к черту все.

После утреннего разговора со Снейпом Элара чувствовала себя так, будто её вывернули наизнанку и зашили обратно грубыми стежками. Она отсидела два урока — трансфигурацию и историю магии — почти не слушая, механически записывая то, что говорили профессора, и чувствуя, как ткань платья прилипает к спине, а сетчатые чулки оставляют на коже узоры, которые она видела только в своём воображении. Пенси всё утро бросала на неё короткие, быстрые взгляды, но не задавала вопросов — слишком умна, слишком хорошо знала, что сейчас любое слово может стать последней каплей. Дафна сидела рядом и тоже молчала, но её молчание было другим — спокойным, принимающим, как у человека, который готов слушать, но не требует. Когда занятия закончились, Элара не пошла в Большой зал на обед. Она сказала Пенси, что у неё болит голова, и та понимающе кивнула, но в её глазах застыл немой вопрос, на который Элара не хотела отвечать. Она спустилась в подземелья, в гостиную Слизерина, надеясь застать её пустой, но Теодор Нотт уже сидел в кресле у камина с книгой в руках и чашкой кофе на подлокотнике. Он не поднял головы, когда она вошла, но когда она опустилась на диван напротив, закрыл книгу, заложив страницу тонким кожаным шнурком. — Ты выглядишь так, будто собираешься на войну, — сказал он, и в его голосе не было насмешки — только констатация факта. — Или на казнь. — А есть разница? — Элара откинулась на спинку, чувствуя, как позвонки щёлкают, находя своё место. Тео посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он был единственным, кто всегда видел больше, чем ему показывали — в этом его сходство с отцом пугало всех, кроме самой Элары. Она знала, что Тео никогда не использует то, что видит, против неё. Это было старой, негласной клятвой — ещё с первого курса, когда они сидели в этой же гостиной и делились страхами перед Снейпом, который казался тогда самым страшным монстром в их жизни. — Он не спал эту ночь, — сказал Тео негромко. — Ходил по коридорам. Я слышал его шаги до трёх утра. А потом он заперся в ванной. — Это не моя забота, — ответила Элара, но голос её дрогнул. — Он думает о тебе, — Тео сделал глоток кофе, и его кадык дёрнулся. — Всю неделю. Блейз говорит, что он даже на квиддич перестал смотреть. А ты знаешь, что квиддич был единственным, что выводило его из ступора после... после всего. — Тео, — Элара подалась вперёд, и её платье с низким вырезом открыло ключицы, на которых ещё виднелся слабый, почти незаметный след — то ли от губ, то ли от пальцев, она не знала. — Зачем ты мне это говоришь? Он поставил чашку на стол и посмотрел ей прямо в глаза. В его тёмных, почти чёрных глазах горел тот самый огонь, который она видела у всех них — у выживших, у тех, кто прошёл через ад и не нашёл дороги назад. — Потому что кто-то должен сказать, — ответил он. — Вы оба слишком гордые, чтобы признать очевидное. Вы ненавидите друг друга. Вы хотите друг друга. И вы боитесь этого больше, чем войны. Потому что на войне ты знаешь врага. А здесь... здесь врагом оказываешься ты сам. Элара молчала, вцепившись пальцами в подлокотник дивана. Она хотела сказать ему, что он ничего не понимает, что это сложнее, чем кажется, что их семьи, их имена, их прошлое — всё стоит между ними, как колючая проволока. Но слова не шли. Потому что Тео был прав. Он всегда был прав. — Что мне делать? — спросила она шёпотом. — Поговорить с ним, — Тео пожал плечами. — По-настоящему. Не так, как вы делали это у камина, когда он целовал твою шею, а ты расстёгивала пуговицы. А просто... сесть и поговорить. Как люди. Как те двое, какими вы были на первом курсе, когда он подарил тебе леденцового петуха на Рождество, а ты назвала его снобом. Элара закрыла глаза. Она помнила того петуха — зелёного, с сахарной глазурью, в красивом серебряном футляре. Она хранила его три года, пока он не рассыпался от старости. Она никогда не рассказывала об этом Пенси. Она никогда не рассказывала об этом никому. — Ты знаешь, — произнесла она, открывая глаза. — Ты всегда знал. — Я всегда знал, — согласился Тео, поднимаясь с кресла. — И я знаю, что ему нужно. И что тебе нужно. Осталось только, чтобы вы оба это поняли. Он протянул ей руку, и она взяла её — холодную, сухую, надёжную. Он помог ей подняться, и они постояли так секунду, глядя друг на друга. — Он в северном коридоре, — сказал Тео тихо. — Там, где старые портреты. Он ходит туда, когда хочет побыть один. Или когда хочет, чтобы его нашли. Элара не спросила, откуда он знает. Она только кивнула, поправила платье — машинально, хотя оно не нуждалось в поправке — и вышла из гостиной. Коридор, ведущий из подземелий к северной башне, был длинным и тёмным, освещённым только редкими факелами, которые горели неровным, маслянистым пламенем. Стены здесь были старше, чем в остальном замке, и на них висели портреты, которые спали веками и не просыпались даже от громких шагов. Элара шла медленно, считая свои шаги, и звук её туфель отдавался эхом, которое пугало её всё меньше. Она привыкла к этому замку. Она привыкла к его голосам, его теням, его тайнам. Она нашла его у окна, прорубленного прямо в толще камня, откуда открывался вид на Чёрное озеро — мутное, тёмное, с редкими всплесками, где русалки выныривали на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Драко стоял, прислонившись плечом к подоконнику, и его лицо было обращено к воде. Он не обернулся, когда она подошла, но его пальцы, лежащие на камне, сжались. — Тео послал тебя? — спросил он, и голос его был глухим, как из-под воды. — Тео сказал, где тебя искать, — ответила Элара, останавливаясь в двух шагах. — Я пришла сама. — Зачем? — он повернул голову, и в его серых глазах она увидела усталость — не ту, которую носят на лице, а ту, которую носят в душе, глубоко, там, где не светит солнце. — Чтобы снова расстегнуть пуговицы? Чтобы я снова тебя поцеловал? Чтобы Тео снова нас застал? — Чтобы поговорить, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя. — По-настоящему. Драко усмехнулся — горько, надорванно, и эта усмешка была похожа на оскал раненого зверя. — О чём? О войне? О том, как мы оба — идиоты, которые выбрали не ту сторону? О том, что наши семьи ненавидят друг друга? О том, что твоя мать пишет Снейпу письма, а мой отец сидит в Азкабане и, возможно, сгниёт там? О чём, Элара? — О нас, — ответила она, делая шаг вперёд. — О том, что произошло у камина. О том, что ты смотрел на мои бёдра, а я не отвела взгляд. Он замер. Его пальцы на подоконнике побелели. — Ты не должна была замечать, — сказал он тихо. — Я заметила, — она сделала ещё шаг. — И ты заметил, как я смотрела на тебя. Не притворяйся. Драко резко развернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное, тёмное, голодное. Он сделал шаг к ней, потом ещё один, и Элара не отступила. Она стояла, вскинув подбородок, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. — Ты хочешь этого? — спросил он, и его голос сорвался на шёпот. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что думаю о тебе каждую ночь? Чтобы я признался, что вижу твоё лицо, когда закрываю глаза? Чтобы я сказал, что эта неделя была адом, потому что ты проходила мимо и даже не смотрела в мою сторону? — Да, — выдохнула она. — Хочу. Он схватил её за плечи и прижал к стене. Камень был холодным даже сквозь ткань платья, и Элара вздрогнула, но это было не от страха. Драко навис над ней, и она снова почувствовала его запах — горечи, дыма и чего-то ещё, неуловимого, что принадлежало только ему. — Ты сводишь меня с ума, — произнёс он, и его губы почти касались её щеки. — Это платье. Эти чулки. Эти туфли. Ты делаешь это специально, да? Чтобы я смотрел? Чтобы я хотел? — А ты хочешь? — спросила она, и её голос дрожал. Вместо ответа он провёл рукой по её бедру — медленно, почти невесомо, и Элара почувствовала, как сетчатые чулки трутся о его ладонь, как его пальцы скользят по ткани, нащупывая край, где чулок переходит в голую кожу. Он погладил это место — нежно, почти благоговейно, и у неё перехватило дыхание. — Такая мягкая, — пробормотал он, и его голос был хриплым. — Я представлял это. Всю неделю. Как ты выглядишь без этого платья. Как твоя кожа пахнет. Как ты будешь стонать, если я... Он не договорил. Его рука скользнула выше, по бедру, по ткани платья, которая задиралась от его движений, обнажая чулки всё больше и больше. Элара вцепилась в его плечи, чувствуя, как её пальцы тонут в грубой ткани свитера, как её ноги подкашиваются, как внутри неё разгорается тот самый огонь, который она пыталась потушить целую неделю. — Драко, — прошептала она, и это было предупреждением, которое не было предупреждением. Его рука остановилась на её талии, там, где платье облегало её как вторая кожа, и он прижал её к себе — резко, собственнически, так, что она почувствовала его возбуждение через ткань своих трусиков, через его брюки, через всё, что между ними было. Твёрдое, горячее, невозможное. Она выдохнула ему в плечо, и её пальцы впились в его спину. — Чувствуешь? — спросил он, и в его голосе была такая смесь боли и желания, что у неё закружилась голова. — Это ты. Только ты. Всю неделю. Он не двигался. Он просто держал её, прижатую к стене, и давал ей чувствовать то, что он не мог скрыть. Элара закрыла глаза, и её тело выгнулось навстречу ему, потому что она больше не могла притворяться, что не хочет этого так же сильно. А потом он отстранился. Резко, как от удара, и отступил на шаг, оставив её стоять у стены с разорванным дыханием и горящим лицом. Он смотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на затуманенные глаза, на приоткрытые губы, — и его собственное лицо было искажено такой мукой, что Элара забыла, как дышать. — Прости, — сказал он, и это слово прозвучало как пощёчина. — Я не должен был. — Драко... — Нет, — он покачал головой, и её сердце сжалось от безысходности в его голосе. — Не сейчас. Не так. Ты заслуживаешь большего, чем прижатая к стене в коридоре, где нас может застать кто угодно. Ты заслуживаешь... не этого. Он шагнул к ней и поцеловал в лоб — легко, почти невесомо, и этот поцелуй был нежнее всего, что он сделал за последние минуты. Элара стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как его губы касаются её кожи, как его дрожащие пальцы гладят её по щеке. — Увидимся в гостиной, — сказал он. — А сейчас... иди. Пожалуйста. Или я не смогу остановиться. Он развернулся и ушёл быстрыми, почти бегущими шагами, и Элара осталась стоять у стены, чувствуя, как каменный холод проникает сквозь тонкую ткань платья, как её тело пульсирует там, где он прижимал её к себе, как её губы всё ещё помнят тепло его лба на своих. Она не знала, сколько простояла так — минуту, пять, десять. Когда она наконец отошла от стены, её колени дрожали, а пальцы так и не перестали трястись, когда она поправляла платье и чулки. Она пошла обратно в гостиную, но не в спальню — она знала, что не сможет сейчас смотреть в глаза Пенси. Она села в пустое кресло у погасшего камина и уставилась на серый пепел, невидящим взглядом. Драко не пошёл в гостиную. Он поднялся в мужское крыло, запер дверь своей комнаты щеколдой и прислонился лбом к холодному дереву, тяжело дыша. Его тело горело. Он чувствовал её везде — на пальцах, на губах, под кожей. Он хотел её так, что это было физически больно, и боль эта была сладкой и мучительной одновременно. Он прошёл в ванную, не зажигая света. Луна светила в узкое окно, и её бледный свет падал на кафельный пол, на раковину, на край чугунной ванны. Драко стянул свитер через голову, бросил его на пол, расстегнул брюки и снял их вместе с бельём, не глядя. Он встал под холодный душ, повернул кран на полную, и ледяные струи ударили по его разгорячённому телу, но не принесли облегчения. Он закрыл глаза и увидел её. Её лицо, когда он прижал её к стене. Её губы, приоткрытые, влажные. Её глаза — огромные, зелёные, полные того самого огня, который горел в нём. Её бёдра в сетчатых чулках, и то, как ткань платья задиралась, открывая кожу. Драко медленно опустил руку вниз и обхватил член. Он был твёрдым, пульсирующим, и это ощущение граничило с болью. Он сжал член в кулаке, провёл большим пальцем по головке, и его дыхание сорвалось. Он представил, что это её рука — тонкая, с длинными пальцами, без колец, холодная утром и тёплая после того, как он сжимал её в своих ладонях. Он представил, как она смотрит на него снизу вверх, стоя на коленях в этой ванной, как её волосы рассыпаются по плечам, как её губы обхватывают его. Он застонал — глухо, сдавленно, прикусив губу до крови. Драко начал двигать рукой — медленно сначала, потом быстрее, находя тот ритм, который заставлял его голову откидываться назад, а спину выгибаться под ледяной водой. Он не сдерживал себя. Он представлял, что это она шепчет его имя, что это она кусает его за плечо, что это она царапает ногтями его спину, когда он входит в неё — глубоко, сильно, так, чтобы она забыла своё имя. Он думал о её бёдрах, обхватывающих его талию. О её груди, которую он не видел, но представлял сотни раз. О том, как она будет стонать — тихо сначала, а потом громче, когда потеряет контроль. Как её зелёные глаза закатятся, и она выгнется под ним, вся — открытая, уязвимая, его. — Элара, — прошептал он в пустоту, и это имя обожгло его язык. Драко ускорился. Его дыхание стало прерывистым, хриплым, смешиваясь с шумом воды. Он чувствовал, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как мышцы сокращаются, как всё тело собирается в тугой, невозможный узел. Он сжал член сильнее, провёл большим пальцем по головке ещё раз, и это стало последней каплей. Он кончил с глухим, рваным стоном, изливаясь на кафельную стену перед собой. Белые капли смешивались с водой и стекали в слив, а он стоял, дрожа, опираясь одной рукой о стену, и чувствовал, как его колени подкашиваются. Оргазм был таким сильным, что перед глазами вспыхнули белые круги, а в ушах зазвенело. Драко долго стоял под водой, не двигаясь, глядя на то, как его сперма смывается в канализацию. Он чувствовал пустоту — не ту, что приходит после удовлетворения, а ту, что остаётся, когда понимаешь, что никакая рука, никакой душ, никакая фантазия не заменят того, чего ты действительно хочешь. Он выключил воду и вышел из душа, мокрый, дрожащий, сбитый с толку. Обернул полотенце вокруг бёдер и подошёл к зеркалу. Его лицо в тусклом свете луны было бледным, измождённым, с красными глазами и искусанными губами. Он выглядел так, будто проиграл войну. Возможно, так оно и было. — Что ты со мной делаешь, Вэнс? — прошептал он своему отражению. Ответа не было. Только тишина ванной и запах её духов, который, как ему казалось, всё ещё витал в воздухе, хотя она никогда не была в этой комнате. Он лёг в холодную постель, уставился в потолок и понял, что заснуть не сможет. Как и вчера. Как и позавчера. Как и каждую ночь, начиная с того вечера у камина. Он закрыл глаза и снова увидел её. И это было единственным, что согревало его в этой ледяной темноте.