Это было лишь одно слово – Любовь

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! Это глава для тех кто хотел бы видеть хороший финал! В данной главе Жан жив и болезни нет! Джереми проснулся от собственного крика. Он рванулся вверх с такой силой, что едва не свалился с кровати. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а по лицу текло — не то пот, не то слёзы, он не разбирал. Во рту стоял мерзкий привкус страха. Того самого, липкого, животного страха, от которого не спасают ни логика, ни взрослые уговоры, ни что. В ушах до сих пор звенел протяжный, монотонный писк больничного монитора. Пиииииииип. Один сплошной звук. Прямая линия на экране. Холодные пальцы в его ладони. Белая простыня, которую кто-то натянул на лицо Жана. — Нет, — выдохнул он, ещё не до конца понимая, где реальность, а где сон. — Нет, нет, нет... Он зажмурился. Сосчитал до пяти. Открыл глаза. Вокруг была не больничная палата. Не серые стены. Не капельница и не монитор. Вокруг был номер отеля — дорогой, просторный, с высокими потолками и французскими окнами, выходящими на балкон. Шторы, чуть задёрнутые, пропускали мягкий утренний свет. В углу стояли два раскрытых чемодана, на спинке стула висела сине-белая форма с нашивкой «Нокс» и номером 17. Рядом — другая форма, с нашивкой «Моро» и номером 9. Джереми замер. Смотрел на эти нашивки и пытался дышать. Экси. Он играет в экси. Профессиональная лига США. Он — вратарь команды «Бостонские Рейдеры». Жан — его партнёр, нападающий, француз, переехавший в Штаты семь лет назад. Они оба — спортсмены. Оба здоровы. Оба живы. Сезон закончился две недели назад. Они взяли отпуск и улетели в Париж. Потому что Жан сказал: «Ты сто лет обещал посмотреть на Эйфелеву башню. Хватит откладывать». И они прилетели вчера вечером. А до этого — никакой больницы. Никакой опухоли. Никакого рака. Это был сон. Кошмар. Но почему же тогда он всё ещё дрожит? Почему сердце не успокаивается, а перед глазами стоит та самая палата — с трещинами на потолке и запахом антисептика? Джереми резко повернулся. Рядом с ним на широкой гостиничной кровати, уткнувшись лицом в подушку, лежал Жан. Живой. Тёплый. Его чёрные кудрявые волосы рассыпались по белой наволочке, длинные ресницы чуть подрагивали во сне, одна рука была вытянута в сторону Джереми, будто он и во сне искал его. Джереми протянул дрожащую руку. Осторожно коснулся плеча. Потом шеи — туда, где под кожей должна была биться жилка. Она билась. Ровно. Сильно. Жан поморщился сквозь сон, что-то пробормотал по-французски и повернул голову. — Джереми? — голос у него был хриплым, сонным, тёплым. — Qu'est-ce qui se passe? Что случилось? Ты кричал. Джереми не смог ответить. Вместо слов он просто рухнул вперёд, обхватил Жана обеими руками и прижался лицом к его груди. Крепко. До боли. До хруста. Так, словно Жан мог исчезнуть, растаять, как туман над Сеной. — Эй, — Жан окончательно проснулся. Его руки обвились вокруг Джереми, прижали к себе. Одна ладонь легла на спину, вторая запуталась в светлых волосах. — Тише. Тише, mon cœur. Я здесь. Что случилось? — Сон, — выдохнул Джереми, всё ещё дрожа. — Мне приснился сон. Очень плохой. — Расскажи, — Жан говорил мягко, успокаивающе, его французский акцент делал слова немного певучими. Таким тоном говорят с перепуганными детьми. Или с любимыми. Джереми сделал несколько глубоких вдохов. Жан терпеливо ждал, поглаживая его по спине. — Ты умирал, — начал он наконец. — У тебя была опухоль. В голове. Рак, четвёртая стадия. Ты лежал в больнице, а я был твоим медбратом. Не игроком в экси — медбратом. Я за тобой ухаживал. Менял капельницы. Приносил кофе. Ты был такой бледный, такой слабый, и с каждым днём становилось хуже. Ты не мог писать. Ты не мог говорить с Элоди. А потом ты попросил меня остаться на ночь — и ночью мы говорили. И ты сказал… Он запнулся. — Что я сказал? — тихо спросил Жан. — Ты сказал: «И это было лишь одно слово — любовь». А утром тебя не стало. В номере повисла тишина. Где-то далеко, за окном, проснулся Париж — просигналил первый автомобиль, зазвенел колокольчик велосипеда, загомонили ранние прохожие. Но здесь, в этой комнате, было тихо. Жан долго молчал. Потом взял лицо Джереми в ладони, заставил поднять голову и посмотрел прямо в глаза. Серые глаза — те самые, что во сне закрылись навсегда, — теперь смотрели ясно, живо, с тревогой и нежностью. — Это был сон, — сказал он. — Кошмар. Я здесь. Я живой. Я здоров как бык. У меня нет никакой опухоли — ты разве не помнишь? Мы прошли полное медобследование перед сезоном. Я в идеальной форме. Мы оба в идеальной форме. — Я знаю, — прошептал Джереми. — Но это было так реально. Я чувствовал запах больницы. Я помню твой блокнот. Помню стихи, которые ты писал для сестры. Помню каждую строчку. Жан чуть нахмурился. Потом наклонился и поцеловал Джереми — сначала в лоб, потом в мокрую от слёз щёку, потом в губы. Мягко, медленно, так, как целуют, когда хотят не соблазнить, а успокоить. — Я живой, — повторил он между поцелуями. — Чувствуешь? Губы тёплые. Руки тёплые. Сердце бьётся. Всё хорошо. — Пообещай мне, — сказал Джереми, оторвавшись от его губ. — Пообещай, что ты не умрёшь. Что мы будем вместе. Что мы доживём до ста лет и будем сидеть на балконе, смотреть на эту чёртову башню и жаловаться на больные колени. Жан слабо улыбнулся. — Обещаю. Если ты обещаешь больше не ловить мячи лицом. У тебя и так нос кривой. — Это был один раз! — возмутился Джереми, и это возмущение было таким искренним, таким привычным, что страх начал отступать. — Три раза, — поправил Жан. — Я считал. — Два. — Три. Но я всё равно тебя люблю. Даже с кривым носом. Джереми рассмеялся — хрипло, ещё со следами слёз в голосе, но уже по-настоящему. Жан улыбнулся шире, и от этой улыбки в груди у Джереми стало тепло. — Ладно, — сказал Жан. — Вставай. Я сварю кофе. Настоящий, французский. Не та бурда, что в Штатах. И заодно позвоню Элоди. Узнаю, открылась ли её пекарня. — Её пекарня? — Джереми осоловело моргнул. — Элоди жива? Жан посмотрел на него странно. — Конечно, жива. Ты что, её тоже во сне похоронил? — Нет. Во сне она была жива. Но далеко. Во Франции. И она копила на билет, чтобы приехать к тебе в больницу. — Ну, — Жан пожал плечами, — билет ей был не нужен. Она и так во Франции. И пекарня, кстати, через два квартала. Так что одевайся, пойдём пить кофе и есть лучшие круассаны в Париже. Через полчаса они сидели на маленькой кухне гостиничного номера. Жан действительно сварил кофе — крепкий, ароматный, с лёгкой горчинкой. Солнце уже поднялось выше, заливая комнату золотым светом. Джереми сидел за столом и смотрел на Жана. Тот двигался по кухне легко, почти танцуя, — высокая, подтянутая фигура профессионального спортсмена, чёрные кудри собраны в небрежный пучок, на плечах — футболка с логотипом их команды. Никакой бледности, никакой слабости. Только сила. Только жизнь. — Расскажи ещё про сон, — попросил Жан, ставя перед ним чашку. — Что тебя больше всего напугало? Джереми задумался. — Наверное, то, что я ничего не мог сделать. Я был там, рядом, но не мог тебя спасти. Ты угасал, а я просто смотрел. Я приносил кофе, держал за руку, болтал о ерунде — и ничего не мог изменить. И когда ты умер, я не был готов. Я думал, у нас ещё есть время. Хотя бы день. Хотя бы час. А времени не было. Жан отпил кофе и задумчиво посмотрел в окно. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Я думаю, что твой мозг просто переработал мои старые страхи. Я же рассказывал тебе: когда я только переехал в Штаты, я был один, без семьи, без денег, и жутко боялся заболеть. Что лягу в больницу — и никто не придёт. А потом я встретил тебя. И Элоди открыла пекарню. И всё наладилось. Но, наверное, где-то глубоко внутри этот страх остался. У тебя в голове. Не у меня. Джереми поставил чашку и уставился на него. — Погоди. То есть это мой страх? За тебя? — Ну да, — Жан пожал плечами. — Ты же меня любишь. А когда любишь, всегда боишься потерять. Это нормально. — Нормально, — повторил Джереми. — Я чуть не умер от страха во сне, а ты говоришь — нормально. — Зато теперь ты проснулся. И я здесь. И Париж за окном. И Элоди ждёт нас на завтрак. По-моему, неплохой расклад. Джереми покачал головой, но не выдержал и улыбнулся. — Ты невыносим. — Я француз, — сказал Жан с притворной гордостью. — Это наша национальная черта. Пекарня Элоди называлась «Petite Étoile» — «Маленькая звезда». Она и правда была маленькой — всего пять столиков, витрина со свежей выпечкой, запах ванили и тёплого хлеба, от которого кружилась голова. Элоди встретила их на пороге. Она была совсем не похожа на ту заплаканную девочку из сна Джереми. Высокая, с такими же чёрными кудрявыми волосами, как у брата, с карими глазами, в которых плясали смешинки. Фартук у неё был в муке, руки — в тесте, а улыбка — на пол-лица. — Вы всё-таки пришли! — она кинулась обнимать брата, а потом и Джереми. — Я уж думала, вы проспите до обеда. Жан вечно дрыхнет как сурок. — Я не дрыхну, — возмутился Жан. — Просто у нас был тяжёлый сезон. Имею право. — Имеешь, — согласилась Элоди. — Ладно, садитесь. Сейчас принесу круассаны. Сегодня экспериментировала с новым рецептом — с миндальным кремом. Если честно скажете, вкусно или нет. — Если невкусно — скажу, — пообещал Жан. — А ты вообще молчи, — отмахнулась она. — Ты в еде ничего не понимаешь. Джереми — вот кто мой главный дегустатор. Джереми улыбнулся. Он смотрел на Элоди, на её живые, блестящие глаза, на испачканные мукой руки, и чувствовал, как последние остатки кошмара отступают. Во сне она плакала. Во сне она прижимала к груди старый кожаный блокнот. Во сне она опоздала на полдня. А здесь — она смеялась, пахла корицей и была счастлива. Они сидели за маленьким столиком у окна, пили кофе, ели тёплые круассаны, и Элоди рассказывала о том, как хочет расширить пекарню и, может быть, открыть вторую точку где-нибудь в Лионе. Жан спорил с ней о рецептах, Джереми смеялся, слушая их перепалку на смеси французского и английского. Это было так нормально. Так обыденно. Так прекрасно. Вечером они вернулись в отель. За окном сгущались сумерки, и Эйфелева башня начала зажигаться — сначала робко, потом всё ярче, пока не превратилась в огромный золотой факел посреди парижского неба. Джереми стоял на балконе, облокотившись на перила, и смотрел. Жан стоял рядом, плечом к плечу. — Красиво, — сказал Джереми. — Я же говорил, — отозвался Жан. — Париж стоит того, чтобы лететь через океан. — Я не про Париж. Жан повернулся и посмотрел на него. Джереми встретил его взгляд. — Я про то, что ты здесь, — сказал он. — Со мной. Живой. Здоровый. Это самое красивое. Жан ничего не ответил. Просто взял Джереми за руку — крепко, тепло, — и притянул к себе. Они стояли вдвоём на балконе, глядя на сияющую Эйфелеву башню, на огни города, на далёкие звёзды. Где-то внизу шумел вечерний Париж. А здесь, наверху, была тишина. — Знаешь, — сказал Джереми, — когда я проснулся сегодня, я был уверен, что потерял тебя. Что ты ушёл. Я чувствовал это так реально, как будто это длилось неделями. Месяцами. А потом ты открыл глаза, и я вдруг понял… Я так люблю тебя, Жан. Так сильно, что это не помещается в слова. Жан молчал, глядя на башню. Потом повернулся к Джереми и сказал: — Это было лишь одно слово. — Любовь, — закончил Джереми. — Любовь, — повторил Жан. И в этом слове, повисшем между ними и Парижем и горящей золотом башней, действительно было всё.