Жива. Кажется

Кадетская форма сидела на Марке Суворове так, будто он в ней родился. Идеальные складки на рукавах, начищенная пряжка ремня, воротник стоячий, как у настоящего офицера. Даже очки в тонкой чёрной оправе — и те сидели на носу с каким-то врождённым, генетическим спокойствием. В свои шестнадцать Марк умел смотреть так, что младшекурсники опускали глаза и начинали поправлять форму, даже если с ней всё было в порядке. — Суворов, ты опять формулы на стол писал? — Максим Гаврилов плюхнулся на соседний стул, поправляя свои очки — прозрачная оправа с яркими красными дужками, единственное, что нарушало строгость кадетского образа. — Мы не в академии, чувак. Расслабь челюсть. — Это дисциплина, — сухо ответил Марк, но уголки его губ дрогнули в неуловимой усмешке. Максим был единственным, кто умел пробить его броню. Они дружили с первого курса, с того самого дня, когда Максим, новенький и неуклюжий, уронил поднос с кашей прямо на парадные ботинки Марка. Все вокруг замерли, ожидая взрыва. А Марк молча взял тряпку, вытер ботинки и сказал: «В следующий раз целись в урну». С тех пор они стали не разлей вода. Максим был блондином с вечно взъерошенными волосами, которые не брал ни гель, ни утюжок. Он улыбался так часто, что у него на щеках залегли две вечные складки. Когда он улыбался, хотелось улыбаться в ответ. Даже когда вокруг был ад. — Ты вообще слушаешь, что говорит полковник? — спросил Максим, кивая в сторону доски, где полковник Семёнов в сотый раз объяснял, что делать при химической атаке. — Нет, — честно признался Марк. — Я это уже сто раз слышал. За партой напротив Вова и Ярик Новиковы спорили, кто больше отожмётся. Вова был кряжистым, коротко стриженным, с вечно сжатыми кулаками и бычьей шеей, которая, казалось, могла выдержать удар молота. Настоящий танк в человеческом обличье. Ярик — длинный, гибкий, как трость, с хитрым прищуром и вечной полуулыбкой, которая означала: «Я знаю что-то, чего не знаешь ты». Братья, но такие разные, что никто не верил в их родство, пока те не предъявляли одинаковые родинки на левом запястье. — Сто пятьдесят, и ты сдашься, — сказал Вова, накачивая бицепс. — Ты забыл, что я скалолаз, братишка? — усмехнулся Ярик. — У меня выносливость выше крыши. — Ни у кого нет выносливости выше крыши, — заметила Есения Новикова, не отрываясь от своего планшета. — Крыша — это предел. Есения была их сестрой-двойняшкой, хотя никто не верил, что они из одного теста. В ней было что-то кошачье: она появлялась бесшумно, исчезала незаметно, а когда открывала рот, все замолкали. Потому что Есения либо шутила так, что можно было умереть со смеху, либо говорила правду, от которой хотелось спрятаться под парту. У неё были те же русые волосы, что у братьев, но глаза — ледяного серого цвета, всегда немного насмешливые. Она читала что-то на французском — Есения учила французский просто так, потому что «английский скучный, а французский красивый». — Есения, ты вечно всех подкалываешь, — сказала Камилла Уразалинова, которая сидела рядом и рисовала что-то на полях тетради. Камилла была высокой, с тёмной копной волос, которые вечно падали на лицо, и тёплыми карими глазами, в которых хотелось утонуть. Она говорила тихо, но весомо. Если Камилла что-то сказала, это стоило услышать. Её старшая сестра Екатерина сидела немного поодаль и делала вид, что слушает преподавателя. На самом деле Катя следила за Антоном Ермиловым, который стоял у доски и что-то писал мелом. Катя была вспыльчивой, резкой, как спичка. В ней было что-то огненное: русые волосы, но с рыжими прядями, зелёные глаза, которые метали молнии, когда она злилась. Она влюбилась в Антона полгода назад, с того самого дня, когда он поднял тяжёлый рюкзак, который она не могла донести до пятого этажа, и сказал: «Давай помогу». Катя влюбилась в голос. В ту секунду, когда он сказал «давай помогу», она поняла — всё. Антон Ермилов был самым высоким в классе — метр восемьдесят девять, худой, но не костлявый, с длинными руками и ногами, которые вечно мешались. У него были коричневые мягкие волосы, которые падали на лоб, когда он писал, серо-голубые глаза и нос с лёгкой горбинкой. Катя сохла по нему, но Антон либо не замечал, либо делал вид. — Ермилов, вы спите у доски? — рявкнул полковник Семёнов. — Никак нет, товарищ полковник! — вытянулся Антон, чуть не уронив мел. Класс захихикал. Катя покраснела. Максим закрыл лицо ладонью. Марк остался серьёзным, но в его карих глазах плясали чертики. Это был обычный день. Таких дней было много. И никто не знал, что это — последний обычный день в их жизни. Алёна Воробьёва сидела на задней парте и перечитывала конспект по первой помощи. Алёна была маленькой, круглолицей, с вечно сосредоточенным выражением. Она носила короткую стрижку и смешные серьги-котики, которые никто не видел под волосами. В свои пятнадцать она знала о медицине больше, чем школьная медсестра. Паша Громов сидел у окна и смотрел на улицу. Паша был тихим, сильным, немногословным. Он говорил так редко, что, когда Паша открывал рот, все замирали — неужели он скажет что-то важное? Обычно он говорил: «Хлеба купить». Есения называла его «человек-гора». Лена Ковальчук переписывала домашнее задание у Саши Морозова. Лена была вечно голодной и вечно весёлой. Она смеялась так громко, что стекла дребезжали. Она была рыжей, конопатой и знала все анекдоты на свете. Если в группе кто-то начинал паниковать, Лена говорила: «Да ладно, всё будет норм». И все верили. Саша Морозов был самым молодым на вид — его можно было дать тринадцать, а не шестнадцать. У него были светлые пушистые волосы и голубые глаза, которые смотрели на мир с любопытством и доверием. Саша был тем парнем, который всегда подставлял плечо, но никогда не жаловался. Данила Соболев, специалист по электронике, чинил свой старый плеер на первой парте. У него были чёрные кудри, которые он заправлял за уши, и голубые глаза, увеличенные толстыми линзами очков. Данила говорил только о музыке и роботах. Тринадцать человек. Счастливое число. Или несчастливое — как посмотреть. — Итак, — сказал полковник Семёнов, закончив объяснение. — Запомните главное: при химической атаке нужно надеть противогаз и найти укрытие. — А если противогаза нет? — спросил Ярик. — Молиться, — серьёзно ответил полковник. Класс засмеялся. Семёнов иногда шутил — редко, метко, как будто выдавал дозу разрешённого неповиновения. — А если не помогает? — спросил Максим. — Значит, плохо молились. Смех затих. Все вернулись к своим делам. В окно светило мартовское солнце. На улице было плюс десять. Птицы пели. Ничто не предвещало беды. Камилла вдруг зевнула и поёжилась. — Замёрзла? — спросила Катя, взглянув на сестру. — Да, что-то холодно сегодня, — ответила Камилла, натягивая рукава кадетской формы на ладони. — Наверное, простуда. Катя кивнула. Простуда — это ерунда. Пройдёт. Она не знала, что у Камиллы уже второй день температура тела падает. Что её губы начинают синеть, когда никто не смотрит. Что она просыпается по ночам от того, что зубы стучат, как в лихорадке. Камилла подхватила вирус несколько дней назад. Неизвестно где. Возможно, в школе. Возможно, от кого-то из родителей. Возможно, от ребёнка, чей отец работал в той самой лаборатории. Вирус спал в ней три дня, прежде чем проснуться. Это был последний обычный день.