За гранью жизни

Чуя не хотел открывать глаза. Тогда бы слишком яркое для мартовского дня солнце ударило прямо в лицо, пропало бы любое желание пытаться проснуться и вообще вставать с кровати. Губы пересохли и слиплись, на них до сих пор оставался пряный вкус выдержанного вина, которое он пил вчера до поздней ночи. Наверное, поэтому голова болела так сильно. Он нехотя порылся под складками одеяла в поисках телефона, но вместо него рука наткнулась на шуршащие скомканные шарики бумаги и уже затупленный карандаш. Точно, он же вчера так и не дописал речь. Пытался как мог, намеревался выудить из себя хоть каплю чего-то стоящего, да вот только толку с этого не было. Слова не вязались ни в мыслях, ни на языке, грифель постоянно улетал на поля страниц, которые одна за одной вырывались из блокнота и со звериной силой летели куда-то в сторону. У подножия кровати расстилался ковёр из неудачных попыток Чуи придумать слова — последние, которые Дазай услышит от него на своих же похоронах. Размышлял ли он, что рано или поздно босса Мафии не останется в живых? Да, и неоднократно. Думал ли он, что им станет Осаму Дазай? Да, вернее... Не то чтобы. Он был готов, что Дазая уберут его недруги, те, кто обернулись против новоиспечённого лидера организации. Но что он сам решится на этот шаг... Никогда даже представлять не хотел, не то, чтобы собственными глазами увидеть фигуру, летящую в свободном падении с бог знает какого этажа. Чуя медленно поплёлся в ванную, даже не глядя вперёд. Взгляд был пустой и тёмный — такой же, как был у... Него. В тот день. — Я уйду, даже если ты продолжишь держать. Ты никогда этого не поймёшь, поэтому... Просто пусти..., — это было последним, что он услышал в тихом шёпоте, который через секунду смыло шумом машин и чужим воплем. Это кричал он, сам Чуя. Потому что знал, что даже если словит, Дазай попытается снова. И снова. И так, пока, наконец, не получится. Если он решил умереть, то так тому и быть, и никто не смог бы его переубедить. Даже если бы Накахара лёг на асфальт под его падающее тело, Осаму лишь поднялся бы и молча, холодно окинув взглядом распластавшегося на земле Чую, ушёл куда-то, где его не достанет никто. Туда, где Чуя не спасёт его на этот раз. Галстук сегодня будто специально решил стать удавкой, и честно, Чуя был бы не прочь затянуть её покрепче, чтобы закатились глаза и кислород перестал поступать в лёгкие. Он бы тогда спросил Дазая, зачем тот так поступил, и бился бы локтями о пол до крови, потому что ответа бы навряд ли получил. Но ему поручили вступительную речь, и не хотелось расстраивать всех, кто соизволил пожаловать на столь неоднозначное мероприятие. Особенно его друзей, которые остались ему теперь действительно единственной поддержкой: Альбатроса, Липпмана, Пианиста, Дока и Айсмена. "Знаешь, я... Отдал бы всё, чтобы не пускать твою руку тогда..." — гуляла мысль в его голове, пока волосы упрямо не хотели зачёсываться так, как ему надо. Даже они не могли собраться в порядок. Само его естество против того, куда он собирается пойти. Может, это правда плохая идея? Хотя почему может, это реально паршиво! Но... Это последний раз, когда он увидит Дазая... В принципе увидит его лицо. И в тайне от всех, даже осознавая, что это ничто иное, как бред сумасшедшего, Чуя будет убеждать себя, что он всего лишь спит. А бледный цвет лица, это же... Просто от недостатка солнца, да? В кабинете же сплошная темень, Осаму никогда не любил открывать шторы слишком широко. А лежит он в нетронутом накрахмаленном костюме, просто потому что... Ну надо же соответствовать атмосфере. А подушка внутри гроба просто показалась ему чуть более мягкой, чем любая другая, вот он и прилёг. Чуя всегда считал его вкусы слишком своеобразными, но уже долго не мог с ними спорить. Так что всё это — не более чем... Декорация, муляж. А Осаму просто спит. И Чуя никому не скажет об этом. Пусть это будет его маленьким секретом. Если захочет... Дазай сам встанет и расскажет всем, что это очередная его затянувшаяся шутка. А потом сразу получит в рожу от Накахары, потому что... Придурок не соизволил сделать этого раньше. Например, тогда, когда... Летел с крыши вниз головой и смотрел на неустанно приближающуюся дорогу.

***

Он вынырнул из мыслей, когда его осторожно тронули за плечо. — Ты как? — неуверенно поинтересовался Альбатрос. Надо же, даже он не побрезговал надеть что-то менее вызывающее, чем леопардовое худи и чёрные очки. Его глаза светились, как всегда. Они были единственным, что осталось от прежнего Альбатроса. В остальном... И манера речи, и одежда стали другими. И так будет только сегодня, ведь завтра надо снова браться за дела. У них есть совсем немного времени правда погрустить и забыть, что впредь они будут следовать приказам, который оставил человек, зная, что собирается умереть. Приказам, которые он уже не озвучит сам, а они просто написаны на жалком клочке бумаги, и его так хотелось порвать, сжечь, испепелить. Чуя кивнул головой, откашлявшись. Он бы сказал, что в порядке, что всё нормально, но соврал бы. А ему он врать не хотел. Не о таких вещах. В замке рук он переминал зажатый лист бумаги. Согнутый во много раз, расправленный и снова помятый. Пальцы врезались в него так сильно, что почти проделывали дыру. Дыхание обманчиво настроилось на спокойный лад, потому что следующие десять минут он обязан не сорваться. Не заплакать. Не закричать. Не кинуться на Дазая и не попытаться разбудить его.

***

Время тянулось слишком долго. Ноги затекали, подкашивались, и спасибо тем, кто додумался установить перед ним кафедру, ибо только она помогала Чуе не упасть на пол. Стакан воды в углу стола так и манил потянуться за ним и сделать глоток, но тогда вода бы точно пошла не в то горло, и Чуя бы задохнулся. Два голубых глаза тускло сверкали на бледном полотне лица, но в них не отражалось ничего, кроме тоски. Взгляд направлялся куда-то мимо текста, который он наспех накалякал в последние минуты перед выходом, мимо воды и сидящих на лавках людей — куда-то в сторону резных узоров на деревянной крышке, из-за которой мельком выглядывали каштановые космы. Чуя мог сосчитать каждую отдельную волосинку, почувствовать их текстуру под своими перчатками и даже вообразить, какой у них сейчас запах. Но картинка размывалась перед глазами, а буквы плыли всё сильнее, когда слёзы подступали и были готовы политься градом по щекам. Язык неуклюже перепадал из стороны в сторону. Он мямлил что-то неразборчивое даже для собственного слуха, запинаясь на каждом слове и сглатывая, чтобы горло не пересохло и не стало саднить так, что пропадёт голос. Ещё немного, и голова закружится, он потеряет сознание и придётся звать на помощь. Ещё немного, и он... Ещё немно... — Спасибо за тёплые слова, — грустно улыбнулась ему девушка в простом чёрном платье. По её лицу было видно, что она также не питала энтузиазма выходить на сцену, поэтому Чуя, немо кивнув ей в ответ, медленным шагом удалился в слепую зону зала. Тёплые слова? Это что, шутка такая? Или всем, кто когда-либо выходил зачитывать что-либо перед алтарём, говорят такое из вежливости? Что тёплого в том, что ушедшего больше никогда не будет рядом? "Он продолжает жить в наших сердцах" — такое обычно произносят в самом конце. Жить в сердцах, да? Он не будет больше жить, разве это так сложно понять!? Ни в сердцах, ни в этом чёртовом мире! Он жил. Уже нет. Это единственная конструктивная поддержка — сказать правду, какой бы болючей она не была. Но правда в том, что никому такая поддержка не нужна была, даже самому Чуе. Он вообще не хотел, чтобы его кто-то поддерживал. Зачем, какой повод? Дазай ведь... Просто спит. И скоро проснётся.

***

Когда с формальностями было покончено и больше никого насильно не держали приклеенными к сидениям, люди, словно призраки в чёрных одеяниях, разошлись кто куда, где-то кучкуясь и тихо что-то обсуждая. Некоторые подходили к Флагам и Чуе, выражая им искренние соболезнования, хотя, если подумать, все собравшиеся здесь лишились важного человека. Просто для Чуи он был немного особеннее, чем для остальных... Ну да какое кому дело. Промычав едва слышно "спасибо", он уходил всё дальше и дальше от назойливых плакальщиков. И без них тошно, а рядом с этими людьми воздуха будто становилось ещё меньше. Он сам не заметил, как приблизился к гробу. Над Дазаем нависло несколько человек, кто-то держал ладони возле лица и дрожал плечами, кто-то придерживал первых и редко отводил их в сторону. Остальные просто молча наблюдали за картиной, потягивая воду из стаканов. Чуя бы стал таким человеком. Одним из тех, кто сдерживал себя до последнего, чтобы не упасть на колени прямо на паркет и не заорать от боли. Он бы с удовольствием растворился в собственной печали, утонул в пятидесяти оттенках чёрного с грязной примесью синего и не слушал бы никого, кто пытался вытянуть его из этого состояния. Почему все вокруг могут закрыться, уйти в себя, а он нет!? Он тоже имеет право на одиночество, эмоции, тоже иногда хочет просто удаться в истерику! Он же тоже человек, как и они все! И эта его человечность сейчас душит его, не даёт нормально дышать и смотреть на закрытые глаза и каштановые волосы, на сомкнутые в одном положении бледные ладони, алые реки шарфа на обоих плечах. То, как его взгляд застыл на неподвижном образе в гробу, было почти эгоистично. Ни один человек не смотрел на него так... Так, как это делал Чуя. Может, импульсы, которые сейчас заставляют его зрачки биться в конвульсиях о стенки глаза, смогут пересечь пространство и заставить Дазая вздрогнуть от удара током? Они же свободно двигаются в вакууме, а между ним и Дазаем сейчас именно он, потому что иначе... Почему ему просто нечем дышать, стоит только раз поднять глаза? Для подчинённого быть поглощённым боссом аж настолько казалось маниакальным, фанатическим помешательством. И Чуя уже не хотел анализировать, так ли это на самом деле. Остальным и поводы не нужны, чтобы думать так, как им захочется, а так у него хотя бы будет самое естественное оправдание, почему он не может отвезти глаз. Ему никто не запретит смотреть на него так долго. Потому что Дазай никогда не был для него боссом, верхушкой, отдающей приказы. Он был другим, чем-то большим, тем, что притягивало. И других членов организации, и его самого, и его взгляд. Было бы всё иначе... Не стань Дазай боссом Мафии? Был бы он жив тут, рядом? Смог бы он снова, пусть на секунду, улыбнуться, что всё обошлось, и худший исход миновал? А... Было бы это для него счастьем? Он шагал к краю с такой непоколебимой уверенностью, что было страшно его останавливать. И Чуя не остановил. И вот теперь он стоит один, наблюдая, как тот, кого он столько раз отнимал у смерти, сейчас лежит, бездыханный, и на его лице вновь нет ни единой эмоции. Он не отличался от себя обычного, просто глаза теперь закрыты, а так... Всё совершенно нормально. Ещё люди все разоделись в траурные костюмы, вот это необычно. А так Дазай... Всё тот же Дазай. И Чуя опять рядом. И будет рядом. И даже если его станут силой оттягивать от гроба — пускай. Он будет стоять на своём, он хочет быть рядом с ним. Он должен быть рядом. И всё же он позволил отвести себя в сторону. Эти руки не заставляли, не принуждали, а ласковым жестом пригласили за собой, и он пошёл. Они окутывали тело теплом и силой, от которой не хотелось прятаться, а наоборот — ринуться внутрь и больше никогда не вылазить. Это были руки его друзей, его семьи. Тех, кто поймут его без слов. — Нам всем очень жаль, что так случилось, — начал Пианист, когда остальные словно языки проглотили, не в силах сказать ни слова. Даже Пианисту слова давались с трудом. Сегодня каждый из них впервые почувствовал на себе, что иногда тебе настолько нечего сказать, что боишься ранить любым словом. Можно было бы молчать, но говорить приходится, потому что... Иначе станет ещё хуже. — Но послушай, Чуя. Я знаю, это тяжело, но... Не отдаляйся от нас, мы всегда готовы тебя выслушать и поддержать. Уверен, босс хотел бы для тебя того же. На последнем слове что-то кольнуло в груди остро, как тонкий шип. Куда-то под рёбра, между тканей, в самое сердце нервных окончаний. Так, что тело парализовало, а глаза округлились неестественно сильно. "Босс хотел бы для меня этого? Он-то?" — ему стало смешно от собственных мыслей и того, как глупо звучали эти слова. Пианист продолжал говорить что-то ещё, пока Чуя не схватил его за предплечье и холодным взглядом не посмотрел ему прямо в глаза. Собственный голос показался рыком чудовища, когда до его ушей донеслось то, что он произнёс: — Не надо говорить мне, что он хотел. Хватит притворяться! Ему уже ничего не нужно! Слышите, ничего! Некоторые, вздрогнув, обернулись в его сторону. Кто-то уставился на них уже давно, а сейчас решил, что, наверное, это было не лучшим решением. Альбатрос закинул руки Чуе на плечи, но тот грубо смёл их и отшагнул от ребят немного назад. Стало страшно от собственной злости. Он же... Не хотел срываться. Он же... Не должен... Это же его друзья. Им сейчас тоже несладко, они тоже переживают потерю важного человека. Тогда почему... — Успокойся, послушай... Это неправильно с его стороны, нечестно для них. Они ведь просто хотят помочь. Они хотят помочь... Поддержать... Сказать те самые... "Тёплые слова"... — Не подходите! Пустите! Сердце бешено билось, грудная клетка двигалась как ненормальная, в висках гудело и било отбойными молотками, руки млели и кололи. Хотелось упасть, перестать дышать, перестать видеть всех вокруг и вообще забыть о том, что происходит. Просто чтобы его никто не трогал. Просто чтобы оставили наедине с собой. Просто чтобы... Он сам никого не тронул. В таком состоянии он сделает только хуже. Он... Будет завтра жалеть о том, что сделал. Чуя так быстро уже давно не бежал. Даже от пули его ноги не неслись так резво. Он не видел мест, которые мелькали, не понимал, знакома ли ему эта местность или он видит её впервые. Ему плевать было на людей, в которых он врезался. Простого "извините", пожалуй, было достаточно в его понимании, чтобы объяснить, почему он спешит туда, куда несёт его затуманенный горем разум.

***

Ноги сами принесли его домой. Обратно, где день изначально начался не так, как нужно. Этого дня не должно было быть никогда, он не хотел, чтобы тот вообще начинался. Сейчас он был бы не прочь подумать о том, как сделать так, чтобы завтра никогда не настало... Но сорвавшийся с губ писк не дал даже дойти до комнаты — он просто свалился в прихожей, забив на одежду и обувь. Это его дом, он может ту делать всё что хочет, даже если это некрасиво, даже если это стыдно, даже если завтра он будет об этом жалеть. Не будет. Не хочет. Он даже не пытался — просто не мог выдавить из себя слёзы. Крики — сколько угодно, любого тембра, хоть до ночи. Только вот это не кончится ничем кроме вызова участкового, который повяжет его за нарушение спокойствия. И Чуя бы даже не стал сопротивляться, потому что... Ну а в чём работник был бы не прав? Разве что в том, что потревожил его на пороге терзаний и самобичеваний, в которых Накахара хотел забыться до изнеможения и отключки. Он стонал, срывал глотку до покраснения, чтобы лицо горело так, что становилось жарко и невыносимо больно. Крику хотелось превратиться в мелодию расстроенной скрипки. Её звуки — противные и протяжные — замирают в сердце, остро врезаются в уши и отдаются там стеклянным звоном. Таким, что от него болит голова и, кажется, лопаются на сетчатке кровеносные сосуды. Её ноты стонали невидимой болью, на глаза сами наворачивались слёзы. Это то, что он держал в себе так долго. То, что копилось бесконечные десять минут бессмысленной речи, потому что никому от неё не стало легче. Всё просто бессмысленно. Вся эта церемония, речь, люди — оно всё только сильнее теребит ещё слишком свежую рану. Это действительно необходимо? Кому и зачем? Конечно нашлись бы те, кто сказал, что Чуя выше всего этого нытья, вопросов "как ты мог меня оставить?" и "за что?", но... Выше? Серьезно? Сейчас он едва ли был выше свалившегося на собственные плечи горя. А ещё выше... Хах, смешно. Он-то и выше, ну да. Дазай бы знатно посмеялся над таким смелым заявлением. Дазай бы с радостью указал, кто тут ещё чего выше. Дазай бы... Дазай... "Дазай..." Его имя звучало в голове как мантра, неуловимая и бесконечная. Чистая, святая, неприкосновенная. Чуя мечтал дотронуться до неё, сделать своей. Сделать... Собой. Чтобы слиться с ней воедино, связать навечно незримыми узами, ведь тогда... Тогда же он... Не уйдёт, правда? Не оставит его здесь, в одиночестве. Здесь, где... Так пусто, что... Не многим отличается от ада. А может, это он и есть? Что ж, похоже. Обидно лишь, что Чуя не видит того, кто его пытает. Тогда бы он попросил, чтобы его терзали сильнее — до полыхающих под кожей вен и потери сознания от болевого шока —, потому что он это заслужил. За свой острый язык, когда кричал на тех, кто пытался его утешить, пускай он этого и не просил. За то, каким жалким выглядит сейчас, даже без всеобщего обозрения. За то, что не смог удержать Дазая от... Нет, стоп... Он бы и не смог, не удержал бы. А сейчас, зная это, он просто убивается, не пытаясь ничего предпринять, чтобы исправить свою ошибку. Он ведь может исправить, способ есть. Ему не будет страшно, не будет больно. Это же... Выход. И он уже был готов пройти через него, чтобы никогда не вернуться назад. Чуя видел лишь один плюс в том, что пошёл на похороны — он последний раз увидел Дазая. Правда последний. Сегодня же его погрузят куда-то на несколько метров под сырую землю, водрузят блестящий надгробный камень, на который ещё долго каждый день будут приносить свежие цветы. Над ним будут плакать навзрыд, а может и не будут. Рано или поздно к нему перестанут приходить, а может и нет. Точно нет. Всегда останется один человек, который зубами пророет дорогу до такой ненавистной ему могилы. Один человек, которому сейчас так плохо, что не хотелось жить. Он правда видел его последний раз. Он вообще последний раз видел всё: "Флагов", чёрные костюмы, алый шарф и закрытые глаза. Он скоро сам их закроет, а открыть уже не сможет. Не захочет. Было страшно слышать собственные мысли. Они впервые стали громче звуков всего, что было вокруг. Но это не смущало Чую. Не смущало и то, какие ужасные вещи говорили ему эти мысли. Они были кошмарными, дикими, они обещали, что не соврут. Хуже всего было, что... Чуя готов был им поверить. Уже нету смысла препираться, ради чего, кого? Уже... Некого. Значит и мысли не врут. И даже если это станет самым отвратительным, что он когда-либо совершил... Неважно. Это проблемы этого мира, не его самого. Это ведь не плохо, правда? Так же будет лучше. Всем, нет... Ему будет так лучше. Уйдёт боль, уйдут слёзы, он больше не будет физически испытывать эти страдания. Так будет правильно, это единственное решение — правильное решение. Ему стыдно только, что он так и не попрощался с Флагами. Уходить так надолго, а вернее навсегда, даже ничего не сказав? Это бессовестно, но... А есть ли понятие совести после того, как тебя не станет? Наверное, нет. Это тоже хорошо. Когда-то, когда он повстречает их на той стороне, он обязательно извинится за сегодняшний день. И ему уже не будет стыдно, потому что... Они тоже злится на него не станут. Мёртвые не злятся и не краснеют от стыда. Это намного облегчит его признание. Самое мерзкое — то, что он оставляет их одних. Он так ненавидел Дазая за тот, что тот оставил его здесь, но теперь сам делает так же. Им тоже будет больно, как и ему сейчас. Он возложит на себя ещё пять грехов, если каждый, уподобившись ему, решит последовать за ним. Ему ни разу не жаль себя, жалеть уже не было чего и за что. Он правда не хотел бы, чтобы его друзья прошли через то же, что и он. Это не то, что должны делать верные товарищи. Не то, как они должны благодарить за то, что их пытаются вытянуть из апатии. Они ведь тоже будут винить себя, что не смогли сделать ничего, не смогли удержать. И их, увы, уже никто не сможет переубедить, а даже если попытается... Им будет всё ровно. Чуя знал об этом лучше кого-либо другого. Но... Они будут сильнее, чем он. Они обязаны быть такими же. Да, пусть его голос больше никогда не дойдёт до их ушей, но он будет горд за то, что его близкие не такие слабаки, как он. Они сделают то, что не смог сделать Чуя, стоя на парапете в немом ступоре: "Они поймут..." Говорил ли об этом Дазай, на крыше? "Ты просто не поймёшь". Он это имел в виду? Что ж, Чуе натерпелось об этом спросить, лично. Он уже готов был получить осуждающий встречный взгляд карих глаз, и даже так... Если это цена того, чтобы они снова открылись — Чуя готов заплатить. Даже презрение и холод не отпугнут его, потому что он не будет один. Его будет сопровождать силуэт в чёрном пальто и алом шарфе, перевязанным глазом и недовольным тоном. Даже таким, он будет рядом. Если смерть — всё, что надо, чтобы снова это испытать, то считается ли это вообще дорогой ценой? Солнце сегодня непозволительно яркое. Так не должно быть. Мир не должен радоваться тому, что произошло и тому, что через секунду станет необратимым действием. Если можно было бы прожечь себя насквозь... Он бы просто надеялся сгореть под солнцем, чтобы в бреду, среди лучей, увидеть его светящееся лицо. Дазай бы сказал, какой Чуя дурак и безрассудный. А он бы плакал, завывая, потому что.. Да, Осаму прав. Но это уже не имеет значения, не теперь. Он, похоже, лишился того, что било под рёбра слепой надеждой, что всё наладится. И... Так правда лучше. Без него не так стыдно за свою никчёмность и щиплющие глаза. Потому что теперь в них отражается он. Дазай. Только ему суждено остаться навечно под закрытыми веками. И, наверное, это не так уж плохо...