Серый и синий / 灰色与青

Холодный, чистый аромат разливался в сладострастной, истомленной атмосфере, смешиваясь с поцелуями и постепенно проникая в каждую клеточку их тел. Шэнь Тинлань закрыла глаза. Её длинные, тонкие ресницы чуть трепетали, погружаясь в зыбучие пески одержимости. Пока ладонь её не опустела. Она подняла глаза и увидела, что Хуэй Сюэ уже выхватила её револьвер. Напряжённая, настороженная, она сжимала рукоять пистолета, нацелив дуло прямо в грудь женщины. Шэнь Тинлань оставалась в прежней позе. Лицо её почти не изменилось она словно спокойно принимала то, чего и ожидала. — Ты правда хочешь меня убить, Хуэй Сюэ? — ...Я ненавижу тебя. Хуэй Сюэ стиснула зубы, с трудом выдавив из горла эти слова. Сложные, разрозненные осколки памяти выползали, опутывая её нервы, заставляя метаться и кричать на грани эмоций. До сегодняшнего дня каким чувством она должна отвечать Шэнь Тинлань? Она знала, Шэнь Тинлань когда-то действительно много ей помогала, ради неё не пожалела рук, окрашенных кровью, дошла почти до безумия. Но одновременно с благодеяниями она же и причиняла боль. Хуэй Сюэ не могла забыть, как женщина снова и снова топтала её ногами, как она ползала на четвереньках, подражая собаке, чтобы развлечь её радость, как принимала перепады её настроения, от вспышек гнева до приливов нежности, как, когда она не слушалась с первого слова, на неё сыпались удары плетью. Жестокость женщины, подземная темница без света, раны, которые затягивались и открывались снова. Когда Хуэй Сюэ молила о пощаде, о мягкости, та в ответ только усугубляла наказание. Как можно любить такого человека? Шэнь Тинлань опустила ресницы. Взгляд, устремлённый на Хуэй Сюэ, был слишком глубоким, слишком тёплым. — Тогда стреляй, Хуэй Сюэ. Словно в её глазах цвета зелёной мути прятался густой, мутный и одновременно ясный туман, преодолевший границы жизни и смерти. Осталась лишь её слепая, глупая любовь. — Умереть от руки любимого человека – высшая честь для такой одержимой, как я. Она опустилась, взяла бледную, тонкую руку Хуэй Сюэ, поцеловала дуло пистолета с благоговением, а потом прижала его к своей груди, к сердцу. Мягкий, тускло-белый свет от стеклянной лампы на столе смягчал, размывал подавленность, окутывавшую Шэнь Тинлань. Она нежно поглаживала пальцы Хуэй Сюэ, опустив ресницы, в глазах её плескались искренние, естественные тёплые волны. — У тебя очень красивые руки, Хуэй Сюэ. Как мне хочется надеть на палец кольцо. Хуэй Сюэ закусила губу, нахмурилась, изо всех сил оттолкнула Шэнь Тинлань, вскинула пистолет над головой и решительно нажала на спусковой крючок, выстрел в потолок. Охранники, услышав выстрел, несомненно, прибегут. Тогда Шэнь Тинлань вынуждена будет уйти. Однако курок щёлкнул, но вместо грохота раздался лишь сухой, пустой «клац». Внутри не было пуль. — Ты так и не смогла выстрелить в меня, Хуэй Сюэ. Шэнь Тинлань слабо, едва заметно улыбнулась. Её гладкие чёрные волосы, переливающиеся хрустальные серьги делали её ослепительно, смертельно красивой. Она снова шагнула вперёд, прижала ладонь к затылку Хуэй Сюэ, глядя на неё в упор: — Уйдём отсюда вместе, хорошо, Хуэй Сюэ? Они смотрели друг на друга с очень близкого расстояния. Хуэй Сюэ прикусила губу, несколько раз пыталась что-то сказать, но так и не смогла. Она была одинокой лодкой, плывущей по морю без пристани ни в свете, ни во тьме не было гавани, которая могла бы её принять. Человек, постоянно находящийся в безвыходном положении, когда страх или гнев достигают предела, либо сходит с ума, либо теряет способность к сопротивлению и становится безразличным. Для нынешней Хуэй Сюэ любой выбор был и правильным, и неправильным. — Не сомневайся, Хуэй Сюэ. Шэнь Тинлань нахмурилась, в голосе слышалась лёгкая торопливость, но она всё ещё упрямо пыталась убедить её: — Давай начнём всё заново. Ты же всегда говорила, что хочешь увидеть мир своими глазами? Я всё придумала, Хуэй Сюэ, в следующем году мы поедем в Лондон смотреть сакуру, летом в Северный Уэльс, там очень красивые городки с их старинным очарованием. А осенью... или, может, ты хочешь куда-то ещё? Я возьму тебя с собой куда угодно! — Берил... — Я хочу быть романтичной и искренней, Хуэй Сюэ. Но я не такая. Дай мне немного времени, дай мне шанс, я обязательно... — Слишком поздно. Внезапно в спальню ворвался мужской голос, резко оборвав её. У дверей уже выстроился ряд охранников. Виконт д'Абер, держа в руке пригласительный билет для гостей, неторопливо вошёл и произнёс глухим голосом: — Меня удивило... — ...с каких это пор у принцессы Анны появилась аристократическая родственница с чёрными волосами и зелёными глазами. Какими же средствами ты сюда проникла? Как только виконт д'Абер собрался отдать приказ охранникам напасть, Шэнь Тинлань уже разгадала его намерения. Она быстро выхватила пистолет из рук Хуэй Сюэ, приставила к её горлу и, взяв её в заложницы, крикнула им с яростью: — Отойдите!! — Хрустальный звон бокалов с вином. Весёлые возгласы. В большом зале вовсю лились песни и кружились танцы. Король наслаждался вином, которое подавала ему женщина. Вдруг к нему склонился один из слуг и что-то прошептал на ухо, докладывая о внезапном происшествии. Король был потрясён. Он выхватил рацию, оттолкнул женщину, отошёл в угол колонны и принялся вызывать виконта д'Абера, выясняя обстановку. Из рации донёсся слегка взволнованный голос: — Ваше Величество, эта женщина сумасшедшая. Она взяла в заложницы принцессу и уже вышла из дворца, скоро будет в большом зале! Отряд охранников с пистолетами наизготовку окружил их, подступая всё ближе. Атмосфера накалилась. Шэнь Тинлань с Хуэй Сюэ уже вышли на верхнюю площадку лестницы, ведущей в большой зал. Наиболее зоркие из гостей вдруг заметили их и в панике принялись кричать, распространяя новость. — Там снайпер. Нам нужно выйти через правый коридор... — тихо сказала Хуэй Сюэ. Взгляд её метался, в душе поднималась тревога, смешанная со страхом. В зале началась суматоха. Король, стараясь сохранить спокойствие, успокаивал гостей, а сам, едва сдерживая бешенство, отдал приказ: — Чёрт возьми, а эти охранники только для красоты тут стоят?! Быстро разберитесь с этой женщиной! — Снайпер уже на позиции. Но... — начал было один из военных. — Что «но»! Король приказывает тебе! Немедленно открыть огонь, прекратить этот фарс! — Но принцесса у неё в руках. Мы не можем действовать опрометчиво... — Ты хочешь, чтобы я потерял лицо на глазах у всех?! Я приказываю тебе, огонь! Воздух в лёгких становился всё тяжелее, душнее. Хуэй Сюэ с трудом сдерживала кашель. Рука Шэнь Тинлань обвивала её талию, и девушка чувствовала, как подрагивает её грудь. Хуэй Сюэ инстинктивно сжала пальцы на её руке. Она знала, на самом деле она вовсе не «важный человек», которого стоило бы брать в заложницы. Для короля она была просто необязательной вещью. — Берил... — только начала Хуэй Сюэ, как пуля, свистнув, пронеслась у её уха. И угодила прямо в ту, что стояла за спиной. На две секунды воздух застыл. Рука, обвивавшая талию, вдруг обмякла и упала. Пустой, без единого патрона револьвер выпал на пол. Всё остановилось. Что-то невыносимо больно разорвалось у неё в сердце, распоров тупую, онемелую пелену чувств, раскрошив каждую косточку в её теле. Хуэй Сюэ, подкосившись, упала на пол. В ужасе, но без единого крика, она смотрела, как Шэнь Тинлань корчится на земле, зажимая простреленное плечо. Из её узкого, тонкого плеча хлестала густая кровь. Виконт д'Абер быстро подскочил и оттащил Хуэй Сюэ в безопасное место. А разъярённый король, широкими шагами подойдя к Шэнь Тинлань, на виду у всех, демонстрируя свою отеческую мощь и божественное величие, ткнул в неё пальцем и взревел: — Глупая тварь! Ты позарилась на то, что тебе не принадлежит! Шэнь Тинлань, собрав последние силы, с вызовом взглянула на него. Кровь застилала ей глаза, но в них горели обида и ненависть. — Моя возлюбленная дочь – драгоценнейшая святыня, дарованная мне небесами! Ты, низкая похотливая дрянь, посмела осквернить её своими грязными глазами и руками, а значит, осквернила святыню! И будешь сурово наказана! Хуэй Сюэ отчаянно замотала головой, пытаясь вырваться из рук охранников. Но толпа вокруг, эти мечущиеся люди, заслоняли ей всё. Бесполезно, совершенно бесполезно. — Эй, кто-нибудь! Выколите этой твари глаза! А через три дня – казните! Король взмахнул рукой, и приговор, полный гнева, был высказан, пути назад уже не было. — Зима полностью наступила. Небо было тёмным, без проблеска света. Вокруг клубился густой туман, и в морозном ветре кружились, падая, снежинки. Всё вдруг напомнило ту ночь год назад. Колеблющийся свет фонаря. Хуэй Сюэ, в тяжёлом белом плаще с золотой вышивкой, прямо стоящие волчьи уши, серебристо-белые длинные волосы в снегу, точёное личико, раскрасневшееся от холода. Она тихо вздохнула и в сопровождении надзирателя вошла в тюремное подземелье. Сырой, зловонный, тёмный коридор. Хуэй Сюэ отослала надзирателя и пошла одна до самого конца. Ни болезненных стонов, ни яростных криков о несправедливости. Здесь царила лишь безысходная, удушающая пустота. Все обитатели камер бросили всякую борьбу и в молчаливом отчаянии ждали своей смерти. Замки на дверях отворились. Хуэй Сюэ открыла решётку и вошла внутрь. Глядя на длинное, иссохшее тело женщины на кровати, она нерешительно произнесла: — ...Это я. Шэнь Тинлань, лежавшая на кровати спиной к двери и молчавшая, при звуках знакомого голоса тут же, не обращая внимания на боль в плече, села и взволнованно воскликнула: — Хуэй Сюэ? Хуэй Сюэ пришла? Спутанные длинные волосы закрывали её лицо, а глаза были плотно замотаны белой тканью. Шэнь Тинлань поднялась, сделала шаг, но, потеряв ориентацию, рухнула на пол. В страхе она принялась возить вокруг руками, выкрикивая срывающимся голосом: — Хуэй Сюэ, Хуэй Сюэ! Где ты?! Я тебя не вижу! Мне страшно! Мои глаза так болят, Хуэй Сюэ... Она упала на колени, закрывая лицо руками. Прикосновение к пустым глазницам отозвалось судорожной, раздирающей болью во всём теле. Хуэй Сюэ быстро подбежала к ней, растерянно опустила фонарь и осторожно отвела её руки. — Берил... Я здесь... Губы женщины, стиснутые до крови, дрожали. Она вырвалась, а потом, словно боясь всего мира, отпрянула назад, в угол, свернулась, обхватив колени и зажав уши, тогда из её горла вырвался плач. Хуэй Сюэ никогда раньше не видела её такой, лишённой глаз, лишённой гордости и достоинства. На мгновение она замерла в растерянности. Потом нерешительно шагнула вперёд и опустилась на колени рядом с Шэнь Тинлань, очень тихо и медленно: — ...Прости меня. Женщина подняла голову, вдруг вцепилась в её руку, принялась трясти. Голос её был хриплым, сорванным как у обиженного, беспомощного ребёнка, который на грани безумия рушится сам в себе. — Мама... разбуди папу, хорошо... Что мне делать? Мне так страшно... они все меня ненавидят, все хотят выгнать... Шэнь Тинлань торопливо, с плачем, выкрикивала, как много лет назад, когда ей, совсем юной, пришлось одной сносить все унизительные приговоры и решения старших. Её сердце, жаждавшее, чтобы её ценили и в ней нуждались, было переполнено гневом и печалью, которым не было выхода. Хуэй Сюэ сжала губы. Кислая, давящая боль разлилась в груди. Она смотрела на эту женщину, та потеряла связь с реальностью и погружалась в мрачные воспоминания. Всё тело её била дрожь, до предела. Но Хуэй Сюэ ничем не могла помочь. — Берил, успокойся... Ты приняла лекарство? — только и смогла вымолвить она. После долгой, отчаянной скорби Шэнь Тинлань постепенно затихла. С застывшим, отсутствующим выражением лица она уставилась в сторону Хуэй Сюэ. Спустя очень долгое время она наконец заговорила. Голос её был растерянным, то ли сознание вернулось, то ли снова рассеялось: — Хуэй Сюэ... ты тоже, как они... меня бросишь? Она всхлипнула, снова вцепилась в Хуэй Сюэ, и закричала, крик срывался из самой глубины, выплёскивая всю накопившуюся боль, и в то же время это был мучительный, растерянный вопрос: — Почему... почему меня никто не хочет любить?! Всё, чего я хочу – это любовь... Она снова свернулась калачиком, обхватив себя, и затряслась, утопая в этой пытке. Хуэй Сюэ, сперва оцепенев, быстро бросилась к ней и крепко обняла. Но это объятие было бессильным. Не следовало ей жалеть Шэнь Тинлань. Ошибка остаётся ошибкой. Чья-то боль не искупается тем, что у другого своя боль. Обе они были невинны, и обе – виновны. Хуэй Сюэ, обнимая дрожащую, покрытую холодным потом Шэнь Тинлань, в давящей атмосфере нехватки воздуха, с трудом дыша, дрожащими губами повторяла только: — Прости, Берил... прости... — Нет... это не твоя вина! — Шэнь Тинлань гневно перебила её. — Это всё та женщина! Это она больна! — Она заслужила смерть! Она заслужила смерть!! — внезапно её снова накрыла волна ярости, безумия. Она принялась бить себя по щекам, потом, в истерике, с силой ударилась головой о стену, из раны на лбу потекла кровь. — Не надо! Берил, не надо! — Хуэй Сюэ бросилась вперёд, схватила её за руки, останавливая. Горло перехватило, дыхание прерывалось — Я больше не ненавижу тебя... не ненавижу... Шэнь Тинлань замерла, словно не слыша её, потерявшись в море бреда. Она откинула голову на край кровати. Бледный свет снаружи падал на её потрескавшиеся губы. Лицо, лишённое глаз, постепенно от полного отсутствия выражения, начало расплываться в улыбке. Грудь её заходила ходуном от нарастающего смеха. Она ощупью добралась до лица Хуэй Сюэ, погладила её по макушке и с жуткой, успокаивающей улыбкой зашептала: — Не бойся, Хуэй Сюэ. Вот я умру и всё будет хорошо. Умру и станет всё хорошо... Кроваво-красные слезные дорожки прочертили её щёки и, обжигая, капнули на руку Хуэй Сюэ, сжигая всё, что было между ними. «Жизнь каждого человека — это цвет». Синий: цвет, не поддающийся определению. Он означает спокойствие, элегантность, коварство и меланхолию. Серый: ни чёрный, ни белый, он находится в центре добра и зла, блуждая в хаосе и смятении. — До казни Шэнь Тинлань оставалось менее тринадцати часов. В гнетущей, мрачной, глубокой ночи, когда кружился густой снег, Хуэй Сюэ снова пришла в её камеру. Тесное, замкнутое пространство пропиталось зловонной сыростью. Вентилятор наверху стены монотонно жужжал. Шэнь Тинлань лежала на деревянной кровати, вокруг неё множество шприцев – всё для обезболивания и успокоительного. — Я просила за тебя... Но никто и никогда не принимал всерьёз мои мольбы... Хуэй Сюэ опустила голову и села на край кровати. Шэнь Тинлань протянула руку, нашла её и переплела их пальцы. Покачала головой, ничего не сказав. Лунный свет струился сквозь ветви деревьев, отбрасывая тени, колышущиеся на земле. Долго они молчали. Наконец Шэнь Тинлань тихо заговорила: — Можно тебя обнять, Хуэй Сюэ? Хуэй Сюэ помедлила секунду и кивнула. В холодный снежный день она прильнула к груди Шэнь Тинлань, вслушиваясь в медленное, ровное биение её сердца. Вокруг было так тихо, безмятежно, что хотелось уснуть здесь навсегда. — Знаешь, Хуэй Сюэ... кажется, меня никто и никогда так не обнимал. Голос Шэнь Тинлань был спокоен, почти сливался с тишиной. Хуэй Сюэ обвила руками её талию и продолжала слушать. — Я всегда так хотела, чтобы меня любили. Но никто никогда не был готов меня принять. Знаешь, моя мать... она довела себя до безумия. Убила отца, ела его плоть, потом на моих глазах покончила с собой. Как они могли так поступить? Бросить меня, маленькую, одну. Я была всего лишь ребёнком. Как у них хватило жестокости? Неужели я была для них совсем ничего не значила? — Мои родственники знать меня не желали. Они считали меня обузой и плодом того, что моя мать завела себе мужчину на стороне. Моё существование лишь напоминало им о том позоре, который их род запятнал, о той грязи, какую не принять. Может быть, когда-то Шэнь Тинлань и знала счастье. Но это было так давно, что она уже не могла вспомнить. И от этого в ней жила вечная, ненасытная жажда снова всё это почувствовать. Быть нужной, быть любимой, чтобы кто-то навсегда остался с ней. Даже если это будут не настоящие чувства. — Я люблю тебя, Берил. Пусть Шэнь Тинлань не могла видеть ни выражения лица Хуэй Сюэ, ни взгляда её глаз, она всё равно безоговорочно поверила бы в то, что это правда. Поскольку истина или ложь уже это всё не имело значения. У неё не осталось времени на сомнения и догадки. — Хуэй Сюэ... Шэнь Тинлань притянула её за талию, другую руку положила на щёку девушки, потом провела по её уху. Тонкие, бледные губы раскрылись и сомкнулись, голос всё ещё был полон колдовской притягательности. — Хуэй Сюэ... Я хочу... этого... очень хочу... Хуэй Сюэ молча смотрела на неё несколько секунд. И на этот раз, почти не думая, позволила женщине касаться себя, более того, сама с готовностью пошла навстречу. Густая, липкая ночь. Тусклая камера. Луч маяка напротив скользил по стенам, танцуя, сплетаясь в кружева. В размытом белом свете два цвета – серый и синий, накладывались друг на друга. Эти два пятна цвета в мрачной, тоскливой камере обнимались, терлись, сталкивались, расходились и снова сливались, терлись, проникали, повторялись, пока не достигли вершины, пока не пропитались друг другом насквозь. Хуэй Сюэ несколько раз закашлялась. На ладони осталась тёмная, алая кровь. Шэнь Тинлань уловила её состояние, замерла и быстро спросила: — Что-то не так? Хуэй Сюэ вдруг обрадовалась, что она не видит. Она наклонилась, поцеловала женщину в лоб и мягко успокоила: — Ничего. Наверное, просто немного простыла. Видя, что Шэнь Тинлань всё ещё сомневается, она поднесла другую руку к её лицу и снова тихо сказала: — Не волнуйся. Здесь есть врач, который регулярно проверяет моё здоровье. Шэнь Тинлань наконец расслабилась. Она сжала руку Хуэй Сюэ, как послушная кошка ткнулась носом в её ладонь. На губах замерла лёгкая, едва заметная улыбка. — Хуэй Сюэ... Скажи ещё раз, что ты любишь меня, хорошо? — Я тебя люблю. Хуэй Сюэ взяла её лицо в ладони, прижалась носом к её носу и принялась безумно, исступлённо целовать. Она кричала, возбуждённо, вся её душа дрожала от крика: — Я люблю тебя, Берил! Люблю тебя, люблю, люблю! Шэнь Тинлань всё шире улыбалась, смех её сотрясал живот. — Я люблю тебя сильнее! Сильнее, чем ты меня, Хуэй Сюэ! Ясные и безумные. Безумные и искренние. Они полностью отдались любви и страсти в этой пропитанной грехом камере. За окном кружились в танце снежинки. Тёплое тепло их тел согревало и очищало их души. Хуэй Сюэ, истомившись, устало прильнула к ямочке на шее Шэнь Тинлань, расслабленно, без сил. — Хуэй Сюэ, помнишь, как мы в первый раз встретились? — Шэнь Тинлань, казалось, совсем не хотела спать. Она снова и снова пережёвывала их прошлое, словно не могла с ним расстаться. Она увлечённо пересказывала одну и ту же историю, а Хуэй Сюэ снова и снова переживала вместе с ней те старые сцены. — Помнишь? Ты раньше обожала жареного ягнёнка. Каждый раз, когда я уходила, ты специально прибегала ко мне и заставляла обещать, что я куплю... А когда ты пропала из больницы, я так волновалась! Я так боялась, что с тобой что-то случилось в том пожаре, я ворвалась в палату, искала тебя... Но как же я радовалась, когда ты вернулась! Ты тогда была такой послушной. Я правда верила, что мы сможем всегда так жить... — Кстати, наша первая совместная фотография на документы у меня до сих пор хранится. Ты в том платье была такая красивая... Как жаль, что теперь я тебя не вижу... Оказывается, у них и правда было хорошее время. Без обмана, без подозрений просто два человека со своими изъянами глупо жили вместе. Вдруг Шэнь Тинлань резко повернулась и крепко обняла её. Хуэй Сюэ больше не вырывалась. Закрыв глаза, она обняла женщину в ответ, успокаиваясь и вдыхая её нежный, чистый аромат. Шэнь Тинлань нежно гладила её волосы, голос её был тихим и мягким: — Хуэй Сюэ, в этой игре правда выиграла ты... Но и я не проиграла. В одно мгновение, Шэнь Тинлань вскинула руку и со всей силы вонзила шприц в шею Хуэй Сюэ. Девушка у неё на руках дёрнулась. Шэнь Тинлань прижала её ещё крепче, заторопилась, заглаживая: — Всё хорошо, Хуэй Сюэ, не бойся, не бойся, сейчас всё пройдёт, не больно, не больно...! Но грудь её тряслась, она не могла скрыть слёз. Шэнь Тинлань лихорадочно искала тему, лишь бы заглушить раздирающую боль в сердце: — Рассказать тебе сказку, Хуэй Сюэ? Какую хочешь? Я расскажу... Но чем больше она говорила, тем сильнее становилась боль, разрывающая душу, разрывающая все нервы на части, пока она не рухнула, прижимая к себе Хуэй Сюэ, и не зарыдала в голос. Жизнь каждого человека – это цвет. Серый и синий – эти два цвета смешались. В их слиянии – любовь, смятение, желание, потребность, выгода, грех. Две надломленные души, несовершенные личности, встретились в снежную ночь и расстались в снежный день. Дыхание постепенно стихало. Тела, сжатые в объятиях, медленно холодели, каменели. Пришёл рассвет. За окном медленно кружило чёрное перо.