Слоёное тесто

Билли шла к двери. Нож в её руке дрожал — мелкой, предательской дрожью, которая рождалась не в мышцах, а где-то в самой сердцевине существа, там, где страх сворачивается в тугой узел. Лезвие поблёскивало в утреннем свете, перетекая каплями чужой крови — той, что принадлежала человеку, которого Аллен зарезала минуту назад. Теперь эта кровь была на Билли. На её пальцах, на её платье, на её губах. Она не помнила, как она туда попала. Может быть, когда кричала. Может быть, когда ползла. Дрожащей рукой. Это важно. Потому что дрожь — не слабость. Дрожь — это тело, которое помнит, что оно живое, и отчаянно хочет остаться таким. А рука, которая дрожит, но всё равно сжимает нож, — это рука того, кто выбрал страх, но не позволил ему выбрать себя. Она толкнула дверь ногой. Боковая дверь, та, что выходила в коридор, ведущий к парадному входу. Щепки хрустели под босыми ступнями — здесь, где минуту назад вылетела дверь, разнесённая плечом убитого. Воздух пах гарью, кровью и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — тем запахом, который у смерти бывает только в первые минуты, пока душа ещё не поняла, что её вышвырнули из тела. В коридоре было темно. Билли сделала три шага — и оказалась в главном холле. Высокие своды, паркет, натёртый до зеркального блеска, и две фигуры у входной двери. Опекунша. Опекун. Она узнала их сразу — эти лица она видела каждый день последние пять лет. Марта Холлидей, пятьдесят два года, железные седые волосы, собранные в узел, глаза цвета выцветшего денима, губы навсегда сжатые в нитку. И Рональд Кросс, шестьдесят один, бывший военный, квадратная челюсть, шрам над бровью, руки, которые никогда не дрожали. Они стояли в проёме, залитые утренним светом, и смотрели на неё — на Билли в разорванном окровавленном платье, босую, с ножом в дрожащей руке. — Билли, — голос Марты был мягким, как стальной капкан, обложенный ватой. — Положи нож, детка. Всё кончено. Ты в безопасности. — В безопасности? — голос Билли звучал чужо. Он шёл откуда-то из глубины, из того места, где только что умерла та девочка, которая боялась пауков и прогулов. — Вы пришли забрать меня в клетку. Вы стреляли в мой дом. Вы убили человека, который пытался меня спасти. — Тот человек — преступница, — рявкнул Рональд, делая шаг вперёд. — Аллен Дайн — наследница криминальной империи. Она манипулировала тобой. Ты жертва. — Я не жертва, — Билли подняла нож выше. Лезвие смотрело прямо в грудь Марты. — Я та, кто сейчас решит, жить вам или нет. Она не знала, откуда в ней эти слова. Может быть, от Аллен. Может быть, от того, что она видела, как нож входит в чужую плоть, и поняла: это возможно. Это делают люди. Это делают она теперь. — Билли, не глупи, — Марта выставила вперёд ладони — жест примирения, за которым Билли видела привычное презрение. — Ты не сможешь ударить меня. Ты даже муху никогда не убивала. Билли швырнула нож. Дрожащей рукой. Да. Но дрожь не помешала. Лезвие провернулось в воздухе, сверкнуло, как слеза ангела, падающего в ад, и вонзилось Марте в плечо — туда, где ключица встречается с дельтовидной мышцей. Кровь брызнула — не фонтаном, но щедро, заливая серый брючный костюм. Марта вскрикнула — коротко, удивлённо, как будто её ударило не ножом, а неожиданной обидой. Осела на колени, прижимая руку к ране. Лицо её стало серым, как рассветное небо. — Сука, — прошептала она. И это слово было честнее всего, что она когда-либо говорила. Рональд не закричал. Он действовал. Его рука метнулась за пояс пистолета — чёрного, тяжёлого, с глушителем, потому что Кросс не любил шума. — Ах ты тварь, — сказал он спокойно, почти ласково. — Ты поранила Марту. Теперь ты ответишь. Он поднял пистолет. Нацелился между глаз Билли. Мир сжался до чёрной точки на конце ствола. Билли вдруг поняла, что не боится. Странно. У неё не было времени на страх. Только на то, чтобы закрыть глаза. И подумать: Аллен, прости. Я не смогла. Выстрела не последовало. Вместо этого раздался звук — влажный, хлюпающий, как шаг по болоту. Рональд замер. Его глаза расширились. Он медленно, очень медленно, опустил взгляд вниз. Из его груди, чуть левее центра, торчала рука. Чья-то рука, продетая сквозь грудную клетку, как сквозь мокрый картон. Пальцы сжимали что-то красное, пульсирующее — сердце. Сердце Рональда Кросса, которое билось ещё секунду назад, а теперь замерло в чужой ладони. — Ты… — прохрипел Рональд, и изо рта хлынула кровь. Рука выдернулась. С хрустом — не костей, а чего-то более хрупкого. Человеческой жизни. Рональд рухнул лицом вниз, и из-за его спины открылся тот, кто стоял позади. Генри. Билли видела его мельком — на фотографиях в телефоне Аллен, однажды случайно промелькнувших. Высокий, худой, с волосами цвета старой меди и глазами, которые могли быть красивыми, если бы не пустота в них. Сейчас он был в чёрном пальто, забрызганном алым. Его правая рука, вся в крови, сжимала ещё дымящееся сердце. Он поднёс его к лицу, вдохнул запах — и отбросил в сторону, как ненужную вещь. — Привет, Билли, — сказал Генри. Его голос был низким, с вибрацией, похожей на мурлыканье крупной кошки. — Давно не виделись. Жаль, что при таких обстоятельствах. Она не могла говорить. Язык прилип к нёбу. Генри перешагнул через тело Рональда, не глядя на Марту, которая сидела в луже собственной крови и беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Он прошёл мимо Билли, даже не коснувшись её, и исчез в коридоре, ведущем в гостиную. Билли, подчиняясь инстинкту, который был сильнее страха, поплелась за ним. В гостиной Аллен лежала на боку, свернувшись калачиком. Её рубашка пропиталась кровью — своей, не чужой. Глаза были открыты, но взгляд — остекленевший. Она умирала. Билли это знала так же точно, как то, что небо — голубое, а трава — зелёная. — Аллен, — Генри опустился рядом, осторожно перевернул её на спину. — Эй, маленькая Дайн. Открой глаза. Ты меня слышишь? Аллен моргнула. Фокус вернулся медленно, как плёнка в старом проекторе. — Генри, — выдохнула она. — Ты пришёл. — Я всегда прихожу, когда ты истекаешь кровью. Это наш маленький ритуал. Он задрал её рубашку. Билли увидела рану — страшную, зияющую, с рваными краями. Нож вошёл глубоко, и, когда Аллен выдернула его, чтобы ударить во второй раз, она только расширила повреждение. Кровь текла — не быстро, но неотвратимо. Как время. Как песок в часах, которые вот-вот остановятся. — Плохо, — сказал Генри. — Очень плохо. Твоя регенерация не справляется. Ты потеряла слишком много. — Знаю, — Аллен попыталась улыбнуться, но вышла только гримаса. — Я чувствую. Как будто… что-то вытекает. Не только кровь. — Тебе нужно пить, — Генри поднёс к её губам своё запястье. Надкусил кожу — быстрым, привычным движением, обнажая клыки, которых Билли раньше не замечала. Они были длинными, белыми, как кость, и такими же древними. — Пей. Моя кровь запустит процесс. Аллен отвернулась. Её лицо исказилось отвращением — не театральным, а настоящим, физическим. — Нет. — Что значит «нет»? Ты умрёшь. — Твоя кровь… — Аллен кашлянула, и из горла выплеснулся алый сгусток. — Она не та. Она… старая. Дайновская. Мы одной крови, Генри. Почти родственники. Она не даст мне сил. Только насытит, но не вылечит. — Тогда что? — Генри обвёл взглядом комнату. Тело убитого мужчины. Марта, которая, шатаясь, появилась в дверях, с ножом в плече и безумием в глазах. — Её кровь? — он кивнул на Марту. — Человеческая. Свежая. — Нет, — Аллен закрыла глаза. — Она пропитана страхом и злобой. От неё меня вывернет. — Аллен, — Генри схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты сейчас умрёшь. У тебя минута, может быть, две. Выбирай: пить ту, что есть, или исчезнуть навсегда. Тишина. Только бульканье крови в лёгких Аллен. И потом — её голос, тихий, почти неслышный: — Есть только одна кровь, которую я хочу. И она повернула голову. Посмотрела на Билли. — Нет, — выдохнула Билли, отступая на шаг. — Нет, Аллен, ты не можешь. Ты же не… — Не бойся, — Аллен улыбнулась. Кровавой улыбкой, разбитой пополам болью и желанием. — Я не убью тебя. Мне нужно немного. Всего глоток. Чтобы запустить регенерацию. Твоя кровь пахнет… — она закрыла глаза, втянула носом воздух, и её ноздри раздулись, как у зверя, учуявшего добычу, — она пахнет утром. И жасмином. И тем, что я потеряла, когда стала этой тварью. Пожалуйста, Билли. Пожалуйста. — Если она откажется, — Генри встал, и его тень накрыла Билли, — я возьму силой. Ты не сможешь меня остановить. — Не надо силой, — Аллен с трудом приподнялась на локте. — Не надо. Билли… я спасала тебя. Теперь ты спаси меня. Один укус. Одна капля. Я обещаю. Билли стояла, глядя на неё. На вампира. На ту, кто ещё час назад нёс её на руках. На ту, кто убила человека, чтобы защитить её. На ту, кто сейчас умирала, потому что не хотела пить чужую кровь. Она подошла. Опустилась на колени рядом с Аллен. Протянула руку — запястьем вверх. — Делай, — сказала она. Голос не дрожал. — Но если ты когда-нибудь превратишь меня в такое же создание, я найду способ убить тебя. Даже мёртвая. Аллен посмотрела на её запястье. Кожа была тонкой, почти прозрачной, и под ней билась голубая жилка — живая, горячая, пахнущая жизнью так сильно, что у Аллен закружилась голова. Она взяла руку Билли. Прижалась губами к запястью. Коснулась клыками — сначала легко, почти нежно, как целуют перед разлукой. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не побоялась. И укусила. Мир для Билли схлопнулся в одну точку — туда, где боль встретилась с чем-то, чему нет названия. Горячая волна прошла от запястья к плечу, к сердцу, к животу — и там застыла, пульсируя в такт чужому глотку. Аллен пила. Её глаза закрылись. Лицо, ещё минуту назад мертвенно-бледное, начало розоветь. Рана на боку — та, страшная, рваная — стала затягиваться. Сначала края, потом глубина. Мышцы срастались с влажным, тошнотворным звуком, который слышала только Билли, потому что Генри отвернулся, а Марта уже не слышала ничего — она сидела, привалившись к косяку, и смотрела в одну точку, из которой никогда не вернуться. — Хватит, — выдохнула Билли, когда голова закружилась. — Аллен. Хватит. Аллен оторвалась. Её губы были красными — не от помады, от крови. На запястье Билли остались две маленькие ранки, похожие на следы от игл. Кровь почти не текла — Аллен взяла только немного, только самое необходимое. — Спасибо, — повторила она, и в её голосе теперь не было слабости. Только благоговение. И что-то ещё — то, от чего у Билли перехватило дыхание. Аллен села. Рана на боку затянулась почти полностью — остался бледный рубец, похожий на улыбку. Она взяла лицо Билли в свои ладони — уже тёплые, живые, сильные — и посмотрела в её глаза. — Я никогда не забуду этого, — сказала она. — Никогда. Ты дала мне свою кровь. Ты спасла монстра. Значит, во мне теперь есть частица тебя. И эта частица, может быть, сделает меня человеком. Билли молчала. Она смотрела на Аллен — на вампира, на наследницу клана убийц, на девушку, которая полчаса назад умирала у неё на руках, а теперь сидела перед ней, живая, тёплая, почти нежная. И чувствовала, как что-то меняется в ней самой. Не в теле — в душе. Страх ушёл. Осталась только усталость. И странная, нелепая надежда. — Что теперь? — спросила она, как уже спрашивала когда-то. Аллен улыбнулась. Кровавая улыбка, но теперь она была другой — не безумной, не отчаянной. Тёплой. Почти человеческой. — Теперь, Билли Айлиш, мы научимся жить вместе. Ты — со знанием, что я пью кровь. Я — с тем, что ты единственная, чья кровь для меня имеет вкус. Вкус дома. Вкус, которого я была лишена сто лет. Билли моргнула: — Сто лет? — Я старше, чем выгляжу, — Аллен пожала плечами. — Но это история на другой раз. Сейчас нам нужно убраться отсюда. Полиция будет здесь через пятнадцать минут. Или ФБР. Или те, кто хуже. Она встала. Помогла подняться Билли. Генри уже исчез — растворился в воздухе, как туман, оставив после себя только запах крови и старой кожи. В гостиной было трое мёртвых: мужчина с перерезанным горлом, Рональд с дырой в груди и Марта, которая, кажется, тоже уже не дышала — её глаза остекленели, нож всё ещё торчал из плеча, но крови под ней было слишком много для такой раны. Может быть, Генри помог ей умереть. Может быть, она просто сдалась. — Пошли, — сказала Аллен, беря Билли за руку. — Там, в подвале, есть проход. Старый. Ещё со времён, когда Дайны строили свои дома как крепости. Он выведет нас к реке. А там — лодка. А за рекой — город. А в городе — жизнь. Новая. Они пошли. Билли — босая, в разодранном платье, с укусом на запястье. Аллен — в рубашке, залитой кровью, с зажившей раной под рёбрами. И когда они спускались в подвал — темнота пахла плесенью и старыми тайнами, — Билли вдруг спросила: — Аллен. А если бы я отказалась? Дать тебе кровь? Аллен остановилась на ступеньке. Обернулась. В темноте её глаза светились — слабо, красновато, как угли, которые всё ещё тлеют, даже когда кажется, что костёр погас. — Я бы умерла, — сказала она просто. — Но перед смертью успела бы сказать тебе одну вещь. — Какую? — Что ненавидеть тебя было лучшим, что случалось со мной за последние полвека. А любить — ещё лучше. Она спустилась ниже, увлекая Билли за собой. И дверь подвала захлопнулась за ними, отрезая от мира живых, от крови и жести, от всего, что было до. Впереди ждала тьма. Но в этой тьме они были не одни.