Жива. Кажется

За три дня до конца света Пробирка была маленькой. Она лежала на второй полке лабораторного холодильника, между контейнерами с образцами крови и маркированными штативами. На этикетке было написано: «Штамм-7. ОПАСНО. УНИЧТОЖИТЬ». Этикетка была потрёпана, уголок загнут, словно кто-то уже раздумывал, стоит ли выполнять приказ. Никто не знал, что внутри. Романов приказал утилизировать «испорченный материал» — так он называл всё, что не вписывалось в идеальную картину его экспериментов. Проводник-7 не подходил для военных целей. Он был слишком слабым. Слишком медленным. Слишком тихим. Романов хотел оружие, которое убивает за секунды, которое превращает человека в послушную машину за один укус. А этот штамм спал в носителе по три-четыре дня, иногда по неделе. Бесполезный брак. Мусор. Отходы. Климов, охранник лаборатории, не знал этого. Он вообще мало что знал о вирусах. Раньше он охранял склад с овощами, потом его перевели сюда, повысили зарплату, приказали молчать. Он видел только пробирку, строгий приказ и думал: может пригодиться. В мире, где вокруг ходят слухи о биологическом оружии, где люди пропадают по ночам, а власти врут про птичий грипп, запасная ампула — это страховка. Он сунул пробирку в карман куртки, проверил, что никто не смотрит, и пошёл домой. Романов даже не заметил пропажи — таких «браков» были сотни. Они лежали в холодильниках, ждали своей очереди на уничтожение, покрывались инеем, становились никому не нужными. Дома Климов положил пробирку в бытовой холодильник, на полку с яйцами и кефиром. Рядом с маслом, сыром и вчерашним супом. «Пригодится», — повторил он жене. Она не спорила — она привыкла не спорить. За пятнадцать лет брака она поняла, что спорить с Климовым бесполезно. Он всегда был уверен, что прав, даже когда ошибался. Через три дня их дочь Алиса открыла холодильник. Ей было четырнадцать. Она носила очки в розовой оправе и мечтала стать ветеринаром. В тот день ей было холодно — она простыла на прошлой неделе, пила тёплое молоко с мёдом, укрывалась двумя одеялами, и мать всё равно говорила: «Дышит носом? Значит, здорова». Яйца кончились. Кефир тоже. Но на второй полке стояла маленькая пробирка с мутной жёлтой жидкостью. Алиса подумала, что это витамины. В прошлый раз мать давала ей что-то похожее — маленькие ампулы с витамином D, которые нужно было пить по каплям. «Пей, это полезно», — говорила мать. Алиса не любила витамины — они были горькими, противными, оставляли на языке металлический привкус. Но мать говорила, что надо. Она выпила всё за раз. Витамины были холодными и горькими. Более горькими, чем обычно. Но Алиса не придала этому значения — она запила их водой и пошла собираться в школу. Через час у Алисы начали синеть губы. — Мам, я замёрзла, — сказала она, кутаясь в шерстяной плед. — Надень кофту, — ответила мать, не отрываясь от телефона. Алиса надела кофту. Самую тёплую, с высоким воротником и длинными рукавами. Ей всё равно было холодно. Через два часа её тело стало ледяным на ощупь. — Мам, у меня температура, — сказала Алиса. — Но не горячка. Наоборот. Холодно. Очень холодно. Мать наконец оторвалась от телефона. Провела ладонью по лбу дочери и отдёрнула руку — как от огня. Но лоб был не горячим. Ледяным. — Боже, Алиса, ты вся замёрзла! — закричала мать. — Скорую! Скорая не приехала. В городе был какой-то сбой связи, все линии были заняты. Диспетчер сказала: «Вызов принят, ожидайте». Они ждали два часа. Потом три. Потом мать сказала: «Ложись спать, утром поедем в больницу». Алиса легла в кровать, укрылась с головой, сжалась в комок. Она дрожала так, что кровать стучала ножками о пол. Зубы стучали, как кастаньеты. Изо рта шёл пар — в комнате, где было двадцать два градуса тепла. Утром мать сказала: «Ты преувеличиваешь, надень кофту потеплее и иди в школу». — У меня контрольная по истории, — добавила мать. — Ты и так пропустила три дня. Алиса надела самую тёплую кофту. Свитер под неё. Две пары носков. Перчатки. Варежки поверх перчаток. Она всё равно мёрзла. Она вошла в школу в 8:15 утра, как обычно. Прошла через турникет, поздоровалась с охранником дядей Витей, поднялась на второй этаж. В 8:47 она потеряла сознание на уроке истории. Она сидела на третьей парте у окна, когда вдруг её глаза закатились, тело обмякло, и она сползла на пол. Одноклассники закричали. Учительница вызвала медсестру. В 8:49 Алиса открыла глаза. Она подняла голову. Посмотрела вокруг. Её глаза стали чёрными — абсолютно, совершенно чёрными, без белков, без зрачков, как две дыры в реальность. Изо рта шёл густой, плотный пар — как из чайника на морозе. Она не помнит, что было потом. Никто не помнит из тех, кто выжил. Только чёрные глаза, пар и крики. Потом Алиса очнулась в коридоре, стоя на четвереньках, с кровью на губах и чувством, которое нельзя описать словами. Странное чувство. Тёплое? Нет. Холодное? Не то. Просто пустое. Она укусила троих одноклассников. Те — ещё пятерых. За два часа школа превратилась в ад. Алиса погибла в первые сутки. Её разорвали свои же — те, кого она заразила, не узнали её. Она умирала в школьном коридоре, на том же месте, где её отец когда-то водил её на линейку первого сентября. Её тело нашли через три дня — замёрзшее, с чёрными глазами. Никто из кадетов даже не знал её имени. Она была просто «та девочка из 9-го Б». Именно из- за её родителей, из-за той пробирки, из-за случайности — весь мир рухнул.