Семь стадий и море текилы

Прежде чем мы погрузимся в историю, стоит понять механизм, который управляет человеческой душой в момент невосполнимой потери. Модель семи стадий горя, разработанная швейцарско-американским психиатром Элизабет Кюблер-Росс и дополненная последующими исследователями, описывает не линейный процесс, а скорее спираль. Человек может возвращаться к пройденным этапам, застревать в одном из них или проходить их за часы там, где другому требуются годы. Стадия первая: Шок. Мгновенная реакция психики на травмирующее событие. Мозг получает информацию, которая не вписывается в привычную картину мира и буквально «зависает» в попытке её обработать. На нейрофизиологическом уровне происходит выброс кортизола и адреналина, но сознание отключает эмоциональный компонент, оставляя только голый факт. Человек смотрит на сообщение о разрыве и не чувствует боли, потому что боль ещё не дошла по нервным окончаниям до коры. Длится от нескольких секунд до нескольких часов. Стадия вторая: Отрицание. Защитный механизм психики, позволяющий избежать тотального разрушения. Мозг говорит: «Этого не может быть. Ты ослышалась. Он пошутил. Завтра всё будет как прежде». Человек продолжает жить по инерции, прокручивая привычные ритуалы, проверяя телефон, ожидая сообщения, которое не придёт. Отрицание — это анестезия, без которой первая встреча с реальностью убила бы способность к функционированию. На этой стадии возможны когнитивные искажения, человек перечитывает старые сообщения, ищет «намёки», которых нет, или наоборот, убеждает себя, что никаких тревожных звоночков не было. Стадия третья: Гнев. Когда отрицание перестаёт работать, анестезия заканчивается, и первая волна боли накрывает с головой. Но боль должна куда-то выплеснуться и психика направляет её вовне. Гнев на партнёра («Как он посмел?»), на себя («Почему я не заметила?»), на друзей («Почему они не предупредили?»), на весь мир («Почему это случилось со мной?»). Гнев — это энергия и в каком-то смысле это здоровая реакция: он не даёт человеку утонуть в беспомощности. Но он же может быть разрушительным, человек пишет яростные сообщения, разбивает вещи, совершает импульсивные поступки. Стадия четвёртая: Торг. Попытка психики «переписать реальность» через магическое мышление. Человек начинает торговаться с высшими силами, с судьбой, с самим собой: «Если я изменюсь, то он вернётся». «Если я сделаю то-то и то-то, то боль уйдёт». «Если я буду хорошей, удобной, незаметной — всё наладится». Торг — это попытка вернуть контроль над ситуацией, которую контролировать невозможно. Он истощает, потому что требует постоянного самоконтроля и самокоррекции. Человек живёт в режиме «условного рефлекса», каждое действие проверяется на гипотетическую способность вернуть утраченное. Стадия пятая: Депрессия. Момент, когда торг проваливается. Вселенная не отвечает, никто не приходит на помощь, человек остаётся один на один с фактом: «Он ушёл. Ничего не вернуть». Защитные механизмы падают один за другим, и психика погружается в состояние, которое клинически может напоминать большую депрессию. Ангедония — потеря способности получать удовольствие. Апатия — отсутствие энергии даже на базовые действия (встать с кровати, почистить зубы, поесть). Социальная изоляция — избегание контактов, потому что любое взаимодействие требует ресурсов, которых нет. На физиологическом уровне: нарушение сна, аппетита, психомоторная заторможенность. Это самая опасная стадия, потому что именно в ней человек наиболее уязвим для суицидальных мыслей. Стадия шестая: Реконструкция. Первые робкие попытки вернуться к жизни. Человек не «выздоравливает»он учится жить с утратой. На этой стадии появляются «окна», короткие промежутки времени, когда боль отступает и можно сделать что-то простое: принять душ, ответить на сообщение, выйти за продуктами. Реконструкция — это не возвращение к старому «я». Это строительство нового «я», в котором разрыв является частью архитектуры. Человек пробует новые ритуалы, новые привычки, новые способы взаимодействия с миром. Это хрупкая, неустойчивая стадия, один неудачный день может отбросить на стадию депрессии, но с каждым разом «окна» становятся шире, а откаты короче. Стадия седьмая: Принятие. Не «смирение» и не «забвение». Принятие — это способность смотреть на произошедшее без острой боли. Человек больше не определяет себя через утрату. Он может вспоминать прошлое без содрогания, может строить планы на будущее без оглядки на того, кто ушёл. Принятие не означает «всё хорошо», оно означает «это случилось, но я жив(а) и жизнь продолжается». На этой стадии возможны новые отношения, новые проекты, новые смыслы. Важно: принятие нельзя форсировать. Оно приходит само, когда психика завершила все внутренние процессы переработки травмы. Гермиона Грейнджер пройдёт все семь стадий за двадцать восемь дней. Это очень быстро, средний срок протекания острого горя составляет от шести месяцев до двух лет. Но ускорение возможно по нескольким причинам: во-первых, её аналитический ум помогает осознавать происходящие процессы, что не всегда хорошо, интеллектуализация может мешать эмоциональной переработке, во-вторых, она получает мощную поддержку от Джинни и Пэнси, а в-третьих и это самое главное, в её жизни появляется ... но не будем забегать вперёд. Теперь, когда вы понимаете механику!

***

Стадия первая: шок Среда, семнадцать тридцать две. Летнее солнце застревает между жалюзи, расчерчивая полосами пол в гостиной. Гермиона только что открыла бутылку красного, не потому что праздник, а потому что вторник был адским, а среда обещает быть не легче. Она слышит звук уведомления и тянется к телефону с ленивой надеждой. Рон часто пишет что-то вроде «купил твои любимые чипсы, буду через час» или «задерживаюсь на тренировке, не скучай». Мелочи, которые создают иллюзию нормальной жизни. Иллюзию, что всё хорошо. Сообщение от Рона. Одно предложение. Девять слов. «Прости. Так будет лучше. Мне жаль, Гермиона». Она смотрит на них. Сорок семь секунд. Экран телефона темнеет, и она снова нажимает на него, будто если перезагрузить телефон достаточное количество раз, текст изменится. Будто где-то там, за пределами этого проклятого дисплея, существует версия реальности, где он написал «шучу, люблю тебя, буду через пять минут». Реальность не меняется. Её мозг получил информацию, которая не вписывается в привычную картину мира. Она только что, каких-то десять минут назад, строила планы на вечер: они с Роном посмотрят тот дурацкий фильм ужасов, который он любит, а она будет делать вид, что боится, хотя на самом деле просто прижимается к нему, потому что соскучилась. Эти планы были реальны для неё, полностью, материально, достоверно. А теперь их нет. И сознание отказывается это принимать. Не потому что она слабая. А потому что так работает психика: сначала защитное онемение. Потом — всё остальное. Телефон выпадает из рук и приземляется на ковёр экраном вниз. Гермиона смотрит на бежевый ворс и понимает, что сидит на полу. Она не помнит, когда сползла со стула. Бутылка красного стоит на столе, нетронутая. Ей вдруг кажется, что если она сделает глоток, это будет означать, что она принимает произошедшее. А она не принимает. Она вообще ничего не понимает. «Так будет лучше». Для кого? Для него? Для неё? Почему он использует будущее время, будто это не он только что разбил три с половиной года вдребезги одним сообщением? Она всё ещё сидит на полу, когда солнце уходит, оставляя после себя только полосы пыли в воздухе. В какой-то момент она замечает, что на улице стемнело. Семь часов. Восемь. Девять. Она не двигалась. Это шок. И он пройдёт. Но пока, она просто смотрит в темноту и не чувствует ничего.

***

Стадия вторая: отрицание Четверг. Пятница. Гермиона не выходит из дома. И не потому что не может, потому что мир снаружи требует признания реальности, а она ещё не готова. Телефон разряжается где-то между четвергом и пятницей и она не ставит его на зарядку специально. Потому что если он выключен, то сообщения не существует. Это просто глюк. Сбой в матрице. Ей приснилось. Она перечитывает их переписку за последние три месяца, но не потому что ищет подтверждение реальности, а потому что пытается убедить себя, что ничего не предвещало. Сократившиеся сообщения? Ну, он уставал на работе. Пропущенные звонки? Он же говорил, что его новый проект просто сущий ад. Его постоянное «давай завтра, я устал»? Мужчина имеет право на отдых. Её «ладно, люблю тебя». В ответ «спокойной ночи». Ни одного «тоже люблю» за последние шесть недель. Она видит это. Нейроны регистрируют, обрабатывают, передают в кору. Но сознание отказывается делать выводы. Потому что выводы приведут к боли, а психика сейчас, как перегруженный электричеством провод: если добавить ещё чуть-чуть, он расплавится. Как она не заметила? Как можно быть настолько слепой? Она же Гермиона Грейнджер, она замечает всё: опечатки в чужих эссе, логические нестыковки в лекциях, микровыражения на лицах преподавателей, которые выдают, что они не выспались. Но Рон Уизли, её Рон, который три с половиной года втирался в каждую клетку её тела, ускользнул незаметно, как вода сквозь пальцы. Нет. Не незаметно. Она просто не хотела замечать. В субботу утром она наконец заряжает телефон. Двадцать три пропущенных от Джинни. Семь от Пэнси. Одно голосовое сообщение от матери: «Дорогая, мы с папой улетаем на две недели в Турцию, ты как?» Она пишет Джинни: «Всё нормально». Джинни отвечает через три секунды: «Ты врешь, но я пока не буду давить. Люблю тебя». Гермиона смотрит на экран, и где-то глубоко внутри что-то ёкает, первый проблеск чувства за несколько дней. Но она гасит его. Сейчас не время. Она идёт в душ. Стоит под горячей водой сорок минут, пока пальцы не сморщиваются, а кожа не становится красной, будто она пытается смыть с себя сам факт того, что их больше нет.

«Их больше нет».

Она произносит это вслух, стоя под струями воды. Потом ещё раз. Слова звучат чужими, будто она учит язык, который никогда не будет для неё родным. Но это отрицание. И оно, как песок под ногами: чем активнее на него опираешься, тем быстрее он уходит из-под ног.

***

Стадия третья: гнев Воскресенье, три часа ночи. Она не спит. Лежит на спине, смотрит в потолок, прокручивает в голове их ссору за ссорой, каждую трещину в их отношениях, которую она заклеивала своей любовью, своим терпением, своим «всё хорошо, мы справимся». И вдруг, как прорыв плотины, накатывает ярость. Это физическое ощущение. Жар поднимается от груди к лицу, руки начинают дрожать, челюсть сжимается так, что зубы скрипят. Гнев — это энергия. И энергия требует выхода. Она пишет ему сообщение. Стирает. Пишет другое. Стирает. В четыре утра она всё-таки отправляет одно: «Ты жалкий трус». Ответа нет. Она ждёт десять минут. Потом двадцать. Потом час. Он прочитал, в мессенджере загорелись две синие галочки. Прочитал и ничего не ответил. Ей, три с половиной года отношений, и он не может набрать даже «прости, но это сложно объяснить». Ничего. Тишина. Она вышвыривает телефон в стену. Экран трескается паутиной, но не разбивается, дешёвый китайский чехол с котиками, который Рон когда-то купил ей на день рождения, делает своё дело. Глупая твёрдая резина. Она ненавидит этот чехол. Она ненавидит Рона. Она ненавидит себя за то, что до сих помнит, как он улыбался, когда вручал ей эту безвкусную розовую дрянь. На кухне она разбивает кружку. Не нарочно, рука дрожит, и фарфор просто выскальзывает из пальцев, разлетаясь осколками по плитке. Это была её любимая кружка, подарок от бабушки, с надписью «К пятнице я становлюсь мудрее». Гермиона смотрит на осколки и вдруг начинает смеяться, истерично, надрывно, потому что какая теперь разница. Бабушка умерла три года назад. Кружка была единственной вещью, которая осталась. И вот теперь и её нет. Больше нет ничего такого привычного в сознании Гермионы. И, наверное, впервые, ее выстроенный мирок начинает рушиться как карточный домик. Причем рушиться без возможности восстановления, без возможности выхватить хоть одну карточку и сохранить на память.

***

Она курит. Раньше она никогда не курила. Считала это отвратительной привычкой, читала лекции однокурсникам о вреде никотина, морщила нос, когда Драко Малфой затягивался на переменах. Сегодня она покупает пачку «Парламента» в круглосуточном ларьке в пижаме и шлёпанцах, не глядя на удивлённое лицо продавщицы и курит на балконе, глядя на спящий город. Горло садится, лёгкие протестуют, но это хорошо. Боль физическая перебивает боль душевную. Хотя бы на минуту. «Ты жалкий трус», — снова пишет она, уже с ноутбука, потому что телефон разрядился и валяется где-то под кроватью. Рон не отвечает. Тогда она пишет всё, что думает о нём, о его семье, о его рыжих волосах, о его привычке оставлять носки по всей квартире, о его дурацких чипсах со вкусом сметаны и лука, которыми он вечно хрустел в кровати, пока она пыталась читать. Письмо получается на три страницы. Она отправляет его в четырёх разных мессенджерах, по электронной почте и даже в смс, на всякий случай. Тишина. Она чувствует себя сумасшедшей. Она чувствует себя брошенной. Она чувствует себя такой яростной, что если бы Рон Уизли сейчас вошёл в эту дверь, она, кажется, могла бы его убить голыми руками. Но он не входит. Никто не входит. И гнев, не найдя выхода, начинает сворачиваться внутрь, как змея, поедающая собственный хвост.

***

Стадия четвёртая: торг Понедельник. Вторник. Среда. Она не помнит, как они прошли. Но в четверг утром, когда рассвет едва пробивается сквозь тучи, Гермиона стоит перед зеркалом в ванной и разговаривает сама с собой. — Если я похудею, — шепчет она, проводя ладонью по животу. — Если я стану стройнее? В прошлом году он говорил, что я набрала вес. Я думала, это забота. А может, это было... Она не заканчивает предложение. Вместо этого начинает новое: — Если я перестану спорить с ним при его маме? Если я научусь молчать, когда она говорит, что я «слишком образованна для хорошей жены»? Если я позволю ему смотреть футбол с выключенным звуком и не буду закатывать глаза... Она смотрит на своё отражение: бледное, осунувшееся, с фиолетовыми кругами под глазами. — Если я постригусь? Он любил короткие стрижки. Если я начну краситься? Если перестану краситься? Если. Если. Если и еще тысячу таких же если… Торг. Классический, клинический торг. Попытка вернуть контроль над ситуацией через магическое мышление. «Если я изменюсь, он вернётся». «Если я стану другой, боль уйдёт». Она знает, что это глупо. Она изучала психологию, она читала Кюблер-Росс, она понимает, что происходит с её мозгом на нейрохимическом уровне. Но знание не помогает. Потому что знание — это кора, а торг рождается в лимбической системе, в древнем, животном мозге, которому плевать на академические знания. «Верни его, — шепчет она вселенной. — Я сделаю всё. Я стану любой. Только верни». Вселенная молчит. И в этой тишине, самая страшная мысль, которая только может посетить человека на стадии торга: «Наверное, потому что я недостаточно стараюсь». И она старается больше. Чистит квартиру, в три часа ночи, потому что если квартира будет идеально чистой, он, может быть, захочет вернуться. Готовит его любимый ужин, хотя он даже не знает, что она его готовит. Стоит перед зеркалом, пытаясь выдавить улыбку, которая выглядела бы искренней. К утру пятницы она истощена. Не физически, а эмоционально. Торг — это марафон, а не спринт, и он высасывает последние силы. Которых и так не осталось.

***

Стадия пятая: депрессия Суббота. День пятнадцатый. Или шестнадцатый? Она сбилась со счёта. Кровать становится вселенной. Гермиона формулирует это именно так, потому что её разум, даже сейчас, в глубине депрессии, ищет аналогии. Кровать — это чёрная дыра. Её тело — это материя, которую неумолимо затягивает в сингулярность. Центр притяжения? Разбитое сердце. Ничто не может его покинуть, даже свет. Особенно свет. Она лежит под одеялом, когда за окном утро, день, вечер, ночь — последовательности сменяют друг друга без её участия. Шторы задёрнуты. Телефон валяется на полу, разряженный в ноль. Ноутбук сел несколько дней назад. Гермиона смотрит в потолок и подсчитывает трещины. Их семь. Семь трещин, как семь стадий. Ирония судьбы? Или её жестокость. Она не ест. Ну, почти. Пэнси приходит в понедельник, открывает дверь своим ключом. Гермиона дала его год назад на случай экстренной ситуации, застаёт её в кровати, не говорящей ни слова. — Ты ела? — спрашивает Пэнси, хотя ответ очевиден. Гермиона молчит. Пэнси идёт на кухню, греет суп, приносит в кровать. — Съешь три ложки? Гермиона подчиняется механически, не чувствуя вкуса. Пэнси смотрит на неё и в её глазах что-то меняется. Пэнси Паркинсон не из тех, кто показывает слабость. Но сейчас, она выглядит испуганной. — Гермиона, — тихо говорит она. — Ты нужна мне. Ты нужна Джинни. Ты нужна... всему миру, даже если тебе кажется иначе. Гермиона не отвечает. Пэнси оставляет суп в холодильнике, целует её в макушку и уходит. Джинни приходит во вторник. Приносит пасту карбонару из их любимого ресторана и две пачки сигарет. Гермиона ест на удивление много, организм берёт своё, игнорируя психику. Джинни сидит рядом, гладит её по спутанным волосам и не говорит ничего. Не говорит «он козёл», хотя они обе это знают. Не говорит «ты справишься». Просто молчит. Это лучшее, что кто-либо мог сделать. Ангедония. Апатия. Социальная изоляция. Гермиона узнаёт эти термины и не может ничего с ними сделать. Потому что депрессия — это не «грусть». Это отсутствие способности чувствовать что-либо вообще. Она не тоскует по Рону. Она не злится на него. Она вообще ничего не чувствует. Просто лежит и смотрит в потолок и семь трещин становятся её единственными собеседниками. Гермиона Грейнджер, которая всегда знала, чего хочет, которая никогда не сдавалась, которая брала жизнь за шкирку и тащила её к своим целям, теперь не может поднять руку, чтобы взять стакан воды с тумбочки. Двадцать третьи сутки. Двадцать четвёртые. Двадцать пятые. Она перестала отслеживать.

***

Стадия шестая: реконструкция Двадцать восьмой день. Воскресенье, если верить календарю на стене, хотя Гермиона не уверена, что календарь обновлялся с того момента, как мир рухнул. Она просыпается с мыслью: «Пахнет от меня ужасно». Эта мысль не вызывает отвращения. Она вызывает что-то механическое, почти рефлекторное: «надо мыться». Она идёт в душ. Стоит под водой час. Моет волосы три раза, потому что в первый раз пена почти не взбивается, волосы слиплись в колтуны и расчёска не проходит. Она использует почти весь шампунь. Весь кондиционер. Выходит красная, как рак, но чистая. Смотрит на себя в зеркало. Ничего не изменилось. Она всё ещё бледная, всё ещё с синяками под глазами, всё ещё с пустотой в груди. Но теперь эта пустота чистая. И это уже что-то. Она не знает, что заставило её встать сегодня. Может быть, доставка продуктов, которую она заказала, не помня как, кажется, вчера вечером, когда на минуту появилась иллюзия контроля. Сработал какой-то древний инстинкт самосохранения. Или просто организм устал голодать. Она проверяет университетскую почту. Сорок семь непрочитанных писем. Преподаватели спрашивают, когда она выйдет на учёбу, однокурсники пишут что-то участливое. Лаванда Браун, которая всегда её недолюбливала, прислала длинное сообщение о том, что Рон всё равно не стоил её мизинца, и что Лаванда всегда это знала, и что Гермиона заслуживает лучшего. Она не отвечает ни на одно письмо. Но она замечает, что её пальцы, когда она набирает текст на ноутбуке, не дрожат. Или почти не дрожат. Реконструкция. Самая хрупкая стадия. Один шаг вперёд, три назад и всё же это движение. Она заказывает продукты с доставкой, потом смотрит на заказ и отменяет половину. Слишком много сладкого, она не любит сладкое, это Рон любил. Слишком много вина, она не хочет пить, она хочет чувствовать. Реконструкция — это не возвращение к старой Гермионе. Это строительство новой. И в понедельник утром, когда в дверь снова входят Джинни и Пэнси — уже вместе, уже с видом военного совета, Гермиона готова. Не к счастью. Но к движению.

***

Стадия седьмая: принятие (или её преддверие) — Снимай пижаму, — командует Пэнси, решительно направляясь к окну. Она отдёргивает шторы, и свет врывается в комнату, как оскорбление, яркий, золотой, насмешливый. Гермиона щурится, зажмуривается, прячет лицо в подушку. Но протестует скорее по привычке, чем по реальному желанию остаться в постели. — Зачем? — Текила и танцы победят всё, — объявляет Джинни, швыряя на кровать красное платье. Оно короткое, облегающее, с низким вырезом. Гермиона никогда бы не купила себе такое. Слишком вызывающе. Слишком... заметно. — Я не пойду. — Пойдёшь. — Я не могу. — Можешь, — Пэнси выдёргивает подушку из-под её головы. — Мы тебя из-под земли достанем, Грейнджер. У тебя два выбора: либо ты встаёшь сама, либо мы тебя выносим на руках, и клянусь, я не буду нести аккуратно. — У меня нет сил. — Силы появятся. — Джинни уже открывает шкаф и с отвращением оглядывает серые свитера и джинсы. — Господи, ты одеваешься как на похороны. Тебя бросили, а не убили! — Меня убили, — тихо говорит Гермиона. Но она встаёт. Потому что где-то внутри, в том месте, которое не тронула депрессия, в том уголке сознания, который всё это время наблюдал и ждал, теплится что-то. Не надежда, надежда слишком громкое слово. Скорее, любопытство. «А что, если?..» Процесс напоминает сборку космического корабля из запчастей, найденных на свалке. Пэнси командует: «Тональный потом, сначала увлажнение, Грейнджер, как ты, закончила школу?» Джинни исполняет: расчёсывает мёртвые колтуны, распутывая прядь за прядью, шепча проклятия в адрес Рона Уизли. Гермиона покорно поднимает руки, когда надо надеть платье, поворачивает голову, когда надо нанести макияж. Они замазывают синяки под глазами консилером, три слоя, потому что два не справляются. — А теперь смотри, — говорит Пэнси, отступая на шаг. Зеркало возвращает ей незнакомку. Красное платье облегает бёдра, открывает плечи. Волосы падают крупными волнами на спину, Джинни использовала плойку и какое-то волшебное средство, которое делает их послушными. Глаза подведены стрелками, ровными, чёткими, как лезвие. Губы накрашены в ягодный оттенок. Она никогда так не красилась, всегда считала слишком вызывающим. Слишком... доступным. Но сейчас она смотрит на себя и не узнаёт. И это именно то, что нужно. — Я похожа на проститутку, — говорит Гермиона без осуждения, скорее с удивлением. — Ты похожа на женщину, которая готова жить дальше, — поправляет Джинни. — И на ту, которая забудет одного ублюдка с помощью другого, — добавляет Пэнси. — Или другой. Пэнси и Джинни переглядываются и улыбаются. Гермиона почти улыбается в ответ. Почти. Принятие не приходит в один момент. Оно не похоже на щелчок выключателя. Это скорее... первый вдох после долгого пребывания под водой. Ты не знаешь, выживешь ли ты, но лёгкие уже наполняются воздухом, и это чувство, чистое, первобытное, сильнее любого страха. Она берёт ключи. — Куда едем? — «Морсмордре», — отвечает Пэнси. — Там сегодня женская вечеринка. И я знаю одного бармена, который не жалеет текилы для тех, кто платит наличными. — У меня только карта. — Для тебя он сделает исключение. Гермиона смотрит на себя в зеркало ещё раз. Красное платье. Открытые плечи. Ягодные губы. «Рон, — думает она. — Я не знаю, увижу ли тебя когда-нибудь снова. Но сегодня я танцую. Сегодня я живу. Сегодня я делаю это для себя». Это не принятие. Но это его преддверие. И этого достаточно.

***

Клуб «Morsmordre» находится в старом промышленном районе, переделанном под модные тусовки. Вывеска из неона, буквы, которые то загораются, то гаснут, создавая эффект мерцания. Внутри душно, темно, и музыка бьёт прямо в солнечное сплетение, бас такой низкий, что вибрируют зубы. Гермиона ненавидит такие места. Сегодня она готова их полюбить. Первая текила, с лаймом и солью, по всем правилам. Обжигает горло, оставляет послевкусие, от которого хочется сморщиться. Но она не морщится. Смотрит Пэнси в глаза, опрокидывает рюмку и чувствует, как тепло растекается по пищеводу, достигает желудка и начинает подниматься обратно, уже не теплом, а лёгким туманом в голове. — Ещё, — говорит она. Пэнси поднимает бровь, но заказывает вторую. Джинни тем временем исчезает, находит какого-то парня в кожаной куртке, и они уже трутся друг о друга в такт музыке. Джинни всегда была такой, могла завести знакомство за тридцать секунд и забыть его через три минуты. Гермиона завидовала этой лёгкости. Теперь, тем более. Вторая текила заставляет мир чуть-чуть расплыться по краям. Третья и Гермиона перестаёт оглядывать каждый тёмный угол в поисках рыжей макушки. Четвёртую, она заказывает сама, не дожидаясь Пэнси. Пэнси смотрит на неё с одобрением и чем-то похожим на гордость. — Ты сегодня зверь, Грейнджер. — Я сегодня живая. Пятая текила и мир становится мягким, как вата. Шестая и Гермиона перестаёт чувствовать свои пальцы на ногах. На седьмой она сбивается со счёта. Пэнси тоже куда-то исчезает, Гермиона мельком видит, как она целуется с высокой блондинкой у барной стойки, и отводит взгляд, чувствуя что-то вроде зависти. Не к блондинке. К способности Пэнси, быть счастливой. Просто брать и быть. Гермиона добирается до барной стойки, просит воды, потому что текила просит пощады. Она смотрит на бармена, он ставит перед ней стакан, и она машинально проводит пальцем по ободку, собирая капли конденсата. И тут она слышит этот смех. Низкий. С хрипотцой. Как будто человек смеётся не потому что ему весело, а потому что весь мир, его личная шутка и он один знает, в чём соль. Гермиона поворачивается. Барная стойка тянется вдоль всей стены и где-то в дальнем конце, в полумраке, подсвеченная алым неоном высоко над головой, стоит ОНА. Гермиона видит её так, будто у неё включилось ночное зрение. Сначала волосы. Чёрные, длинные, падающие на плечи тяжёлыми волнами, как расплавленная смола. Потом плечи. Открытые, в чёрном топе с тонкими бретелями, ключицы такие выразительные, что кажется, будто по ним можно читать как по карте. Потом профиль. Острый, хищный, с губами, накрашенными в вишнёвый цвет, который в неоновом свете кажется цветом крови. Женщина смеётся над чем-то, что сказал ей бармен, и её смех, как кошачье мурлыканье, как скрип половиц в старом доме, как что-то опасное и неправильное. Гермиона не знает, кто это. Она вообще ничего не знает об этой женщине. Ни имени, ни возраста, ни рода занятий. Она даже не уверена, что эта женщина реальна, может быть, это галлюцинация?. Но её тело знает. Инстинктивно, животно, на уровне нейронов, которые регистрируют опасность быстрее, чем сознание успевает её осознать. Перед ней хищница. И бежать надо прямо сейчас. Гермиона не бежит. Женщина поворачивается. Их взгляды встречаются через весь зал, через дым, через мигающие огни. Чёрные глаза, бездонные, блестящие, с искрами безумия на дне, смотрят на Гермиону так, будто видят её насквозь. Будто читают всю её историю по лицу, по плечам, по тому, как она сжимает стакан с водой. Одна бровь поднимается. Едва заметно. Вопросительно. Гермиона могла бы отвернуться. Она могла бы сделать вид, что смотрела в другую сторону. Она могла бы спасти себя. Вместо этого она улыбается. Криво, пьяно, беззащитно и это самая честная улыбка за последние двадцать восемь дней. Женщина отклеивается от барной стойки, как хищница от ветки. Движется неспешно, но в каждом шаге грация, которая пугает. Высокие каблуки. Обтягивающие чёрные брюки. Цепочка на тонкой талии, позвякивает при движении, как змеиный хвост. Когда она подходит ближе, Гермиона чувствует запах. Тёплый, пряный, с нотами табака и ванили. Дорогой. Опасный. — Ты здесь одна? — голос именно такой, как ожидала Гермиона, низкий, чуть хриплый, с бархатными нотками. — Не одна, — Гермиона обводит рукой клуб. — Здесь полно людей. Женщина смеётся, тот самый смех, от которого мурашки бегут по позвоночнику. Она садится на соседний барный стул и теперь Гермиона чувствует тепло её тела через тонкую ткань платья. Смотрит на профиль, хищный рисунок, длинные ресницы, родинка над губой, идеальная линия челюсти. — Как тебя зовут? — спрашивает женщина, делая знак бармену. — Гермиона. — Гермиона, — повторяет та, и её имя в этом рту звучит как заклинание. — Красивое. Греческое. «Вестница». — Вы знаете греческий? — Я знаю много чего. — Она поворачивается, и их лица оказываются опасно близко. Вишнёвые губы, блеск в глазах. — Кто ты? — Я же сказала. — Ты сказала имя. Я спросила про тебя. Кто ты, Гермиона? Этот вопрос, с какой-то пугающей прямотой, застаёт врасплох. — Я... студентка. Экономический факультет. — А, экономика, — женщина улыбается и в улыбке проскальзывает что-то одобрительное. — Скучная наука для скучных людей. — Вы так думаете? — Я просто знаю. Но ты не выглядишь скучной. — Вы меня совсем не знаете. — Значит, есть шанс познакомиться. Они пьют. Гермиона уже не помнит, что, кажется, виски, хотя она никогда не любила виски. Женщина заказывает что-то тёмное и янтарное, и они чокаются, и их пальцы случайно соприкасаются, и Гермиона чувствует, как по руке разливается электричество. Она рассказывает о себе вкратце, скомканно, но не о Роне, нет, о себе. О том, как поступила в университет в шестнадцать. О том, как любит читать, особенно экономическую литературу, хотя все смеются. О том, что недавно сдала сложный экзамен на высший балл. Женщина слушает не перебивая, не отвлекаясь, смотрит в глаза не отрываясь. Иногда кивает, иногда улыбается, и каждая её улыбка как пощёчина, как ледяная вода, как горячий утюг. — А вы? — спрашивает Гермиона. — Кто вы? — Я? Никто. — Так не бывает. — Бывает. Я коллекционер. — Чего? — Моментов, — женщина делает глоток, не отрывая взгляда. — И людей. Редких. Они танцуют, точнее, Гермиона почти не помнит, как они оказались в центре зала. Бас вибрирует в каждой клетке тела, и женщина ведёт её так, будто их тела знают друг друга веками. Ладонь на талии, чуть ниже, чем позволяет приличия. Бёдра двигаются в унисон. Вишнёвый запах помады смешивается с текилой и чем-то ещё, чем-то невыразимо притягательным. — У тебя красивая шея, — говорит женщина ей прямо в ухо и её дыхание щекочет кожу. — Я смотрела на неё весь вечер. Гермиона не отвечает. У неё нет слов. Есть только тысячи мурашек. — И плечи, — кончики пальцев скользят по ключицам, и Гермиона выдыхает, слишком громко, слишком явно. — И губы. Ты знаешь, что у тебя губы цвета пиона? — Это помада. — Нет. Помада только подчёркивает. Она не целует её. Не сразу. Сначала смотрит, долго, пристально, будто решает. А стоит ли игра свеч? Гермиона чувствует себя букашкой под микроскопом, но это не унизительно. Это волнующе. Потому что женщина смотрит на неё так, будто она редчайший экземпляр. — Пойдём отсюда, — говорит женщина. Это не вопрос. Они выходят на улицу. Ночной город встречает прохладой и шумом далёких машин. Женщина останавливает такси одним взмахом руки и они садятся на заднее сиденье. Гермиона даже не спрашивает, куда они едут. Ей всё равно. В машине женщина не прикасается к ней. Сидит на своём месте, смотрит в окно, профиль подсвечивается фонарями. Но её пальцы лежат на сиденье между ними, и Гермиона смотрит на них, длинные, бледные, с чёрным маникюром. Женщина делает все первой. Её рука накрывает Гермионину, холодная, уверенная, и переплетает их пальцы, чувствуя, как бьётся пульс где-то в запястье. — Ты дрожишь, — замечает женщина. — Холодно. — Врёшь? — Да, — выдыхает Гермиона. — Не холодно. — Чего ты боишься? — Сама не знаю. — Тебе нечего бояться. Дома я никого не ем. — А где вы едите? — В ресторанах. Как все цивилизованные люди. — Женщина улыбается, и впервые в её улыбке есть что-то почти человеческое. — Будешь со мной, узнаешь много нового. «Скорее всего, я умру сегодня ночью», — думает Гермиона. — «Или буду жить. В любом случае, это лучше, чем лежать в кровати и смотреть в потолок». Они въезжают в высотку в центре города. Лифт поднимает их на последний этаж, пентхаус с панорамными окнами и видом на ночные огни. Дверь открывается по отпечатку пальца, никакого ключа, никакого домофона. Женщина явно ценит приватность. Квартира огромная. Тёмная мебель, кожаные диваны, книжные полки от пола до потолка. Повсюду современное искусство, которое Гермиона не понимает, но чувствует, что оно дорогое. — У тебя много книг, — замечает Гермиона и это звучит так по-дурацки, что она сама себе становится противна. — Знаю. — Женщина снимает туфли у порога, становясь на несколько сантиметров ниже. — Удивительно, да? У чудовищ тоже бывают библиотеки. — Ты не чудовище. — Ты меня совсем не знаешь. — Значит, есть шанс узнать? Женщина смеётся, по-настоящему, от души и это смех звучит моложе. Она идёт на кухню, достаёт бутылку красного вина, открывает одним плавным движением. Наливает два бокала. — За что пьём? — спрашивает Гермиона. — За то, что случается только один раз. — А вдруг нет? — Тогда выпьем дважды. Они пьют. Вино тёплое, густое, пахнет вишней. Женщина ставит свой бокал на стойку, подходит ближе. Оказывается в опасной близости, так близко, что Гермиона чувствует её запах, видит каждую ресницу, родинку над губой и блеск в чёрных глазах. — Я могу поцеловать тебя? — спрашивает женщина. Первый вопрос за весь вечер, который действительно является вопросом. В нём есть уважение. В нём есть выбор. — Да, — шепчет Гермиона. Поцелуй начинается медленно. Вишнёвые губы касаются её губ, пробуя, тестируя, изучая. Осторожно, почти нежно, такого Гермиона не ожидала от женщины с глазами серийной убийцы. Но потом поцелуй становится глубже. Жарче. И нежность исчезает, остаётся только голод. И Гермиона понимает, она никогда раньше не целовалась по-настоящему. То, что было с Роном — это было мило, удобно, привычно. Его губы всегда пахли чипсами, и он целовался с закрытыми глазами, будто боялся увидеть то, что делает. — Ты слишком напряжена, — шепчет женщина ей в губы. — Расслабься. Я всё сделаю сама. — Я не... — Тише. Она целует её снова и медленно ведёт через гостиную, мимо книжных полок, мимо диванов, в спальню. Спальня огромная, в тёмно-синих тонах. Кровать размером с небольшую страну. Женщина останавливается у края, поворачивает Гермиону к себе лицом, смотрит так пристально, что хочется спрятаться. — Ты красивая, — говорит она. — Ты знаешь? — Нет. — Значит, тебе никто не говорил. Это преступление против человечества. Она целует её шею, ту самую, которую разглядывала весь вечер. Гермиона запрокидывает голову, чувствуя, как где-то внизу живота разворачивается тугой узел. Губы женщины спускаются к ключицам, руки скользят по бокам, находят молнию платья. — Можно? — Да. Платье падает на пол. Гермиона остаётся в чёрном белье, единственном, которое Джинни заставила её надеть сегодня, сказав, что «если уж выходить в свет, то с шансом на победу». Она никогда не думала, что этот шанс реализуется именно так. Женщина смотрит на неё и в этом взгляде нет пошлости. Восхищение. Жадность. Что-то первобытное. — Ты даже не знаешь, как меня зовут, — замечает женщина, проводя пальцами по позвоночнику Гермионы. — А ты не скажешь? — Скажу. После. — Почему не сейчас? — Потому что сейчас я хочу сосредоточиться на другом. Она опрокидывает Гермиону на кровать легко, будто та ничего не весит и нависает сверху. Чёрные волосы падают на лицо, касаются щёк Гермионы. Глаза будто два бездонных колодца. — Если тебе станет некомфортно в любой момент, — говорит женщина, и голос её становится серьёзным, почти суровым, — ты говоришь «стоп». Я останавливаюсь. Никаких вопросов. Ты меня поняла? Гермиона кивает. — Это важно. Я не играю в игры, где кто-то страдает не по обоюдному согласию. Если ты не хочешь — скажи. Я прекраду. Без обид. — Я хочу, — шепчет Гермиона. — Очень хочу. — Хорошо. И женщина улыбается, той улыбкой, от которой у Гермионы перехватывает дыхание. То, что происходит дальше, Гермиона не сможет описать словами. Ни в тот момент, ни утром, ни через неделю. Её руки везде. Изучают каждый сантиметр: родинки, шрамы, изгибы. Её губы, на груди, на животе, на внутренней стороне бедра. Её язык выписывает узоры, от которых Гермиона выгибается дугой и вцепляется в простыни. Она теряет счёт времени. Есть только женщина: её запах, её прикосновения, её низкий голос, который то шепчет комплименты, то произносит приказы: — Смотри на меня. Хочу видеть твоё лицо. — Не останавливайся. Не смотри никуда, кроме меня. — Громче. Я хочу тебя слышать. Гермиона кончает в первый раз так, как никогда в жизни. Мир взрывается на миллион осколков, и каждый осколок — это наслаждение чистое, без примеси. Она не знала, что так бывает. Читала в книгах, думала, что это преувеличение, литературный приём. Нет. Это реально. Её тело сотрясается волнами и она не может остановиться, не может вздохнуть, не может думать. — Это был только первый, — шепчет женщина, целуя её в уголок губ. И ночь продолжается. Второй раз в душе, когда горячая вода стекает по спинам, и женщина прижимает её к прохладной плитке, и руки скользят по мокрой коже. Третий на подоконнике, когда за окном начинается рассвет и Гермиона смотрит на розовеющее небо, чувствуя, как женщина входит в неё сзади, и мир сужается до одной горячей точки. Четвёртый, она уже не помнит где. В кровати, кажется. Или на диване. Всё смешивается в единый поток: прикосновения, поцелуи, стоны, имя, которого она так и не узнала. После она засыпает, прямо на груди женщины, лицом в её волосах, пахнущих ванилью и сексом. И женщина обнимает её крепко, почти собственнически и что-то шепчет, но Гермиона уже не слышит. Она проваливается в сон, глубокий, без сновидений, первый настоящий сон за двадцать восемь дней.

***

Свет слишком яркий. Гермиона щурится, не открывая глаз, и пытается понять, где находится. Не её кровать. Простыни пахнут не её порошком. Другая температура в комнате, прохладнее, чем у неё дома. И ещё этот запах — ваниль, табак... и что-то ещё. Что-то... Она открывает глаза. И не сразу вспоминает, как оказалась в чужой спальне, на чужой кровати, в чьих-то объятиях. Женщина спит. На спине, волосы разметались по подушке, одна рука под головой, вторая на талии Гермионы, даже во сне не отпуская. Её лицо во сне выглядит иначе, моложе, беззащитнее. Вишнёвая помада стёрлась почти полностью, оставив только лёгкий розовый оттенок. Ресницы длинные, опущены. Дышит ровно и глубоко. Гермиона смотрит на неё и память возвращается фрагментами. Клуб. Текила. Танец. Такси. Квартира с панорамными окнами. Поцелуй. Поцелуй. Поцелуй. Руки везде. Её голос: «Смотри на меня». И оргазм такой, что... Она чувствует, как краснеет. Всё тело ноет, мышцы, о существовании которых она не подозревала, горят огнём. На бёдрах фиолетовые синяки в форме пальцев. На шее засосы, которые не скрыть даже водолазкой. «Господи, — думает она. — Что я наделала». Тишина. Женщина спит. И Гермиону накрывает паника. Не потому что она пожалела. А потому что она не знает, что делать. Она не знает эту женщину: ни имени, ничего. Она никогда не просыпалась в чужой постели после случайной связи. Она всегда была правильной, ответственной, предсказуемой Гермионой Грейнджер, которая планирует всё на год вперёд. А сейчас, она в пентхаусе незнакомки с засосами на шее и пониманием, что у неё через два часа лекция. Первая лекция после долгого перерыва. Она не может опоздать. И уж тем более не может прийти в таком виде. Она действует на автомате. Осторожно, задерживая дыхание, она убирает руку женщины со своей талии. Та что-то бормочет во сне, неразборчиво, по-французски? И переворачивается на другой бок. Гермиона выскальзывает из кровати, как мышь. Находит платье на полу, натягивает дрожащими руками. Туфли у двери. Свой телефон, на тумбочке, рядом с незнакомым айфоном в чёрном чехле. Она не смотрит на женщину. Потому что если посмотрит, то не уйдёт. А она должна уйти. Это же просто случайный секс. Так бывает. Люди расходятся утром, не оставляя номеров. «Но она так сладко спала, — шепчет внутренний голос. — И она обнимала тебя всю ночь. Это не было просто сексом для неё». Гермиона затыкает этот голос. Она выходит из квартиры, дверь закрывается с тихим щелчком. Лифт едет вниз. На первом этаже она сталкивается с консьержкой, женщиной лет пятидесяти с пронзительным взглядом. — Доброе утро, — говорит консьержка с лёгкой усмешкой, оглядывая растрёпанные волосы и красное платье, которое в утреннем свете выглядит ещё более вызывающим. — Доброе, — выдавливает Гермиона. — Передавайте привет Беллатрикс. Давно у неё не было таких... ранних визитов. Гермиона застывает. — Беллатрикс? — Хозяйка квартиры, — консьержка кивает куда-то вверх. — Беллатрикс Блэк. Хорошая женщина, хоть и с характером. Беллатрикс Блэк. У неё есть имя. Более того, у неё есть фамилия, которая звучит знакомо. Блэк? Где Гермиона слышала эту фамилию? Неважно. Сейчас важно другое, у неё два часа, чтобы добраться домой, принять душ, привести себя в порядок и не опоздать на первую пару. Она ловит такси. Всю дорогу смотрит в окно и улыбается. Как дура. Потому что тело всё ещё помнит. Потому что внутри пустота, но теперь это приятная пустота, как после хорошей тренировки. Потому что Беллатрикс Блэк, женщина с вишнёвой помадой и чёрными глазами, была... Лучше. Лучше всего, что было с Гермионой. Она заходит в свою квартиру. Всё на месте: немытая посуда, задёрнутые шторы, разряженный ноутбук. Двадцать восемь дней депрессии, свёрнутые в один момент. Она бежит в душ. Моется быстро, пять минут, потому что времени почти нет. Стоит под струями воды, трогает засосы на шее, их много, целое созвездие. Синяки на бёдрах напоминают о сильных пальцах. «Беллатрикс», — тихо произносит она. Имя приятно вибрирует на языке. Она выходит из душа, завёрнутая в полотенце, и идёт к зеркалу в ванной. Ужас. Засосы не скрыть. Они фиолетовые, бордовые, некоторые уже начинают желтеть по краям. Самый заметный прямо на шее, там, где сонная артерия. Её Беллатрикс, её? С каких пор? Явно знала, что делает. Гермиона достаёт консилер. Тот самый, которым Пэнси замазывала ей синяки под глазами. Толстым слоем наносит на шею, засос почти исчезает. Почти. Она наносит ещё слой. Теперь кожа выглядит странно, как будто у неё на шее кусок пластика. Добавляет тональный крем, пытаясь растушевать границы. В итоге получается... ужасно. Засосы видны всё равно, просто теперь они не фиолетовые, а оранжево-жёлтые, как синяки на третьей стадии заживления. — Чёрт, — шепчет она. Времени нет переделывать. Она натягивает высокий воротник, единственный свитер, который есть в гардеробе, шерстяной, тёплый, совершенно нелепый для сентября. Но он прикрывает шею. Она смотрит на себя в зеркало: свитер с высоким горлом, брюки, растрёпанные влажные волосы, засосы, которые всё равно видны, если присмотреться. И на лице, выражение человека, который только что понял, что его жизнь разделилась на «до» и «после». Она берёт рюкзак, проверяет расписание. «Экономика предпринимательства, 9:00, ауд. 317. Приглашённый профессор». Она не вчитывается в имя. Зачем? Какая разница, кто будет вести? Важно, что она возвращается. Важно, что она встала с кровати. Важно, что прошлой ночью... Она улыбается. И идёт на выход.

***

Аудитория 317 8:47 утра. Она почти опоздала. Аудитория 317 — это большой амфитеатр на двести мест. Почти все заняты, экономический факультет, четвёртый курс, плюс магистры, которые взяли курс как факультатив. Гермиона садится на предпоследний ряд. Свитер душит, жарко. Она оттягивает воротник, проветривая шею, и тут же отдёргивает руку. Рядом садятся Джинни и Пэнси, они заметили её в дверях и синхронно двинулись к ней. — Гермиона! — Джинни обнимает её, не обращая внимания на воротник. — Ты пришла! Ты жива! — Жива, — кивает Гермиона. — Как ты? — Пэнси садится с другой стороны, вглядывается в лицо. — Выглядишь... по-другому. — Выспалась. — Ага, — Пэнси прищуривается. — И что-то ещё? Звонок. Дверь открывается, и в аудиторию входит... высокая женщина в строгом брючном костюме. Волосы собраны в пучок, на носу очки для чтения. В руках портфель и указка. Гермиона не сразу понимает. Сначала она видит только фигуру, стройную, подтянутую. Походку уверенную, чуть раскачивающуюся. Потом лицо. Острые скулы. Родинка над губой. Глаза, чёрные, глубокие, бездонные. Потом — имя, которое профессор пишет на доске: «Беллатрикс Блэк». Гермиона перестаёт дышать. — Доброе утро, — голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Профессиональный. Спокойный. Совсем не тот, что шептал «смотри на меня» несколько часов назад. — Я профессор Блэк и в этом семестре я буду вести у вас экономику предпринимательства. Гермиона сидит как громом поражённая. Это она. Её женщина из клуба. Беллатрикс. Женщина, которая трахала её всю ночь. Которая обнимала во сне. От которой она сбежала, как вор, не оставив даже записки. — Ты в порядке? — шепчет Джинни, глядя на её лицо. — Ты белая как мел. — Всё хорошо, — выдавливает Гермиона. — Точно? — Пэнси тоже смотрит с подозрением. — Угу. Беллатрикс начинает лекцию. Говорит об эластичности спроса, о точках безубыточности, о предпринимательских рисках. Она умна, это видно сразу. Каждая фраза выверена, каждый пример, из реальной практики. Студенты, которые пришли повалять дурака, постепенно выпрямляются и начинают слушать. Гермиона не слышит ни слова. Она смотрит на руки Беллатрикс, те самые, которые сегодня ночью были везде. Теперь они держат указку и указывают на графики. Чёрный маникюр, тот же самый. Кольцо на указательно пальце, она не заметила его в темноте, но сейчас оно блестит под светом ламп, массивное серебряное кольцо с большим чёрным камнем. Беллатрикс ни разу не смотрит в её сторону. Ни разу за весь час. Это намеренное игнорирование хуже, чем если бы она пялилась. Гермиона чувствует себя привязанной к стулу, которую дразнят отсутствием внимания. «Она знает, — думает Гермиона. — Она видела меня, как только вошла. И решила не подавать вида». Но зачем? Почему? — Вопросы? — спрашивает Беллатрикс, закрывая маркер. Никто не поднимает руки. — Тогда на сегодня всё. Не забудьте зарегистрироваться в электронном курсе до среды. И, пожалуйста, ознакомьтесь со списком литературы, он доступен на университетском портале. Студенты поднимаются, начинают собираться. Шум, гул, лязг стульев. Пэнси и Джинни тоже встают. — Идём? — Джинни касается плеча Гермионы. Из динамиков раздаётся голос: — Мисс Грейнджер? Гермиона поднимает глаза. Беллатрикс стоит у кафедры, смотрит прямо на неё. Лицо непроницаемо. — Задержитесь, пожалуйста. Пэнси и Джинни синхронно замирают. Потом Джинни подталкивает подругу в спину. — Мы снаружи, — шепчет она. — Расскажешь всё. — Ступайте, — обращается Беллатрикс к остальным студентам. — Занятие окончено. Аудитория пустеет. Кто-то оборачивается с любопытством, что могло понадобиться новой преподавательнице лучшей студентке курса? Но двери закрываются. Они остаются вдвоём. Тишина. Такая, что слышно, как гудит вентиляция. Беллатрикс медленно снимает очки. Кладёт их на кафедру. Смотрит на Гермиону и в этом взгляде нет строгости. Нет профессионального спокойствия. В нём есть что-то другое. Что-то, от чего у Гермионы подкашиваются колени. — Вы знаете, — говорит Беллатрикс, и в её голосе прорезается та самая хрипотца, низкая, бархатная, опасная, — что сбегать после секса жестоко? Особенно после хорошего… Гермиона не может вымолвить ни слова. Стоит посреди аудитории, в дурацком свитере с высоким воротником, пытаясь скрыть засосы, которые эта женщина оставила на её шее. Чувствует себя ребёнком, которого поймали на краже печенья. — Я... — начинает она, и голос предательски ломается. — Я не знала... что вы... — Что я преподаватель? — Беллатрикс обходит стол и садится на край — прямо как вчера в баре, только теперь вместо вишнёвой помады, прозрачный блеск, а вместо чёрного топа, строгая блузка. — Да, я в курсе. Мир иногда бывает жесток, не так ли? — Это... это конфликт интересов, — находит в себе силы Гермиона. — Мы не можем... вы не можете... — Что я не могу? — Беллатрикс склоняет голову, и одна прядь выбивается из пучка, падает на лицо. — Быть твоей преподавательницей? Слишком поздно. Вести себя как ни в чём не бывало? Именно это я и делаю. Или, может быть, ты хочешь сказать, что я не могу больше... — она делает паузу, и её губы изгибаются в лёгкой улыбке, — заниматься с тобой сексом? Гермиона краснеет. Всё лицо, шея, даже уши. — Это было... это была случайность, — выдавливает она. — Случайность, — повторяет Беллатрикс, и в этом слове столько иронии, что оно буквально звенит в воздухе. — Да, конечно. Ты случайно пришла в мой любимый клуб. Я случайно заметила самую красивую девушку в зале. Мы случайно танцевали два часа, случайно поехали ко мне и я случайно трахала тебя до шести утра, пока ты не кончила, кажется, пару раз? — Четыре, — автоматически поправляет Гермиона, и тут же зажимает рот рукой. Беллатрикс смеётся. Тот самый смех, низкий, хриплый, от которого у Гермионы внутри всё переворачивается. — Четыре, — повторяет она. — Запоминю. Будем стремиться к пяти в следующий раз. — Не будет следующего раза! — Почему? — Потому что... — Гермиона делает глубокий вдох. — Потому что вы мой преподаватель. Потому что это неправильно. Потому что я... — Ты? — Я не знаю вас. Беллатрикс поднимается со стола. Делает шаг к Гермионе. Ещё шаг. — Меня зовут Беллатрикс Блэк. Мне тридцать семь лет. Я доктор экономических наук, специализируюсь на предпринимательских рисках и поведенческой экономике. В университете преподаю второй год. В свободное время читаю, пью текилу, коллекционирую винил и ищу интересных людей. Моя любимая книга «Атлант расправил плечи», хотя это спорно. Я не ем мясо по понедельникам. У меня есть старшая сестра, с которой я не общаюсь и младшая, которую я обожаю. Я не курю в помещении, но курю на балконе. Я сплю на правом боку. И я считаю, что расставание с тобой прошлой ночью было самым неудачным решением, которое ты приняла за последние годы. Она останавливается в опасной близости. Так близко, что Гермиона чувствует её запах, не ночной — табак и ваниль, а дневной — цитрусы и лаванда. Но такой же пьянящий. — Теперь ты меня немного знаешь, — шепчет Беллатрикс. — Достаточно, чтобы перестать бояться? — Я не боюсь, — говорит Гермиона и это ложь. — Боишься. И правильно. Я страшная, когда хочу чего-то добиться. — И чего вы хотите добиться? — Тебя, — Беллатрикс произносит это так просто, как будто речь идёт о чашке кофе. — Я хочу добиться тебя, Гермиона Грейнджер. Я хочу узнать тебя. Не только в постели, хотя и там тоже, особенно там. Я хочу понять, как работает твой ум, что заставляет тебя улыбаться, что ты читаешь по ночам, когда не можешь спать. — Вы не можете этого хотеть. Вы меня совсем не знаете. — Я знаю, что ты плакала в моих объятиях, когда кончала. Я знаю, что твоё тело реагирует на прикосновения так, будто голодало годами. Я знаю, что ты умна — это видно по твоим вопросам на лекции которые ты задаешь подругам, даже если ты думаешь, что я не слушала. — Беллатрикс убирает прядь волос с лица Гермионы. — Я хочу знать больше. Ты позволишь? Гермиона смотрит в чёрные глаза. Видит в них что-то, чего не ожидала, уязвимость. Настоящую, неприкрытую. Беллатрикс Блэк, которая выглядит как воплощение греха и страсти, сейчас похожа на человека, который боится услышать «нет». — Я... — начинает Гермиона. — Ты не должна отвечать сейчас, — перебивает Беллатрикс. — Подумай. У нас есть весь семестр. Она отступает на шаг. Надевает очки, строгая, профессорская, невозможная. — До четверга, мисс Грейнджер. Не забудьте про регистрацию в электронном курсе. Гермиона выбирается в коридор на ватных ногах. Пэнси и Джинни ждут, прислонившись к стене. По их лицам всё понятно, они слышали достаточно, чтобы догадаться. — Ну? — хором. Гермиона смотрит на закрывшуюся дверь аудитории. Потом на потолок. Потом на свои дрожащие руки. — Помните ту женщину из клуба? — тихо говорит она. — С которой я уехала? Джинни медленно кивает. — Это она. Профессор Блэк. Наш новый преподаватель. Тишина. Пэнси закрывает лицо руками и начинает беззвучно смеяться. Джинни хлопает ладонью по лбу и издает звук, похожий на сдавленное «о боже». — Ты переспала с новой преподавательницей по экономике, — выдыхает Джинни. — Да. — У тебя засосы на шее, которые она оставила. И ты сидишь на её лекции? — Да. — И она попросила тебя остаться после пары? — Да. — И что она сказала? — Пэнси отнимает руки от лица, в глазах — неприличное любопытство. Гермиона смотрит на дверь. Прислушивается. За дверью, тишина. Или ей кажется? Может быть, она просто ждёт, когда Гермиона уйдёт. Или, наоборот, надеется, что она вернётся. — Она сказала, что сбегать после секса жестоко. Пэнси и Джинни переглядываются. Потом Джинни медленно, очень медленно улыбается. — Грейнджер, — говорит она. — Ты только что влипла в историю, которую будут рассказывать внукам. — Я влипла в истории, — поправляет Гермиона. Из-за двери доносится приглушённый смех, низкий, с хрипотцой, тот самый, от которого у Гермионы кружится голова. Беллатрикс выходит в коридор, портфель под мышкой, очки на носу. Строгая, неприступная, идеальная. Она проходит мимо, даже не взглянув. Но на секунду, на одну бесконечно короткую секунду, её пальцы касаются запястья Гермионы. Случайно? Намеренно? Гермиона не знает. Но электрический разряд, пробежавший по руке, говорит сам за себя. Беллатрикс уходит по коридору, каблуки цокают по плитке. Студенты расступаются перед ней. Гермиона смотрит ей вслед и понимает, что только что провалилась в кроличью нору. И что обратной дороги нет. — Этот семестр, — говорит она и на её губах появляется улыбка — первая настоящая за всё утро, чуть безумная, чуто отчаянная, — будет самым долгим. Она делает паузу. — И, кажется, самым весёлым. Джинни хлопает в ладоши. Пэнси сжимает её плечо. — До четверга два дня, — напоминает Пэнси. — Я в курсе. — Что ты будешь делать? Гермиона смотрит на поворот, за которой скрылась Беллатрикс. Потом на свои руки, которые всё ещё помнят прикосновения. Потом на подруг. — Наверное, прочитаю список литературы по предпринимательским рискам. — И? — не унимается Джинни. — И, — Гермиона улыбается шире, смелее, свободнее, чем улыбалась за весь последний месяц, — подумаю, стоит ли рисковать. Пэнси одобрительно кивает. Джинни что-то довольно мычит. А Гермиона просто стоит в коридоре экономического факультета, в дурацком свитере с высоким воротником, с засосами на шее, с текилой в крови и Беллатрикс Блэк в голове, и чувствует себя самой живой. Как никогда за двадцать восемь дней. Боже, помоги ей пережить этот семестр. Или не помогай.