и несколько иного рода. Хагрид, сидевший с краю и с аппетитом уплетавший гигантский кусок мясного пирога, внезапно отложил вилку и, понизив голос до заговорщицкого шёпота, который, впрочем, был слышен всему столу, обратился к мадам Максим: — Я вам говорю, они там были! Сегодня ночью, в лесу. Все двенадцать. Нагишом, как… — он осёкся, покраснел и уткнулся в свою тарелку. — Ну, в общем, совершенно без одёжи. И танцевали, и пели, и медведица с ними была. Мадам Максим величественно приподняла бровь, выражая сложную смесь шока и неодобрения. Но не успела она ничего сказать, как в разговор вклинился Каркаров, сидевший неподалёку. Его и без того мрачное лицо перекосила презрительная усмешка. — Вот, значит, как? — оживился Каркаров, не удостоив Ядвигу взглядом, но каждое слово было бросая именно ей. — Пока весь цивилизованный магический мир стремится к порядку. К безопасности, кто-то всё ещё практикует ритуальную магию. Голые девки в лесу… Откровенная дикость. — Он сделал паузу, и его губы скривились в презрительной усмешке. — Удивительно, что волшебников, настолько погрязших в прошлом, допустили к участию. Говорю вам, это тенью ляжет на весь Турнир… Ядвига, которая до этого момента с невозмутимым видом намазывала мёд на кусок ржаного хлеба, медленно подняла голову. Её янтарные глаза обратились к Каркарову, и в них не было и тени смущения. Только холодное, насмешливое превосходство. — Цивилизованном? — Ядвига усмехнулась. — Вы, Игорь Карыч, стало быть, цивилизацией кличете то, что ученики ваши Тёмные искусства на полном серьёзе изучают, а вы им потворствуете? Аль то, что вы, бывший Пожиратель Смерти, тута сидите да нас морали учите? Чай, не вам бы о морали-то глаголить, душенька. Каркаров побагровел и сжал кубок так, что побелели костяшки, но Дамблдор, с лёгкой улыбкой наблюдавший за перепалкой, мягко вмешался: — Господа, прошу вас, не нужно ссориться. Каждая школа имеет право на свои традиции, если они не нарушают правил Турнира и безопасности учеников. А ночная прогулка по лесу, насколько я понимаю, правил не нарушает. Ядвига удовлетворённо кивнула и вернулась к своему хлебу, но в глубине души она ликовала. Значит, они всё-таки сделали это. Сами. Без её приказа. Пробрались ночью в лес, провели обряд, рискнули и не попались. Её девочки становились настоящими ведьмами. Она поймала себя на том, что уголки её губ ползут вверх, и не стала их сдерживать.

***

1 ноября. 08:57. Ядвига Маревна. После того как Дамблдор объявил, что день свободен, Большой зал загудел, точно растревоженный улей. Ученики потянулись к выходам, и в дверях образовалась пёстрая толпа: гриффиндорцы громко обсуждали планы, слизеринцы процеживали холодные взгляды, дурмстранговцы слаженной группой двигались на выход, а шарбатонки поплыли к лестницам, точно облако голубого шёлка. Колдовстворецкие задержались: Забава доедала последний блин, Любава, обнаружив у стены зеркальную витрину, теперь не могла от неё оторваться, а Ясна застыла у выхода, неторопливо провожая взглядом каждого проходящего. Веселина стояла у стола, дожидаясь Зарю, которая вместе с сёстрами Крепь кинулась к профессорам записываться на курсы. Взгляд её невольно зацепился за мать. Ядвига Маревна вышла из-за преподавательского стола с той особой, неторопливой грацией, которая всегда выдавала её превосходное настроение. Она была довольна: завтрак удался, перепалка с Каркаровым вышла славная, Веселина бросила имя, и не она одна. Её девочки оказались смелее, чем она ожидала. К тому же они провели ритуал, и провели его достойно. К ней подбежали две грифиндоскик девочки, и она им что-то ответила с той привычной кошачьей улыбкой, и те захихикали и убежали к своей стайке. Ядвига проводила их взглядом и уже собиралась направиться к выходу, как её нагнал Элиас Грейвс. Он возник, как всегда, практически бесшумно, лишь лёгкий стук трости о каменный пол выдал его приближение. В своём неизменном твидовом пиджаке, с этим вечным выражением приятной усталости на лице, он держался на почтительном расстоянии, но в его взгляде читалось что-то большее, чем простая учтивость. — Ядвига Маревна, — произнёс он негромко, — я слышал разговор за столом. На вас, кажется, ополчились сразу две школы. Хагрид, правда, не со зла, но всё же… С вами всё в порядке? — Две школы? — переспросила она и отмахнулась. — Ах, вы об энтом. Пустое, голубчик. Каркаров трусит, что его северные вояки не устоят перед тем, чему моих девок учили. А Хагрид человек милый да впечатлительный, таких нынче поискать. Не берите в голову. Грейвс чуть склонил голову, принимая ответ, но не уходил. И в этот самый момент в голове Ядвиги что-то щёлкнуло. То, что она называла чуйкой, а коллеги называли «ведьминским нюхом». Она глянула на Грейвса иначе: не как на назойливого собеседника, а как на фигуру на доске. Приближённый Дамблдора. Тот, кому директор доверил собственный курс. Тот, кто, возможно, знает больше, чем говорит. Тот, кто вызывал бы меньше всех подозрений, если бы Альбус попросил кого-то сблизиться с потенциальным врагом. Она сбавила шаг и добавила голосу той особой, обволакивающей мягкости, которая редко не достигала цели. — Вы очень милы, Грейвс, — произнесла она. — Право, не стоит так тревожиться. А поведайте-ка мне лучше о тех… Патронусах, как их Альбушка назвал. Что за диковина такая? В его глазах мелькнула искра, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о его предмете. Он оживился, но не суетливо, а сдержанно, как человек, который привык говорить о важном без лишней жестикуляции. — Патронус — это магический защитник, — начал он. — Заклинание высшего уровня. Его вызывает счастливое воспоминание, и он принимает форму животного, которое отражает суть волшебника. Главная задача Патронуса защищать от дементоров, существ, питающихся радостью. Но, помимо этого, он служит и своего рода зеркалом души. Говорит о человеке то, чего тот сам о себе, возможно, не знает. Ядвига слушала, чуть склонив голову набок, и в этом жесте было что-то одновременно внимательное и отстранённое. Как у сова, что следит за мышью, но пока не решает, стоит ли бросаться. Она знала, что такое Патронус. Знала задолго до того, как впервые переступила порог этого диска. Когда-то, в другой жизни, в Колдовстворце, что был ещё молод, а она всего лишь его ученицей, это заклинание носило иное имя. Тогда его называли Заступником, и форма его была не столько серебристым призраком, сколько почти осязаемой, материальной сущностью, сотканной из воли и родовой памяти. Он принимал облик зверя, но не бесплотного, а словно вырезанного из лунного света, почти фамильярного, почти родного. Она сама когда-то призывала его без труда. Но это было давно. Сейчас её интересовало не заклинание. Её интересовал человек, который о нём рассказывал. Грейвс говорил о Патронусах с тем особенным, сдержанным энтузиазмом, который бывает только у тех, кто по-настоящему любит свой предмет. Его глаза, обычно выцветшие и усталые, сейчас горели внутренним светом. Он не просто излагал материал. Он делился тем, во что верил. Энтузиаст. Искренний, увлечённый, с открытым забралом. Такими, как он, проще всего манипулировать: они не ждут удара, они ждут диалога. Но ими же и сложнее всего, потому что их невозможно подкупить. Они поддаются только на искренность. Или на то, что они принимают за неё. Она уже собиралась перевести разговор в нужное ей русло, когда Грейвс, вместо ожидаемого вопроса о её методах обучения или мнении о Турнире, вдруг тихо, с неподдельным интересом спросил: — Как вы думаете, какую бы форму принял ваш Патронус? Она сделала вид, что задумалась, прикрыла глаза на долю секунды, а когда открыла, в них уже плясали насмешливые искры. — Мой-то? — она растянула гласные, пробуя вопрос на вкус. — Стало быть, ворон. Старый, мудрый, наглый малость. Она позволила себе короткий смешок, но внутри что-то горько перевернулось. Кощей. Его Заступник был вороном. Настоящим, чёрным, с глазами, в которых отражалась вечность, с вековыми знаниями и мудростью в черных глазах-пуговках. С возможностью летать меж мирами. Меж жизнью и смертью, меж правдой и вымыслом. Теперь Кощей угасал на глазах, и ворона больше призвать не мог. Но Грейвсу она об этом не скажет. Вместо этого она чуть склонила голову и вернула вопрос: — А ваш, профессор? — Пёс, — ответил он без колебаний, и его голос потеплел. — Большой, лохматый дворовой пёс — Чудно́. Отродясь не слыхала, чтоб у такого обходительного человек Патронус был псом дворовым. — Ядвига не удержалась от короткого смешка.– Вам бы орёл подошёл, али волк благородный. — А вам что-то могущественее — парировал он с лёгкой улыбкой, — пожал плечами Грейвс. — Тигр, или медведь. Повисла короткая пауза, в которой не было неловкости, а было что-то почти тёплое. Ядвига остановилась у первой ступени лестницы, ведущей в восточную башню. Пора было закрепить результат. — Девки мои придут на ваш курс. Всех запишите. Если надобно бумаги какие-то, подписи, то я распоряжусь. — Я буду рад, — ответил Грейвс, и в его голосе была искренность. — Каждая школа приносит что-то своё. Будет интересно увидеть, как ваши ученицы справятся с Патронусом. — Особенно Веселина, — добавила она, и на этот раз в её голосе не было ни насмешки, ни игры. Только что-то почти похожее на материнскую заботу. — Ей надобно бы… отвлечься. Он понимающе кивнул. Снова повисла короткая пауза. А потом он вдруг спросил, прямо, без подвоха, просто констатируя факт: — Она ведь ваша дочь? Вы чем-то похожи. Ядвига замерла. Всего на мгновение. Внутри что-то дрогнуло. Она едва не ответила, что Веселина больше в отца. В молчаливого, терпеливого Кощея, который никогда не умел управлять бурей, но всегда знал, как переждать её. Который смотрел на свою дочь так, как Ядвига не умела: с безусловной, спокойной любовью. Который, возможно, был лучшим родителем из них двоих. Эти мысли горько перевернулись внутри, но она не позволила им выйти наружу. Вместо этого она улыбнулась улыбкой, которую Грейвс не мог расшифровать: немного печальной, немного насмешливой, немного усталой. — Дочка, да. Схожесть есть, токмо внешняя. Внутри-то мы с ней разные дюже.

***

1 ноября. 09:22. Веселина Хмарь Когда Заря наконец-то закончила записываться на все дополнительные занятия, которые только выспрашивала у учителей, в коридорах уже почти не осталось учеников. Праздничный день разогнал всех по гостиным, по двору, по укромным уголкам замка. И только Заря, сияющая от восторга и прижимающая к груди длинный свиток с расписанием, всё ещё никак не могла угомониться. — Сейчас пойдём походим по замку, — тараторила она, пока они спускались по лестнице, и её шаги гулко отдавались в пустом пролёте. — А потом выйдем на улицу, Ивку хоть проведать надобно. Она, бедная, совсем одна там, без нас, без Тихомирыча, скучает, наверное, лапы поджала и ждёт… А ещё у них, говорят, есть поле для квиддича. Типа нашего Бурелома. И они на мётлах летают! На мётлах! — она всплеснула свободной рукой, едва не задев каменную стену. — Нет чтобы в ступе или на дубе, так ведь безопаснее, и сидеть удобнее, они на метле! Как на палке! Весь, ты представляешь? На палке! — Представляю, — коротко отозвалась Веся. Она слушала подругу вполуха. Её мысли всё ещё крутились вокруг вечернего разговора с матерью, вокруг Кубка, вокруг брошенного имени. Но болтовня Зорьки действовала как белый шум. Успокаивала, не требуя ответа, заполняла пустоту, которую Веся и не пыталась заполнить сама. Договорить Заря не успела. Как только они завернули за угол, в одном из арочных проёмов, выходящих во внутренний двор, открылась знакомая картина. Огнеслава, как всегда в окружении слушателей, что-то громко и увлечённо рассказывала. Рядом с ней, облепив подоконник, сидели двое рыжих парней. Высокие, веснушчатые, с одинаковыми ухмылками на лицах. Чуть поодаль стояли ещё двое мальчишек помладше: один был всем мелкий, с восторженными глазами и фотоаппаратом на шее, второй чуть постарше, с выражением лица человека, который привык, что младшие вечно влипают в неприятности. — Даждьбог про любовь, — загибала пальцы Огнеслава, не замечая, что аудитория её пополнилась ещё двумя слушателями, — Сварог про знания. Ещё Ярило есть, я оттуда. Мы про свободу. Делаем, что хотим, когда хотим, и никому не подчиняемся! — Прям никому? — с интересом переспросил один из рыжих парней. Тот, что сидел слева. Его голос звучал громче, в глазах плясали бесенята. — И никогда? — подхватил второй. Тот, что справа. Говорил он чуть тише, но с той же насмешливой интонацией. — Ваша эта… Ядвига. — Он сделал паузу. — Её тоже не слушаетесь? — снова вклинился в диалог второй. — Ой, — Огнеслава чуть запнулась, и огонёк на её ладони мигнул. — Нет. Её слушаться незазорно. Она мудрая женщина. — Выглядит пугающей, — заметил тот, что слева, и его брат согласно кивнул. — Так вот! — Огнеслава тряхнула кудрями, явно желая сменить тему. — Ещё есть Хорс, но там надо видеть. Это… сложно описать. Она покрутила головой, и Веся честно, от всей души надеялась, что они с Зарёй успеют проскользнуть мимо незамеченными. Но Огнеслава заметила их и тут же расплылась в улыбке: — О! Хмарь! Ходь сюды, люди пообщаться желают! Веся на мгновение замерла. Ей хотелось пойти дальше, в тишину, в уединение, куда-нибудь, где не нужно знакомиться и вежливо поддерживать разговор. Но Огнеслава уже махала рукой, а два рыжих парня уже повернули головы в их сторону, и Заря, стоявшая рядом, легонько подтолкнула её локтем. Веселина подчинилась. — Это Веся. Она как раз с Хорса. Холодные, неприступные, молчаливые как рыбёшки, — Огнеслава заискивающе улыбнулась, — но зато мечом махать умеют. И смелые. — Я не… — попыталась вставить Веся, но Огнеслава уже продолжила, не заметив её протеста: — А это Зорька. Вообще-то Сварожиче, но… — Говорят, по ошибке, — пожала плечами Заря, и её веснушчатое лицо озарила лёгкая, ничуть не обиженная улыбка. — Тебе бы с твоим сердцем на Даждьбог, — наставительно сказала Огнеслава, явно повторяя фразу, которую произносила уже не раз. — Но я не жалуюсь, — ответила Заря, всё так же улыбаясь. — О, у нас тоже такие есть, — оживился один из рыжих парней, тот, что сидел слева и выглядел чуть более громким. — Ну, те, кто по ошибке. Шляпа распределяет. — Гермиона, например, — подхватил второй, тот, что справа, и в его голосе прозвучала странная смесь уважения и лёгкой насмешки. — Она у нас главная заучка. Ей бы на Когтевран, а она в Гриффиндор попала. Шляпа, видать, в тот день простудилась. — У вас ведь тоже шляпа? — с интересом спросил тот, что справа. — Нет, — ответила Веся. — У нас Алатырь-камень. — Камень? — тот, что слева, наклонился вперёд. — И как он выбирает? : — Его нужно отыскать на острове Ольхон, и сам пути к нему уже часть испытания. — лаконично проговорила Веся. — А как найдешь его, нужно приложить ладонь, и в зависимости от того, покроется он мхом, всполыхнет огнем, заблестит влагой или подхватит тебя порывом ветра, и определяется пантеон. — добавила Зорька. — Круто, — выдохнул тот, что слева. — У нас шляпа просто орёт название факультета. Тоже, конечно, весело, но камень… солиднее, что ли. — Но на Хорс Ядвига Маревна сама выбирает, — добавила Огнеслава, и в её голосе мелькнула гордость. — С ней даже Алатырь не спорит. — И тебя тоже выбрала? — спросил тот, что справа, общаяся к Весе, и его голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Да, — Хмарь коротко кивнула, решив не углубляться в подробности того, что не только пантеон за неё выбирала мать, но и многое, многое другое.