Кощеева игла в бороде Альбуса Дамблдора

31 октября. 18:02. Веселина Хмарь Сердце всё ещё колотилось где-то у горла, а в ушах стоял строгий материнский голос, когда Веся шла по пустому коридору к общей комнате, стараясь привести дыхание в порядок, сделать вид, будто она просто зашла к матушке переговорить по личным вопросам. В целом, почти так оно и было. О том, что ученицы Колдовстворца приехали не просто на турнир, а для более личной, важной цели, мать заявила Веселине сразу, как только школа получила сову с приглашением. Другим Ядвига не распространялась, говорила коротко: «Предадут. Проболтаются. А ты — нет». Перед общей дверью, где остановилась Хмарь, пытаясь унять дыхание и наконец заправить выбившуюся из косы вечную прядку, уже слышались знакомые голоса. Внутри уже кипела жизнь. Особенная, хаотичная, почти родная суета, какая бывает только в первые часы после долгой дороги, обволакивала со всех сторон. Тихомирыч, как и обещал, натащил все сундуки и котомки, узлы и коробы, и теперь гостиная напоминала скорее кочевую юрту, чем обиталище благородных ведьм. Повсюду громоздились раскрытые сумы, из которых вываливались кафтаны, рубахи, обережные нити, пучки сушёных трав. Отдельно, в ножнах, перевязанные белой нитью и украшенные магическими узорами лежали три меча. Но вспомнить о родной стали Веся не успела, как заслышала звучный, знакомый голос: — Ну что там Ядвига Маревна? — поинтересовалась Огнеслава, свешиваясь с подоконника, на котором она устроилась, поджав одну ногу. Её рыжие кудри торчали во все стороны, а в пальцах лениво вращался маленький огненный шарик, будто разбирать свои немногочисленные вещи она совершенно не планировала. Веся на мгновение замерла, но тут же взяла себя в руки. Говорить об уговоре с матерью было нельзя никому, Веся помнила о том, что Ядвига велела молчать. Не знала даже Заря, которой младшая Хмарь очень хотела рассказать, поделиться, и Ясновельская бы как всегда разделила с Весей очередную общую проблему, но приходилось каждый раз прикусывать язык. Хотя Веся подозревала, что Зорька со своей проницательностью давно обо всём догадалась. Заря сейчас сидела на корточках у ближайшего к двери сундука и перебирала какие-то склянки, но её тёплый, понимающий взгляд на секунду метнулся к Весе, и тут же вернулся к стекляшкам. — Ничего, — Веся нарочито небрежно зашагала в комнату, обходя разбросанные вещи, старательно делая вид, что она просто пытается выяснить, какая из котомок её. — Сказала, чтобы вели себя прилично. Без глупостей. — Значит, ночью… — Милаша подала тонкий голосок из угла, где она сидела на собственном сундуке, обхватив колени руками. И тут же густо, до корней светло-русых волос покраснела, когда несколько пар глаз разом обратились к ней. У неё всегда была такая реакция: стоило кому-то посмотреть на неё пристально дольше секунды, и пухлые щёки заливало жаром, пятнами расплываясь на шею и грудь. Но справилась с собой, и продолжила: — Не пойдём? — Да как же не пойдём-то? — из соседней комнаты, служившей спальней для нескольких девушек, видимо, дочерей Даждьбога, послышался громкий голос, и только потом показалась его обладательница. Забава. Её пышная фигура заполнила дверной проём, а в руках она держала стопку льняных рубах, которые с шумом уронила на ближайший сундук, уперев руки в бока. — Пойдём, да ещё как! Не для того, чай, через леса да буераки тряслись, чтоб теперь сиднем сидеть. — А если Ядвига Маревна узнает? — Милаша вскинула на неё глаза, голос стал тише. — Нужно хотя бы уведомить наставницу… — Старая не узнает, — перебила Истома. Она в комнате появлялась всегда бесшумно, так, что не сразу становится понятно, была она всё время здесь, или только зашла. Тиховей сидела на скамье у широкого, украшенного витражом окна, и расчёсывала костяным гребнем полотно волос, послушно струящееся по плечам, которому завидовали многие. Голос её звучал негромко и ласково, но до безобразия уверенно. Эту интонацию одновременно любили и ненавидели. Но почти всегда беспрекословно слушались. — А если и узнает, то рада будет. Сама же говорила, что надобно для победы всё и больше делать. Забава одобрительно закивала, а другие девицы подтянулись в гостиную, внимательно слушая. Все знали, о чём речь. Ритуал. Чтобы задобрить богов, смилостивить их, слиться с природой и напитаться силой. Ещё в Колдовстворце, едва стало известно о поездке на Турнир, девушки начали шёпотом обсуждать эту идею, просто упоминать, что так делают. Просто искать в старых книгах слова заветные. Просто носить Забаве украшенные узорами ножи и просить перекинуться в медведя разок, для дела. Всю дорогу в Хогвартс, в те немногие моменты, когда Ядвига была увлечена пояснением дороги для Ивы, поиском дичи, когда они заплутали и припасы кончались, и отбиванием от упырей и акромантулов, что попадались на пути через дебри, они обговаривали план. Теперь, оказавшись на месте, нужно было лишь осуществить задуманное. — Я успела переговорить с местными ребятами, — Огнеслава легко спрыгнула с подоконника и приземлилась на обе ноги, как кошка. — Особой охраны нет, но есть завхоз. Как наш Станимир Тихомирович, только жёстче. Ходит с кошкой. Шныряет по коридорам по ночам, ловит нарушителей. Зовут странно, я не запомнила. — Кошка — это плохо, — заметила Любава, которая гордо заняла единственное трюмо с зеркалом, нагромождая туда различные баночки и скляночки, раскладывая ленты и бусы по ящичкам. — Зверьё магию за версту почует. Особенно чужую. — Вот! — Огнеслава подняла палец и, плавно, как охотник, под заинтересованные взгляды приблизилась к Диве. Та стояла чуть отделившись от стены, как всегда прямая, словно натянутая тетива, и смотрела куда-то вдаль, старательно делая вид, что всё происходящее её не касается, и совсем не к ней заговорщически приближается Ярь. — Я и прикинула: может, птичек местных попросить их отвлечь? Горлица, ты же можешь! Дива медленно перевела взгляд на Огнеславу, которая стояла за спиной хорсовской девы, не касаясь, скорее грея ладонями плечи, скрытые формой Колдовстворца. Лицо Горлицы не выражало ничего, в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то злое, губы дёрнулись ответить что-то резкое, но Ярь продолжила, словно уже получила утвердительный ответ: — Мне и за совятню рассказали, она неподалёку, я тебя проведу, если отправимся сейчас, то к ночке и вернёмся… Дива ничего не ответила, только резко зашагала к двери, не говоря ни слова. Огнеслава тут же, почти радостно, кинулась за ней, что-то без умолку рассказывая, то ли рассыпаясь в благодарностях, то ли дополнительно уговаривая. Веся выдохнула, почувствовав странную смесь облегчения и перманентной тревоги. Но хотя бы до ночи нужно было отвлечься, и поэтому Хмарь приняла решения всё-таки разобрать те немногочисленные вещи, которые она привезла с собой, и схватилась за край знакомого сундука. Вторую сторону тут же подхватила Заря, помогая дотащить багаж до комнаты. Их комната была маленькой, но уютной: две узкие кровати с резными спинками, широкий письменный стол у окна, застеленный тёмно-зелёным сукном, платяной шкаф с приоткрытой дверцей, множество гобеленов с непонятными символами, которые отчаянно пытались скрыть сырость Черного озера, тянущуюся от стен. Веся сгрузила сундук на пол у своей кровати и села на край, чувствуя, как напряжение последнего часа медленно отпускает плечи. — Как ты? — Заря прикрыла дубовую дверь и тут же устроилась на своей кровати, подобрав ноги под себя. Она смотрела на подругу с тем самым тёплым, но пристальным выражением, лицо, от которого даже если очень сильно захотеть, всё скрыть было невозможно. Веся отвела взгляд. Пальцы сами собой вцепились в край кафтана, теребя грубую ткань. Она знала, что Заря видит эти руки, эти бегающие глаза, и знала, что та ждёт. — Мать просит в турнире участвовать, — выговорила она наконец, и слова упали в тишину комнаты, как камни в водную гладь. — Завтра я должна бросить своё имя в Кубок. Заря молчала. Потом поднялась, пересекла расстояние между кроватями в два шага и села рядом. Прижавшись плечом к плечу. — А ты не хочешь? Я думала… — Заря удивилась искренне, но резко запнулась, увидев поникшие плечи подруги. — Да и не важно! Видишь, как Дива рвётся? Кубок же не дурак, её и выберет. А Маревна от тебя отстанет, вот увидишь! Она обняла Весю, крепко, по-матерински, как умела только она. Веселина уткнулась лицом в её плечо, чувствуя, как внутри слабо расслабляется натянутая струна. — Надеюсь… — глухо проговорила она. В дверь тихо постучали. Веселина тут же расправила плечи, а Заря чуть отстранилась, звонко крикнув: — Войдите! На пороге показалась Елена. Её мощная фигура и широкие плечи, которыми всегда восхищалась Веся, глядя на свою худобу, контрастировали с той тёплой улыбкой, которая всегда играла на чуть загорелом лице. В руках она держала знаковый Весе меч, который тут же поставила у стены, проговорив: — Там правила пришли объявлять, — сказала она своим низким, спокойным голосом. — Просили всех выйти. Веся и Заря переглянулись и направились в гостиную. Там, у дверей, стояли двое запыхавшихся учеников Хогвартса. Высокая девушка с цепким взглядом серых глаз и аккуратно зачёсанными назад блондинистыми волосами держала в руках увесистый фолиант в кожаном переплёте. Рядом с ней, на голову ниже, стоял парень с каштановыми кудряшками и слегка утопленным выражением лица. В руках он сжимал длинный пергамент, исписанный мелким почерком. Девушка окинула комнату быстрым взглядом: она явно пыталась разом охватить и рушники на стенах, и разбросанные травы, и оставшиеся в общей комнате резные сундуки, но быстро взяла себя в руки. — Вы — Колдовстворец? — выговорила она это слово с трудом, явно читая его с фолианта, тут же поднимая глаза и впиваясь взглядом в ближе всех стоящих к ней близняшек. Лада и Рада одновременно утвердительно кивнули. — Вот! — девушка торжествующе обернулась к парню. — А ты говорил «Шармбатон, Шармбатон»! Они ж совсем другие! — Я предполагал, что это могут быть гости из Шармбатона, поскольку об остальных делегациях нас не уведомили заблаговременно, — поправил он с достоинством, поправив галстук. — И вас, к слову, десять. А должно быть двенадцать. — Какая разница! — отмахнулась девушка. — Подойдут остальные, значит ещё раз повторим. Я не собираюсь ждать всю ночь. Она снова повернулась к колдовстворецким, чуть смутившись под их взглядами, и представилась: — Извините. Старосты Пуффендуя и Когтеврана. Меня зовут Пенелопа Кристал. А это Эрни Макмиллан. — Эрнест, — буркнул он. — Эрнест, — согласилась Пенелопа и снова уткнулась в фолиант. — Итак. Пункт первый: отбой ровно в двадцать два ноль-ноль. После отбоя покидать гостиную запрещено. Пункт второй: колдовство в коридорах вне учебных занятий строго воспрещается. Пункт третий… Забава за спиной Веси тихо хмыкнула. Любава обменялась многозначительным взглядом с Огнеславой, которая как раз вернулась, раскрасневшаяся, но довольная, и та в ответ лишь закатила глаза. Веся стояла, скрестив руки на груди, и слушала, как Пенелопа чеканит пункт за пунктом, а Эрни время от времени вставляет уточнения: «Формулировка из министерского приказа 1792 года гласит…», на что Пенелопа неизменно отвечала: «Эрни, никто не спрашивает».

***

Ночь подкралась незаметно. Окна восточной башни, ещё час назад залитые оранжевым закатного солнца, теперь были чёрными, как дёготь. Замок затихал: стихли голоса в гостиных, перестали хлопать двери, и только ветер гулял по пустым коридорам, завывая в щелях старых рам. К радости Забавы, которая в двенадцатый раз проверила, на месте ли ножи: она спрятала их в глубоком кармане сарафана, надетого поверх исподней рубахи, и теперь то и дело ощупывала ткань, беззвучно шевеля губами, пересчитывая. К стеснению Милаши, которая теребила здоровой рукой кисточки своей косы, и боялась произнести хоть слово под случайным взглядом холодных глаз Ясны. Дива вернулась под ночь. Бесшумно скользнула в дверь, и только лёгкий запах ночного воздуха и птичьих перьев выдал её отсутствие. Взгляд был чуть более смягченный чем обычно, почти удовлетворённый, а в волосах запуталось маленькое совиное перо. Забава, едва заметив это, осторожно, почти благоговейно сняла его с головы Горлицы и спрятала в тот же карман, где лежали ножи. На удачу. Стали выжидать. Как только пухлая, серая сова клюнула в окно, Дива сказала, что можно идти. По коридорам прошлись быстро. Цепочкой, босые, чтобы не стучать каблуками, в тёмных плащах поверх кафтанов. Впереди шла Веся, изучившая карту, составленную сёстрами Крепь, которые шли рядом, сверяясь, тихо переругиваясь и добавляя повороты и развилки. За ними шла Заря, чьи ступни ступали по камню совершенно беззвучно. Следом остальные. Коридоры Хогвартса ночью были совсем не такими, какими были днём: факелы горели вполсилы, портреты дремали, и только редкий старик в парике приоткрывал один глаз, провожая их сонным взглядом, а высокие каменные коридоры нависали над головами мрачными стенами. Вышли на улицу через боковую дверь у теплиц. Её Заря заприметила ещё днём. Дверь открылась с тихим, жалобным скрипом, от которого у Милаши кровь отхлынула от лица от страха, но она не рискнула. Добежали до избы, стараясь держаться в тени замка. Луна, почти полная, висела над лесом, заливая всё серебром. Ивка ждала их у кромки леса. Сидела привычно, поджав под себя лапы, и глядя на замок тусклыми оконными рамами. Увидев девушек, она чуть шевельнулась, ставни скрипнули. Не то приветствие, не то вопрос. — Тише, родная, — прошептала Забава, коснувшись рукой бревна. Под знакомой ладонью Ива затихла, чуть резко отворила дверь. Запрыгнули в полуспящую избу быстро, одна за другой, пока та только качнулась от недовольства совсем как рассерженная наседка, которую потревожили посреди ночи. Ставни скрипнули, половицы вздохнули, но Ивка признала своих и затихла. Веся хмыкнула, придержав дверь, чтобы пропустить последних, задумалась о том, что мать совсем разбаловала этот терем на ножках. Скоро начнём её сметаной кормить. Огнеслава, едва переступив порог, зажгла свечу просто поднесла палец к фитилю, и крошечный язычок пламени перескочил с её кожи на воск. Вспыхнул тёплый, золотистый огонёк, осветив тесное пространство: брёвна, увешанные пучками сушёных трав, низкий потолок, лавки вдоль стен. Девушки сгрудились у двери, стряхивая наполненные ночной сыростью плащи. Раздевались быстро и без лишних церемоний. Почти. Плащи, кафтаны, рубахи всё летело на лавки, и в колеблющемся свете единственной свечи мелькали обнажённые плечи, руки, спины. Веселина стянула кафтан через голову и на мгновение замерла, держа его в руках. Она всегда чувствовала себя неловко в моменты общего единения, когда связь ведьм становилась в разы сильнее, обнажая не только тело, но и душу. Да и тело у неё отличалось: вместо привычной женской мягкости — только сухие мышцы, обтягивающие скелет. Она не выглядела впечатляюще мускулистой, как Елена, чьи плечи и руки напоминали изваяние античной воительницы. Не была крепкой и проворной, как Дива, в чьей поджарой фигуре читалась стремительность сокола. Нет. Просто мышцы на скелете. Рёбра, проступающие под бледной кожей. Ключицы, почти остро выступающие из кожи. Она стянула рубаху и, не глядя на остальных, аккуратно сложила её. Ей не хотелось смотреть на чужие тела: на округлые плечи Забавы, на то, как у Любавы при движении перекатываются мягкие линии, на то, как даже у Ясны, при всей её бесплотности, есть та плавность, которой самой Весе, казалось, природа недодала. Она не завидовала. Просто чувствовала себя… другой. — Весь, — тихо позвала Заря, оказавшаяся рядом. Она уже успела раздеться и теперь стояла, прижимая к груди снятую рубаху. — Ты чего застыла? — Ничего. — Веся заставила себя разжать пальцы, и её рубаха легла поверх кафтана. — Просто задумалась. Заря посмотрела на неё понимающе, но ничего не сказала. Только чуть улыбнулась и отошла, оставив ей пространство. Выйти из избы не торопились. Толпились у дверей, и только лучина покачивалась вместе с дремлющей избушкой. Ивка посапывала, и половицы под ногами чуть заметно дрожали в ритме её дыхания. В этом было что-то убаюкивающее, почти домашнее. Все ждали Забаву. Она, наконец, отыскала нужный двенадцатый ножик: маленький, с резной костяной ручкой, который всегда заворачивали в отдельную тряпицу. Остальные одиннадцать она разложила перед собой на полу, остриями к двери. Встала босая, в одной исподней рубахе, которая едва доходила до колен, и замерла, прикрыв глаза. Губы её что-то беззвучно шептали. Остальные притихли. Даже Огнеслава перестала улыбаться. В такие моменты Забава переставала быть той Забавой, которую они знали: хохотушкой, сладкоежкой, обладательницей самого заразительного смеха. Сейчас она была жрицей. Древней, как лес, как земля, как сама магия, что текла в их крови. Первый бросок. Нож сверкнул в свете лучины и вонзился в дверной косяк с глухим, уверенным стуком. — За род, — произнесла Забава низким, не своим голосом. Второй бросок. — За кровь. Третий. — За землю, что держит. Четвёртый. — За небо, что слышит. Она метнула ещё три — один за другим, слитным движением, и слова сливались с бросками: — За тех, кто был до! За тех, кто будет после! За Велеса-батюшку! Остальные ножи так же полетели в косяк. Когда в колчане остался последний, двенадцатый нож, Забава поднесла его к губам, прошептала что-то одними губами и метнула. Он вошёл в дерево выше всех, завершая линию. И побежала. Босая, в развевающейся рубахе, Забава рванулась к двери, переступая ножи, и прыгнула. Не вниз, а вперёд, как будто земля была не в пяти футах под ней, а прямо там, за порогом. Её тело изогнулось в воздухе, и в тот самый миг, когда она должна была коснуться земли, она изменилась. Кожа заметно потемнела, налилась мощью. Рубаха лопнула по швам. Конечности удлинились, обрастая бурой шерстью. И на землю тяжело, с глухим ударом, опустилась уже не девушка. Медведь. Огромный, бурый, с широкой грудью и мощными лапами, способными переломить хребет взрослому лосю. Животное встряхнулась, фыркнула, и её маленькие глаза блеснули в темноте знакомым, почти человеческим выражением. Она секундно будто обернулась бросила взгляд на избу, на замерших в дверях подруг, и помчалась вперёд, в лес, с низким утробным гулом, от которого дрожала земля. И они побежали. Босые, обнажённые, двенадцать фигур скользнули в темноту, перепрыгивая через ножи, с волшебной плавностью опускаясь на землю и лунный свет ложился на их кожу серебром. Впереди, прокладывая путь, ломилась через подлесок медведица. Ветви трещали и ломались под её весом, оставляя для остальных просеку. Веселина бежала, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, как влажная трава хлещет по щиколоткам, как внутри разгорается что-то древнее и правильное. И где-то на краю сознания билась мысль: «Только бы на этот шум не сбежался весь Хогвартс». Весе будто даже показалось, что она слышит голос лесничего у избы, но не оборачивалась. Знала, что нельзя. Они вышли на поляну. Деревья расступились, образуя почти правильный круг, будто лес сам ждал их здесь, в этом месте, где деревья стояли реже, мох был гуще, а воздух теплее. Истома, особенно чувствительная к напитанной магией местам, замедлила шаг. — Здесь, — сказала она. И они остановились. Лес затих. Даже ветер перестал шелестеть в кронах, будто прислушиваясь. Медведица, тяжело дыша, вышла в центр поляны. Её тело начало меняться: шерсть втягивалась, кости укорачивались, и через несколько мгновений на земле, тяжело дыша, стояла Забава. Обнажённая, разгорячённая, с блестящими глазами. Она улыбнулась, широко, по-своему, и встала в круг. Двенадцать фигур, обнажённых и босых, взялись за руки. Слева от Веси оказалась Заря, она чуть сжала её пальцы, ободряюще. Справа стояла Дива, чья ладонь была сухой и горячей, а хватка даже слишком крепкой. — Начинаем, — сказала Веся, и никто не стал спорить. Заря запела первой. Послышался низкий, горловой звук. Не слова, а гул, похожий на пробуждение земли после зимы. Истома подхватила, и её голос был как вода, текучий, обволакивающий. Огнеслава вплела в него третью ноту, совсем высокую, почти искрящуюся, как треск костра. Остальные вступали одна за другой, и голоса сплетались, не заглушая, а усиливая друг друга. Это была не песня в привычном смысле, скорее хоровой зов, древний, как сама магия. Круг двинулся. Медленно, очень медленно, они пошли посолонь. Босые ступни ступали по мёрзлой земле, и там, где они проходили, мох становился зеленее, а из трещин в дёрне тянулись первые ростки. Это не было сознательным заклинанием. Земля сама отзывалась на их шаги. — Быстрее, — прошептала Забава, и круг ускорился. Теперь они не шли, а почти бежали, но рук не размыкали. Тела разогрелись, дыхание стало частым, холодный воздух колол лёгкие. Земля под ними начала гудеть низко, утробно, как далёкий барабан. Воздух сгущался туманом, обрастал всполохами, силуэтами, фигурами. В центре круга начало что-то происходить. Сначала едва заметное свечение, как от болотных огней. Потом вихрь из серебристых капель и золотых искр, которые кружились, не смешиваясь, образуя подобие живого столпа. Вода и пламя, земля и воздух. Стихии, призванные их голосами, сплетались в центре круга. И то, что они делали, не было подчинением. Это был договор. Веся чувствовала, как внутри неё что-то разжимается. То, что всегда было сжато в тугой узел, страх, беспокойство, сейчас, в этом круге, ослабевало. Она была не одна. Она была частью. Частью чего-то мощного, совсем древнего, глубинного. Круг сжался. Двенадцать фигур сошлись к центру, не размыкая рук. Столп света в центре вспыхнул ярче, осветив их лица, их тела, их блестящие глаза. На мгновение они стали одним. Единым организмом, дышащим в унисон. И тогда они заговорили вместе. Слова сами поднялись из глубины. Те, что спали в крови, что передавались от матери к дочери без книг и записей. Голоса их звучали в лад, как один, многогранный и глубокий: — Ой, Даждьбоже, светлый княже! Ой, Мокошь, мати наша! Ой, Велесе, что врата стережёшь! Ой, Ярило, ярый воитель! Примите дар наш, услышьте зов наш! Силой земли, силой воды, силой огня, силой небес даруйте нам победу в грядущих испытаниях! Да не сломится наш дух, да не дрогнет наша рука, да не погаснет наш свет! Как лес стоит, не шатаясь, так и мы устоим! Как река течёт, не останавливаясь, так и мы дойдём! Слово наше крепко, дело наше право! Истинно! Последнее слово прогремело, отозвавшись эхом от дальних холмов. И в тот же миг столб света метнулся ввысь: туда, где в разрывах облаков сияли холодные осенние звёзды. На мгновение он замер в небе, а потом рассыпался аккуратными, тающими искрами, что оседали на девичьи волосы и плечи, запутывались в ресницах, оставляя на коже лёгкое, тёплое покалывание. Несколько секунд поляна была полна тихого, потустороннего сияния, а потом всё стихло. Лес снова задышал. Где-то далеко ухнула сова. Пробежал заяц. Девушки стояли, всё ещё держась за руки, и тяжело дышали. — Получилось, — прошептала Забава, и её голос был полон благоговения. — Получилось, — эхом отозвалась Заря и вдруг тихо, счастливо рассмеялась, окидывая девиц взглядом. Возвращались лениво, неторопливо. Танец вытряс из девушек много сил, и теперь они брели обратно к избушке, зевая, неспеша. Забава, всё ещё немного одурманенная оборотом, опиралась на плечо Любавы. Милаша больше не дрожала, наоборот, на её губах играла робкая, но довольная улыбка. Даже Дива, казалось, чуть расслабила плечи.