Слоёное тесто

Рассвет лился в окна, розовый и лживый. В его свете царапины на ногах Билли казались картографией чужой боли, а лицо Аллен — вырезанным из мрамора, но с глазами, которые наконец-то стали человеческими. Они всё ещё сидели на диване, сплетённые в полуобъятии, когда Аллен вдруг напряглась. — Тише, — прошептала она, и в её голосе не было нежности — только хищная, древняя настороженность. Билли замерла. Пальцы Аллен, лежавшие у неё на талии, впились в кожу через разорванный шёлк. — Что? — Не двигайся. И не дыши громко. Аллен смотрела на окно. То самое, стрельчатое, похожее на глазницу. Сквозь мутное стекло ничего не было видно, кроме бледнеющего неба. Но Аллен смотрела так, будто за стеклом стоял кто-то, кого она знала. И боялась. — Они нашли меня, — сказала она едва слышно. — Раньше, чем я рассчитывала. — Кто? — Те, кто хочет, чтобы Дайнов не стало окончательно. Она резко поднялась, заслонив Билли собой. И в ту же секунду стекло взорвалось. Осколки разлетелись веером — брызги битого света, отражающего утро. Аллен успела пригнуть голову, но один из них рассёк ей щеку — тонкая алая линия выступила мгновенно, потекла по скуле, как слеза из красного воска. — Лежать! — заорала она, толкнув Билли на пол за диван. Сама метнулась в сторону, к стене с оружием — Билли только сейчас заметила: за портьерой, на бархатной подложке, висели два пистолета и короткоствольный револьвер. Семейные реликвии. Или рабочие инструменты. Второй выстрел пробил стену в том месте, где секунду назад была голова Аллен. Штукатурка брызнула белой пылью, смешанной с чем-то красным — старым, засохшим, может быть, кирпичной крошкой. А может быть, дом Дайнов помнил и такую кровь. Аллен схватила револьвер. Проверила барабан — все шесть гнёзд были полны. Повернулась к Билли. — Ползи к чёрному ходу. Не вставай. Не оглядывайся. Я задержу их. — Кого «их»? — голос Билли сорвался на фальцет. — Вопросы потом. Сейчас — ползи. Живо. Но Билли не успела. Третий выстрел — и диван, за которым она пряталась, вздыбился, выплёвывая клочья кожи и конского волоса. Билли закричала — не от боли, от ужаса. Аллен выстрелила в ответ. Дважды. Глухие хлопки смешались с хрустом чего-то деревянного. Кто-то снаружи выругался — низким, гортанным голосом. Не один. Трое. Может быть, четверо. — Ты конченый человек, Аллен Дайн! — крикнул кто-то снаружи. Голос был искажён — через динамик, через мегафон? — Оставь девочку. Нам нужна только ты. Твой клан заплатил за грехи. И ты заплатишь. Аллен не ответила. Она двигалась к окну — пригнувшись, перекатом, одним слитным движением, которое не могло принадлежать обычной семнадцатилетней девушке. Это была повадка зверя, воспитанного в клетке, но помнящего о дикости. Она высунулась в простреленный проём, выстрелила ещё раз. Вопль. Тело шлёпнулось о землю — снаружи, метрах в десяти. — Один, — прошептала Аллен. И тогда в дверь ударили. Не в парадную, а в боковую — туда, где Аллен велела Билли ползти. Дверь вылетела с третьего удара, разлетевшись в щепки. В проёме стоял мужчина. Огромный, под два метра, лысый, в чёрном тактическом жилете. В руке — нож. Не пистолет. Нож с длинным лезвием, на котором поблёскивали капли — ещё не крови, а масла. — Привет, маленькая Дайн, — ухмыльнулся он. — Узнаёшь? Я работал на твоего дядюшку, пока ты не приказала его убрать. Аллен побледнела. Но не от страха — от ярости. — Я не приказывала. Он умер сам. Инфаркт. — Инфаркт в сорок три? С такими-то анализами? — мужчина шагнул в комнату. — Ты подкупила врача. Я знаю. У меня есть документы. И сегодня я пришёл за справедливостью. Он посмотрел на Билли, прижатую к стене, с разинутым ртом и расширенными зрачками. — А это, видимо, та самая подружка. — Он усмехнулся. — Что ж, тем лучше. Два кролика одним выстрелом. — Не трогай её, — голос Аллен превратился в ледяной шёпот, режущий, как осколки того самого стекла. — Это не её война. — Теперь — её. Она видела моё лицо. Мужчина рванул вперёд. Аллен выстрелила — пуля вошла в плечо, но он даже не замедлился. Схватил её за запястье, выбил револьвер. Тот отлетел в угол с глухим стуком. — Дура, — прохрипел он, замахиваясь ножом. — У Дайнов кончились пули, когда они кончились сами. Он ударил. Лезвие вошло Аллен в бок — между рёбер, с противным влажным хрустом. Она не закричала. Только выдохнула — коротко, как выдох, когда ныряешь в ледяную воду. Билли закричала. Она вскочила, забыв о ногах, забыв об инструкциях, забыв о страхе — и бросилась к ним. Схватила первое, что попалось под руку — тяжёлое бронзовое пресс-папье с письменного стола. И ударила мужчину по затылку. Он обернулся. Медленно, как во сне. Из рассечённой кожи текла кровь, но он только усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. — Мило. Он отшвырнул Билли одной рукой — легко, как тряпичную куклу. Она ударилась о камин, голова мотнулась, и мир поплыл красными кругами. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание начало ускользать — Аллен, стоящую на коленях, с ножом в боку, с лицом белым как мел, но с глазами, горящими чернее любой ночи. Аллен, которая медленно, очень медленно поднимала руку с зажатым в ней чем-то маленьким, блестящим. Второй нож. Запасной. Из голенища сапога. — Иди к чёрту, — прошептала Аллен — и всадила лезвие мужчине в пах. Он взвыл, пошатнулся, выронил свой нож. Рука зажала кровоточащую рану, но Аллен не остановилась. Она выдернула лезвие из себя — с влажным, чудовищным звуком, от которого желудок Билли вывернуло наизнанку — и ударила снова. Теперь в горло. Брызги. Тёплые, густые, липкие. Они покрыли лицо Аллен, её белую рубашку, разорванный пиджак на плечах Билли. Пахло медью и железом. И чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Мужчина рухнул. Сначала на колени, потом лицом вниз. Лужа росла под ним, тёмная, как старая смородина. Аллен стояла над ним, тяжело дыша. В боку — дыра, из которой вытекала её собственная кровь. Смешиваясь с чужой. — Аллен… — прошептала Билли, не в силах подняться. — Аллен, ты… ты… — Тише, — сказала Аллен. И улыбнулась. Кровавая улыбка, разорванная надвое безумием и нежностью. — Теперь нас двое. Теперь ты тоже знаешь, каково это — убивать. Даже если не ты держала нож. Снаружи послышались шаги. Ещё шаги. Много шагов. — Они идут, — сказала Аллен, поворачиваясь к разбитому окну. — Слышишь? Их там ещё трое. А у меня одна пуля осталась в револьвере и две в теле. — Она кашлянула, и на губах выступила алая капля. — Кажется, он задел лёгкое. Билли поползла к ней — по паркету, скользкому от крови. — Мы выберемся. Ты сильная. Ты Дайн. — Дайны не вылезают, Билли. Дайны умирают. — Аллен опустилась рядом, взяла её за руку. Пальцы были ледяными, дрожащими. — Но я хочу, чтобы ты знала. Я не жалею. Ни о том, что спасла тебя. Ни о том, что убила. Ни о том, что… что почувствовала к тебе. — Не говори как перед смертью, — Билли замотала головой, и слёзы смешались с чужой кровью на её щеках. — Не смей. — А это и есть смерть, — мягко сказала Аллен, опуская голову на плечо Билли. — Чувствуешь? Холод. Сначала в пальцах, потом в ногах. Потом — в сердце. Моё сердце уже холодеет. Но я рада, что последнее, что оно почувствовало — это ты. Шаги снаружи затихли. И вместо них — голос. Спокойный, командный, безэмоциональный. — Аллен Дайн. Выходи с поднятыми руками. Дом окружён. Сопротивление бесполезно. Ты обвиняешься в убийстве первой степени, а также в укрывательстве беглой несовершеннолетней Айлиш. Это была не полиция. Это были опекуны Билли. Они пришли не за Аллен. Они пришли за ними обеими. Билли посмотрела на Аллен — бледную, умирающую, с ножом в боку и улыбкой на губах. Потом на труп у камина. Потом на разбитое окно, за которым занималось по-настоящему страшное утро. — Ты не умрёшь, — сказала Билли. — Я не позволю. — И что ты сделаешь? — прошептала Аллен. — То, чему научилась у тебя. Билли подняла выпавший из руки мужчины нож. Поднялась на дрожащих, перевязанных, окровавленных ногах. И пошла к двери. Навстречу голосам. Навстречу смерти. Навстречу чему-то, что было сильнее страха. Потому что теперь она тоже была Дайн. Не по крови. По выбору. По той секунде, когда обняла врага и решила, что не отпустит. Даже если для этого придётся пройти через ад.