Уйти невозможно простить

Они продолжали молча сидеть на берегу озера в полной тишине, вокруг были только звуки природы: пение птиц, шелест деревьев и так далее. Казалось бы Юра уже расслабился наконец, пока в его мыслях снова не проскочила его чертова ошибка, одна из: татуировка. Спокойный взгляд мигом стал тревожным и виноватым. Он отвел взгляд в сторону от Славы и тихо вздохнул, вновь чувствуя свою вину перед ним. Макаров почувствовал его перемену в настроении и невольно его взгляд упал на зачеркнутую татуировку на затылке Музыченко. Однако на этот раз он не отвернул взгляд, хоть и было больно смотреть на перечеркнутый символ их связи. — Юра, что случилось? Ты же вроде был спокоен уже… — Как я могу быть спокоен… Когда… Когда я прекрасно понимаю, что я сделал… — Юра стиснул зубы, коснувшись пальцами перечеркнутой татуировки, — Я даже никогда не смогу ее исправить… По крайней мере… Пока не заживет окончательно… И то только если ее потом целиком сводить, но… Я все равно идиот, Слава… — Ты не идиот, Юра, — Прошептал Слава, и его голос был полон такой нежности, что он, казалось, мог исцелить эту непоправимую вещь. — Нет… Я идиот, который все разрушил. Своими руками. Эта татуировка связана напрямую с тобой… С нашим знакомством. С тем что между нами было… А я просто все это разрушил из-за… Да из-за чего блять?! Из-за того что в очередной раз тебя не послушал, повелся на ебаные эмоции! — Музыченко почти рычал, будучи в гневе на самого себя, схватившись за голову, — Я просто конченый мудак. — Разрушил? Мудак? — Слава переспросил почти шепотом, и в его голосе не было ни капли сомнения, только неожиданное Юрой понимание, — Юра, перестань нести весь этот словесный понос самобичевания и посмотри на меня. — Нет. Я не могу больше смотреть на тебя… Не после того, какую боль я тебе причинил… Ты не должен вообще со мной разговаривать после этого, ты не… Тебе должно быть уже все равно, ты должен продолжать жить дальше! Что ты… Макаров мягко, но настойчиво заставил его встретиться с ним глазами, приподняв его подбородок, повернув его голову к себе. Юра слегка нахмурился, отведя глаза в сторону. — Я все разрушил. Я должен был тебя тогда послушать, но я снова проебался. Снова. Я сам виноват… Я не должен был говорить тебе тех слов… Я не должен был… — Хватит, — Слава не выдержал. Он не просто коснулся его, он подался вперед, почти наваливаясь всем своим весом, чтобы физически прервать этот поток самобичевания, почти прижимаясь к нему. — Но я… Я говорил тебе много плохих слов… Я не должен был… Не должен, блять! Ты не должен смотреть в мою сторону после такого… Я не заслуживаю больше твоего доверия… Слава замер, чувствуя, как слова Юры повисли между ними тяжелым грузом. Он видел, как Музыченко сейчас, будучи таким сильным и обычно непоколебимым, буквально съеживался под тяжестью собственного прошлого, собственной вины, пытаясь отгородиться от него этой рукой, прикрывающей глаза. — Плохие слова… Ты серьезно, Музыченко? — Слава повторил это почти беззвучно, и в его голосе не было обиды на этот раз, — Ты правда думаешь, что я помню только их? А не все остальное? — Я ужасный человек. Этого ты ждал от меня? Я и так это знаю… Я никогда не являлся хорошим человеком. Я никогда себя таким не называл и не считал. А что если я реально испортил тебе жизнь?! А может без меня тебе было бы лучше?! Может я просто твой несчастный случай?! — Ужасный человек? Несчастный случай? Что ты несешь?! Так ты себя теперь называешь? Думаешь, что испортил мою жизнь? Ты серьезно заявляешь, что без тебя мне будет лучше? Чертов эгоист, — Слава почти выдохнул это слово, и в его интонации прозвучал явный протест и легкое раздражение, — Если ты ужасный человек, то я тогда самый большой идиот на свете, раз все еще здесь с тобой рядом, — Слава мягко, но уверенно притянул его лицо к своему, прижимаясь своим лбом к его лбу, — Но знаешь что я тебе еще скажу? Ужасные люди не спасают жизнь другого человека, не тратят на него свое время, не заботятся, не волнуются, не помогают в период, когда все хуево… не смеются так, как ты. И что самое главное… Ужасный человек не заставляет мое сердце биться так сильно, когда просто касается моей руки или просто смотрит в мои глаза… Юра молча смотрел на него, впитывая в себя его слова, и пытаясь осознать насколько серьезно все звучало. — Однако… У тебя просто выбора нет потому что мы здесь застряли в этом ебучем лесу… — Юра тихо фыркнул, скрестив руки на груди, — Так бы может уже и ушел… Слава тихо, почти невесомо рассмеялся мягким, печальным смешком, в котором сквозила бесконечная преданность к этому придурку. Этот сарказм Юры, эта попытка выстроить стену из логики и обстоятельств, была так в стиле Музыченко. Юра всегда пытался рационализировать чувства, чтобы не дать им власти над собой. Все время пытался скрыть их… Даже от Славы. — Так ты обо мне думаешь? Ну что ж… — Слава чуть сильнее сжал его ладонь, словно пытаясь передать всю свою уверенность через это простое касание, — Может, мы и застряли в этом лесу, но пока что это лучшее место, где я когда либо оказывался вместе с тобой. Даже если мы здесь застрянем навсегда, Юра. — Нууу… Навсегда не желательно, хах. Хотя если с тобой, то… И все же, нам еще предстоит выживать пока не найдем выход отсюда. Однако… — Музыченко вздохнул, приобняв его за плечо, — Факт того что татуировку уже не исправить… Остается фактом… Слава почувствовал, как Юра наконец то немного оттаял, и эта слабая, едва уловимая усмешка была для него дороже любых чертовых громких любовных признаний. Но когда Юра снова вернулся к теме татуировки, Слава понял, что тот все еще пытался спрятаться за блядскими фактами, лишь бы не признавать, насколько эта «ошибка» на самом деле была важна в их отношениях. — Да хер с этим. Пусть остается фактом, — Слава ответил почти шепотом, — Но это не испорченная вещь, Юра. — Да как она не испорчена, блять, когда я своими руками ее испортил?! Ох… Прости, я просто… На взводе… Я ненавижу себя за это… И не могу сказать при этом вслух и… Я просто боюсь того, что ты на самом деле чувствуешь… Ты все еще чертова загадка для меня, Слава, ты изучен процентов на двадцать! Я боюсь что не все о тебе знаю и… Я просто боюсь что уже не будет как раньше, ведь я все испортил… Макаров тяжело вздохнул, но понимал: для Музыченко эта татуировка стала символом его собственной несовершенности, символом того, что он косячник и так далее. Символ его способности все ломать и разрушать, даже то, что ему дорого. Юра видел в этой перечеркнутой татуировке хаос и разруху (ну как видел… Знал что она все еще там, видеть он ее не может, анатомия не позволяет), а Слава видел в ней историю. И все те мысли Юры, что он озвучил… Боязнь что никогда не будет как раньше… Какая классика. — Сам разрушил, да-да… — Слава произнес это так мягко, словно касался самой души Юры, а не просто говорил об этой чернильной ошибке на коже. Он медленно, с какой то осторожностью, потянулся к затылку Музыченко, едва касаясь кончиками пальцев. Юра непонятливо посмотрел на него, все еще чувствуя вину, — Ты прав в том, что я изучен лишь на такой малый процент. Порой я сам от себя охуеваю. Но я точно знаю, что я к тебе чувствую. И… Я не думаю, что тебе нужно этого бояться — Но ведь уже явно не будет ничего как раньше… Твое доверие ко мне потеряно… Я все помню, что ты мне говорил, когда мы оба были у Марата… Я все это помню… — Юра, я был на таких же эмоциях, как и ты. Конечно, ты умудрился меня вывести из себя… Но я все еще помню, что ты для меня делал… Все эти почти три года… — И на этот раз… Уже второй раз я проебался перед тобой и я… Я не знаю как это исправлять и… Мне кажется, что на самом деле ты уже не отнесешься ко мне также тепло, как это было раньше… Я оттолкнул тебя от себя… Чертово ссыкло… — Юра… Перестань делать это самобичевание… Я думаю, что я сам виноват в том, что… — В том, что сблизился со мной настолько, что… Настолько, что тебе стало больно… Слава, неужели тебе не больно? Смотреть на меня, на эту тату… — Больно? Больно, — Слава повторил это слово, словно пробуя его на вкус, и покачал головой, — Безусловно мне все еще больно, Юра, но… Но мне также больно видеть, как ты сам себя наказываешь за это, Юра. Как ты сам себя презираешь. Пожалуй это даже больнее, чес смотреть на эту зачеркнутую татуировку… Он все же решился и коснулся пальцами края красного креста, перечеркивающего татуировку Пугала, действуя так осторожно, будто касался самого хрупкого фарфора (Фарфорбл! Простите…), боясь его разбить. Его пальцы едва ощутимо скользнули по коже, очерчивая границы этой «испорченной» тату, но в его прикосновении не было ни капли брезгливости или сожаления на этот раз. Это было принятие. — Я действительно совершил большую ошибку, Слава… Я не знаю, что мною движило в тот момент, но я правда жалею, что оттолкнул тебя от себя… Я просто… Трус… Боюсь собственных чувств похоже, даже если делаю вид, что это не так… — Для меня это не ошибка, Юра, — Слава поднял взгляд, — Это часть тебя. Твоя история. Твоя правда. И если ты думаешь, что этот долбаный крестик может сделать тебя менее ценным для меня… Ты ошибаешься. — Но ведь тебе было больно от осознания что словно я вычеркнул тебя из своей жизни… Я просто… Я идиот! Слова Юры, полные этой критичности заставили Славу слегка зажмуриться от этой моральной боли. — Да, это было правдой. Было больно. Было страшно, когда казалось, что между нами пролегла пропасть, вычеркнутая резким, необратимым движением этой машинки для тату или как там она называется… Но ты вспомни, все то, что ты когда-то сделал для меня… Как ты помогал мне. Как ты фактически спас мою жизнь. Я все это помню, Юра… И все это было. И даже без татуировки все это было. Тебе не нужно бояться своих чувств, пойми… Тебе не нужно обороняться… Не бойся близости, ты же сам был близок ко мне… — Ну да… Я помог тебе… Спас тебя… Был рядом, когда тебе было плохо… — Слова Юры звучали как тихое признание, как попытка найти хоть какую то опору в море собственного чувства вины. Слава видел, как он перечислял свои заслуги в их отношениях, словно пытался выстроить мост из прошлых добрых поступков, чтобы оправдать свою нынешнюю «испорченность» и схождение на плохую тропу. Но только Слава знал: Юре не нужны оправдания, ему нужно прощение, прежде всего от самого себя. — Пожалуй я просто и правда боюсь слишком сильно сближаться с тобой… Просто боюсь, что… Я не подходящий для тебя партнер… Да даже друг из меня херовый вышел, ты посмотри что я натворил… Я просто… — Да, но все это время ты был рядом, — Слава подтвердил это с такой твердостью, что голос его прозвучал почти жестко и немного грубо, — И ты спас меня. — Я не заслуживаю больше называться даже твоим другом, не говоря уж… О большем… Я просто не заслуживаю тебя… Все разрушаю… Я даже собственный брак не смог удержать нормально… Остается лишь притворяться, что все в порядке… Я не заслуживаю ничего… — Но Юра… ты не должен заслуживать право быть со мной. Не должен заслуживать быть счастливым… — Но… Но как тогда быть нам дальше с тобой? Слава покачал головой и мягко перехватил его ладонь, переплетая их пальцы снова, словно скрепляя их невидимый союз. — А как нам быть? — Слава едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была самой спокойной вещью из всего этого пиздеца — Ну…? — Юра посмотрел на него и вопросительно и немного тревожно. Этот вопросительный взгляд, полный немого ожидания и едва скрываемой тревоги, заставил Славу на мгновение замереть. Он видел, как Юра затаил дыхание, словно весь мир сейчас сузился до этого короткого момента, до этого вопроса, на который не существует истинного ответа. — Ну? — Слава повторил его вопрос с легкой ухмылкой, слегка передразнил его — Макаров, бля! Чего нукаешь, я первый начал спрашивать! — Да боже! Просто жить, Юра. Без этих бесконечных попыток все исправить или все разрушить. Мы будем ошибаться, будем говорить глупости, будем снова и снова проебываться, если понадобится. Всю жизнь можем так делать, на то это и жизнь. Но мы будем делать это хотя бы вместе. Слава прижался своим лбом к его лбу, закрывая глаза и наслаждаясь тем, как их дыхание становится общим. Юра смотрел вниз, но все же тоже закрыл глаза, тихо выдохнув — Нам не нужен идеальный путь, Юра. Нам просто нужно не отпускать руки друг друга. Вот и все, что нам нужно делать, чтобы идти дальше. Даже если этот путь будет лежать через самый лютый пиздец в мир. — А что на счет татуировки…? Слава почувствовал, как Юра, наконец, сдался, позволяя себе просто прижаться к нему, и это доверие отозвалось в нем сладкой волной облегчения. Но этот вопрос… этот долбаный, навязчивый, почти болезненный чертов вопрос о той татуировке все еще висел в воздухе, словно невидимая преграда. Юра все еще искал в этой тату приговор, а Слава видел в ней лишь очередную главу их общей истории. Макаров чуть отстранился, чтобы заглянуть Музыченко прямо в глаза, и его взгляд стал невероятно серьезным, брови были нахмурены. — А что насчет татуировки? Сам как думаешь? — Спросил Слава, прищурив взгляд на него, но тихо выдохнул, не дожидаясь ответа, — Она останется. Пусть будет такой. Она будет напоминать нам о том, что даже когда все кажется разрушенным и вокруг лишь пиздец… мы все равно найдем способ восстановить все заново. Она не портит тебя, Юра. Она делает тебя… Тобой. Настоящим. Неидеальным. Абсолютным агрессивным чертовым татушным придурком, но… Любимым придурком… Моим придурком… Слава осторожно коснулся губами того места на затылке, где под кожей скрывалась эта метка, словно запечатлевая на ней свой собственный, невидимый знак принятия. — Мне нравится твоя правда, Юра. Со всеми ее крестиками и ошибками, с твоим сквернословием, прямолинейностью, неидеальным и порой ужасным характером, особенно по утрам… Но это ты. Без этого всего ты не являлся бы собой. — Ты… Ты странный, Слава. Прямо как я, — Наконец Музыченко слегка улыбнулся. Эта мягкая улыбка, наконец то пробившаяся сквозь пелену меланхолии, была для Славы подобна первому лучу солнца после долгой страшной грозы. Макаров и сам негромко рассмеялся, и этот звук, искренний и чистый, растворился в воздухе. Он придвинулся еще ближе, утыкаясь носом в шею Юры, и крепко, но бережно обнял его, словно боясь потерять его снова. Музыченко наконец сомкнул свои руки в объятиях, закрыв глаза, прижимая Славу к себе крепче. Он похоже еще до конца не верил, что их ссора длящаяся несколько месяцев подошла к концу. А Макаров в этом кольце рук не был никаким ведущим шоу или мероприятия, не выступал ни на каком концерте, не участвовал в съемках. Он был просто Славой, который наконец то нашел свое спокойствие после стольких месяцев мрака в душе. Возможно он все еще оставался тем самым Кузей, не смотря на произошедшее. — Прости меня, Слава… я правда постараюсь… Измениться в лучшую сторону — Не надо просить прощения за то, что ты живой и имеешь чувства и эмоции, Юра, — прошептал Слава, прижимаясь щекой к его плечу, словно желая спрятаться от сурового мира как и всегда делал с Юрой, — И не пытайся стать кем то другим. Просто… будь рядом. Даже если не физически. Этого будет достаточно для меня Музыченко лишь молча кивнул, продолжив его обнимать, закрыв глаза. Но внезапно что-то начало происходить внутри него и он стал чувствовать себя странно. Юра внезапно стал учащенно дышать, хотя пытался предотвратить этот приступ и ранее, но похоже организм дал сбой. Макаров почуял неладное, слегка отстранившись от него, но держал за плечи. — Юра…? — Нет… Нет нет не сейчас… Нет! — Музыченко схватился за грудь, учащенно дыша, поймав все-таки паническую атаку, — Нет нет нет… — Блять, я так и знал… Тишина леса мгновенно разлетелась вдребезги, сменившись резким, рваным звуком дыхания Юры. Слава почувствовал, как тело Юры под его руками превратилось в натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Когда Юра схватился за грудь, в глазах Славы вспыхнула острая тревога. Он знал это чувство, знал это состояние, когда мир вокруг начинает сужаться до точки и темнеть, а воздух становится слишком густым, чтобы его вдыхать нормально. На этот раз он не медлил. Он действовал решительно. — Юра! Юра, смотри на меня! — Слава мгновенно перешел из режима нежного Пугаленка в режим паникующего спасателя. Музыченко тут же пытался сделать вид, что все в порядке. — Я… я в норме… в норме… Я просто… Ну почему… Чертова паническая атака… Не должно быть ее… Слава видел, как Юра отчаянно пытался сохранить перед ним лицо храбреца и бесстрашного человека без слабостей, как он цеплялся за эту ложь про состояние, словно за спасательный круг, но дрожь в его руках и этот сбивчивый, судорожный ритм дыхания выдавали его с потрохами. Макаров не стал спорить, не стал говорить, что тот ошибался, не до этого сейчас. Он знал: Юре нужны были не пиздюли, а спасательный круг. (Пиздюли уже потом) — Тише, тише… Не борись с ней, Юра. Просто позволь ей произойти сейчас, — Слава заговорил максимально ровно, низким, успокаивающим голосом, стараясь стать для него самой стабильной точкой опоры, — А я помогу тебе с ней справиться… Я знаю, что ты сейчас испытываешь. Я помогу тебе… — Нет нет я не хочу… Это не должно быть со мной!!! — Этот крик, полный отчаяния и почти детской капризности, заставил Славу вздрогнуть. Он видел, как Юра боролся даже не со своим прошлым, а с самим собой, с этой предательской реакцией собственного тела. «Это не должно быть со мной!» В этих словах было столько боли от потери того самого контроля, который Юра так привык держать в узде. Он не привык быть слабым. — Знаю, Юра… Знаю, — Слава не стал пытаться его успокоить какой-то логикой, он просто перехватил его руки, прижимая их к своей груди, чтобы Юра мог почувствовать его ровный, размеренный ритм сердца. Слава почувствовал, как внутри него все сжималось от желания забрать эту панику себе, лишь бы Юра снова стал собой. Он не стал отстраняться. Напротив, он подался вперед, практически заключая Юру в кокон из своего тела, создавая вокруг него безопасное, защищенное пространство, также как всегда делал Юра для Славы. — Смотри на меня, Юра. Только на меня, — Слава произнес это почти как команду. Макаров видел, как зрачки Юры расширились, поглощая карий цвет радужки, и как его взгляд блуждал где то на грани между реальностью и кошмаром. В этом взгляде было столько беззащитности, что у Славы сердце йокнуло. Он понимал: сейчас Юра тонул, и единственный способ вытащить его это стать его берегом. — Смотри мне в глаза, Юра. Только на них, — Слава заговорил медленно, чеканя каждое слово, — Дыши со мной. Вдох… и выдох. Музыченко старался дышать вместе с ним. А ведь однажды он точно также успокаивал паническую атаку Макарова и не раз. В этом моменте было что то невероятное: сейчас роли поменялись, и Слава, стараясь быть скалой, втайне ощущал ту же самую благодарность, которую когда то испытывал сам. Он помнил, как Музыченко был его якорем, как его руки возвращали его из бездны каждый раз. — Вот так… молодец, Юра… Еще раз, — Слава шептал это почти в самые губы, не отрывая взгляд от Музыченко. Макаров не отпускал его ни на секунду, чувствуя, как постепенно уходила эта пугающая, судорожная дрожь, сменяясь тяжелой, изнуренной слабостью. Он видел, что взгляд Юры все еще оставался ошарашенным, словно тот только что вернулся из долгого, изматывающего путешествия по темному коридору собственного разума и все еще не мог до конца поверить, что он снова здесь, в лесу, рядом с ним. Слава осторожно убрал прядь волос со лба Музыченко, его пальцы все еще слегка подрагивали от пережитого напряжения. — Ты здесь… Ты со мной — Черт… — Юра судорожно выдохнул, мотнув головой, — Я все-таки испытал эту чертову паническую атаку… Но почему… — Потому что ты слишком долго держал все в себе, Юра, — Макаров произнес фразу мягко, почти укоризненно, но без осуждения, прекрасно понимая, что он испытал, — Ты только что открыл свою душу. Ты наконец перестал сражаться со своими тенями прошлого, и они решили тебе немножко отомстить. Это не слабость, Юра. Это просто… выход эмоционального пара. Ты ведь не ждешь от чайника, что он будет всегда холодным, если внутри него кипит вода, верно? Слава прижался лбом к его виску, давая Юре возможность просто побыть в этой тишине — Ебаный насрал блять, как так можно?! Тряпка! — Рыкнул Юра, дав себе пощечину и шикнул от боли, зажмурившись. Слава тихо вздохнул, погладив его по щеке. — Дай себе время прийти в себя. Не ругай себя за это. Ты справился, и это самое главное. Все в порядке… — Я… Я просто… Я так ненавижу быть уязвимым… Я никогда не любил показывать свои слабости… Я должен быть сильнее этого! Но я сейчас выгляжу, как чертов слабак! Аргх, как же бесит эта ебучая эмоциональность!!! Я не такой!!! Я. Не. Такой!!! Я чертов камень!!! Эти слова, полные привычного самобичевания, заставили Славу горько усмехнуться. Он слишком хорошо знал эту потребность Юры быть скалой, защитником, человеком, у которого всегда есть ответы. Но Слава понимал: эта броня, которую Юра так тщательно выстраивал, стала для него самой тяжелой тюрьмой. — Быть сильным это не значит быть каменным, Юра, — Слава произнес это почти с вызовом, но в его голосе не было агрессии, — Камень не чувствует боли. Камень не умеет любить так, как ты умеешь. Твоя уязвимость это не трещина в фундаменте, это окно, через которое я могу увидеть твое настоящее сердце. Если ты всегда будешь только сильным, ты никогда не узнаешь, каково это быть принятым целиком, со всеми своими шрамами, страхами, недостатками, ошибками… Слава взял лицо Юры в свои ладони, заставляя его смотреть прямо на него, и его взгляд стал невероятно серьезным, но все же нежным — Слава, но я… Я не… — Позволь себе быть слабым рядом со мной, хоть раз. Позволь себе просто дышать, не пытаясь казаться героем. Я здесь не для того, чтобы смотреть на твой триумф, а для того, чтобы делить с тобой твою тишину, твои тревоги, печали и так далее… Слава замолчал, давая весу своих слов отпечататься в сознании Юры. Он чувствовал, как под его ладонями все еще ощущалась едва заметная дрожь, но это уже была не паника, а просто усталость человека, который только что выдержал тяжелую битву с самим собой. — Ты не должен нести все это в одиночку, Юра. Слышишь? Просто… просто позволь мне быть твоей опорой хотя бы иногда. Это не сделает тебя слабее. Это сделает нас сильнее — Я просто… Так привык быть сильным защитником… — Музыченко тяжело вздохнул, опустив голову, — Конечно когда-то я был не таким какой сейчас… Когда-то я мог показаться кому-то слабаком, которого легко задирать… Ну тогда и времена были тяжелые… Девяностые года, что б их… Слава не стал перебивать, лишь крепче сжал объятия, словно пытаясь защитить Юру от всего того прошлого, о котором тот вспоминал. — Ты ведь понимаешь, что в нашей паре я должен быть твоим защитником, м…? Этот вопрос, заданный с такой отчаянной уверенностью, заставил Славу на мгновение замереть. Он чувствовал, как Музыченко вновь пытался натянуть на себя привычный доспех, как он отчаянно нуждался в этой роли, чтобы снова почувствовать почву под ногами. Для Юры быть «защитником» означало быть полезным, быть тем, кто контролирует ситуацию. Слава мягко отстранился, лишь на миллиметр, чтобы иметь возможность заглянуть в эти уставшие карие глаза, полные этой усталой решимости. — Ты и есть мой защитник, Юра. И был им всегда, — Слава произнес это довольно тихо, почти шепотом, — Ты защищаешь меня от сурового жестокого мира, от одиночества, от моих собственных сомнений и тревожных мыслей. Ты моя защита и опора, — Слава коснулся кончиками пальцев скулы Юры, ведя линию вниз к подбородку, — Но разве защитник не имеет права иногда просто расслабиться, прислониться к стене и перевести дух? Разве защитнику не нужен кто-то, кто прикроет его спину, пока он отдыхает? — Я… Не знаю, честно, но наверное? Хотя я не представляю тебя в роли защитника, уж извини, хехе, — Музыченко издал тихий смешок. Макаров заставил Юру улыбнуться, хотя бы на мгновение. — Музыченко, блять — Лааадно… Иногда, — Юра ухмыльнулся слегка и ткнул его кончиком пальца в кончик носа. Слава почувствовал, как внутри него разливается тепло от этого маленького жеста. Юра возвращался. Его Юра. Настоящий, живой, который умел всегда не только сражаться, но и просто… быть собой. Слава негромко рассмеялся, и этот смех был полон нежности и легкого, лукавого торжества, ведь он наконец пробил эту сраную оболочку, этот рачий панцирь. Он шустро поймал руку Юры, которая только что совершила это маленькое нападение на его нос и поднес его ладонь к своим губам, слегка целуя. — Иногда? — Слава лукаво прищурился, его голос обрел ту самую легкую игривую, чуть озорную нотку, которая так нравилась Юре, — Значит, я буду договариваться с твоим внутренним защитником по графику. Например, по вторникам и четвергам ты официально имеешь право на полную капитуляцию в моих объятиях. И хуй я тебя из них выпущу, недотрога ты сраный~ — Хах! Ладно, так уж и быть, уговорил! Но тогда все остальное время я твоя защита и опора, понял? Вот так вот! — Юра ухмыльнулся слегка, будучи гордым будущим планом. — Договорились, — Слава ответил на ухмылку своей собственной, мягкой и преданной улыбкой и нежным любящим взглядом, которым он всегда смотрел на Юру, — Однако тогда я буду твоим личным «отпускным» отделом, — Макаров тихонько замурлыкал, вжимаясь лицом в его шею и вдыхая знакомый аромат, наконец отпустив свое напряжение, — Ну типа, знаешь, буду отвечать за твой полноценный отдых, чтобы ты мог с новыми силами возвращаться в роль железного дровосека или кто ты там, хер тя знает, кем ты себя там представляешь Однако это прижимание заставило Юру вздрогнуть, хотя он и старался не подавать виду. Но все равно он слегка поерзал, мотнув головой — Макаров, блин! — Что, недотрога? Да помню я, что ты не тактильный, щас отлипну, дай еще хоть минуту так посидеть, — Макаров продолжал утыкаться носом ему в шею, зарываясь глубже, обнимая и прижимаясь к нему, боясь снова расстаться с ним после тех месяцев молчания. Слава в этот момент вроде был серьезен… В отличие от Юры, который вновь поежился и издал сдавленный смешок, пытаясь вжать голову в плечи — Да что такое, Юра? Че ты момент тут портишь? — С шутливым упреком спросил Макаров. — Да щекотно мне, бля! Дышишь мне тут в шею, зарываешься, думаешь я способен спокойно сидеть? Этот неожиданный смешок окончательно разрушили остатки серьезности, которую они оба так старательно выстраивали в этот самый момент. Но что-то пошло не по плану. Как обычно. — А ты думал, что после такой драматичной сцены я просто так тебя отпущу? — Слава прищурился, и его пальцы, вместо того чтобы успокаивающе гладить, начали быстро и легко перебирать по ребрам Юры, целясь в самые чувствительные места. — Ай! Та ты ж блять какая! Ну нет! Стоп! Так не честно! Падла! — Да конечно, обзывайся сколько хочешь. Страдай теперь, гадина, за месяцы молчания! Слава не собирался сдаваться. Он навис над ним, смеясь вместе с ним, и его глаза сияли от испытываемого мимолетного счастливого момента. Он чувствовал, как вместе с этим смехом из Юры уходила последняя тяжесть, что сжимала его грудь несколько месяцев. — Так не честно! Сучка!!! — Нечестно, говоришь, да? А по мне достойная плата за то как ты меня выбесил, сучонок! И бесил еще тут в этом лесу! В том числе своим ебучим молчанием и сарказмом в мой адрес! Сволочь! — Слава продолжал перебирать пальцами по его ребрам, наблюдая, как Юра пытался вырваться. Макаров чувствовал тепло его тела, запах травы и этот невероятный, чертовски заразительный смех, который, казалось, разгонял даже самую лютую мглу леса. Он на мгновение остановился, тяжело дыша от собственного смеха, и просто замер над ним, любуясь этим моментом. Лицо Юры слегка раскраснелось, глаза сияли от слезинок, а в них больше не было той тяжести бремени. Но появился вновь этот шутливый сарказм. — Ты падла, Макаров! — Ты сволочь, Музыченко! — Гандонище поганое! — Мудак ебучий! — Козел! — Дурак! Музыченко рыкнул, внезапно притянув Славу к себе, повалив его на себя и примкнул губами к его, утягивая в неожиданный, страстный поцелуй. Макаров не ожидал этого резкого, жадного поцелуя Юры, но то, как его руки властно, почти собственнически притянули Макарова за затылок, стали финальной точкой в их недолгой игре. Поцелуй был не просто страстным и резким, он был все-таки нежным и он был наполнен всем тем накопленным напряжением, страхом и нежностью, которые они давно не делили между собой. Однако Макаров ответил почти мгновенно, с той же жадностью, запуская пальцы в волосы Юры, чтобы не потерять этот контакт ни на секунду, словно боясь, что все это лишь сон. В этом поцелуе не было места осторожности; это было столкновение двух стихий, двух разных знаков зодиака, двух разных темпераментов, двух людей, которые слишком долго сдерживали свои чувства друг перед другом. Макаров чувствовал вкус Музыченко, его жар, его силу, и то, как уверенно и требовательно он вел их обоих в эту глубину страсти и чувств. Слава подался всем телом вперед, прижимаясь к Юре так плотно, словно хотел слиться с ним воедино, раствориться в этом безумном ритме их дыхания. Весь мир вокруг, лес, трава, озеро, просто перестали существовать. Остались только они вдвоем. Наедине друг с другом. Без всяких тревожных мыслей. И наконец слияние двух безумных стихий произошло и превратилось в это цунами. Вода и Воздух. Те самые разные стихии, но которые вполне возможны в своей совместимости. И не обязательно это должен быть плохой смысл в виде урагана, шторма, цунами… Они могут быть только если в любовном плане, как происходило сейчас между Макаровым и Музыченко…