к черту все.

Новый день начался с того, что Элара проснулась за час до будильника и долго лежала, глядя в потолок, перебирая в голове все возможные варианты того, как она скажет ему. Ни один из них не казался правильным. Ни один из них не обещал ничего, кроме боли. Но она решила — и это решение застыло в ней где-то на уровне солнечного сплетения, твёрдое и горячее, как раскалённый камень. Она встала, надела то, что висело на спинке стула с вечера — платье, выбранное не случайно, а с той тщательной небрежностью, которая требовала часов размышлений. Тёмно-зелёное, почти чёрное при тусклом свете, короткое — на ладонь выше колена, с длинными рукавами и глубоким вырезом на спине, который она не могла увидеть без зеркала, но знала, что он есть. Чулки — сетчатые, чёрные, с тонкой стрелкой, уходящей вверх по икре, и туфли на низком каблуке, чтобы ступать тише. Волосы она расчесала до блеска, оставив их распущенными, и только тонкую прядь заколола за ухо серебряной шпилькой с изумрудом. Макияж — лёгкий, почти незаметный, только тушь и прозрачный блеск на губах, но он менял её лицо, делая его старше, увереннее, опаснее. Пенси, увидев её, только покачала головой и ничего не сказала. Она уже всё поняла. В Большой зал они спускались вместе с Дафной. Та возникла на лестнице в тот самый момент, когда Элара выходила из спальни, и без слов подставила локоть. Они шли медленно, и Элара чувствовала, как взгляды редких прохожих — первокурсников, нескольких когтевранцев, профессора Флитвика, который нёс стопку книг, — прилипают к её ногам, к её открытой спине, к покачивающимся бёдрам. Она не краснела. Она шла с прямой спиной и высоко поднятой головой, потому что Вэнсы не краснеют. Вэнсы заставляют других отводить взгляд. Дафна молчала, и это молчание было тяжёлым, как свинец. Она смотрела прямо перед собой, и только пальцы на локте Элары чуть заметно сжались, когда они вошли в Большой зал, где солнце, пробиваясь сквозь зачарованный потолок, заливало столы золотистым, тёплым светом, который делал их всех моложе и невиннее, чем они были на самом деле. Пенси сидела на обычном месте, и перед ней стояла чашка с чаем — остывшим, судя по тому, что она даже не притронулась к нему. Она подняла глаза, когда Элара опустилась рядом, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение, смешанное с тревогой. — Ты решилась, — сказала Пенси, не спрашивая. — Я решилась, — ответила Элара, беря с подноса тост и понимая, что кусок не лезет в горло. Дафна села напротив и налила себе тыквенного сока, делая вид, что не слушает. Но её плечи были напряжены, и она не сводила глаз с одного места чуть левее от Элары. Проследив за её взглядом, Элара увидела их — Блейза, Тео и Драко. Они входили в зал все вместе, как всегда, но на этот раз между ними было что-то неуловимо другое. Блейз шёл чуть впереди, Тео — сбоку, а Драко... Драко был позади, и его лицо было таким же пустым, как чистый пергамент. Он не смотрел в их сторону. Или делал вид, что не смотрит. Элара не могла разобрать. Пенси положила ладонь на её руку. — Не сейчас, — прошептала она. — Не здесь. После завтрака. Элара кивнула, хотя каждое движение её собственной головы казалось ей неестественным, замедленным, как в кошмаре, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места. Она поднесла тост ко рту, но так и не откусила. Северус Снейп появился в Большом зале не как обычно — крадущейся тенью вдоль стены, а открыто, по центральному проходу, и его чёрный сюртук хлестал по сапогам, как крыло нетопыря. Он шёл прямо к ней. Элара почувствовала это за секунду до того, как его тень упала на скамью — кожей, затылком, тем внутренним чутьём, которое вырабатывается у всех слизеринцев после первого курса. Она подняла голову, и их взгляды встретились. Его чёрные глаза ничего не выражали, и это было страшнее любой угрозы. — Мисс Вэнс, — его голос был ровным, почти вежливым, и от этого все за столом замерли. — Уделите мне минуту. Это не было просьбой. Элара встала, чувствуя, как взгляды всех — и своих, и чужих — впиваются в её спину, в открытый вырез платья, в её распущенные волосы. Пенси сжала её руку под столом и отпустила. Дафна даже не посмотрела в её сторону — умная девушка, она знала, что в такие моменты лучше не привлекать внимание. Они отошли к нише за одной из каменных колонн, где их не могли видеть студенты, но профессор МакГонагалл, сидевшая за учительским столом, могла наблюдать краем глаза. Снейп встал так, чтобы закрыть Элару собой от остального зала, и она поняла, что это тоже было частью сообщения — не столько защиты, сколько собственнического жеста, которого она никак не ожидала от человека, который ненавидел её отца. — Вчера вечером я получил сову от твоей матери, — начал Снейп, и его голос стал тише, почти ласковым, что было куда страшнее его обычного шипения. — Она выражает беспокойство. Твоей успеваемостью. Твоим поведением. Твоим... внешним видом. Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по её платью — коротко, безоценочно, как у врача, осматривающего пациента. — Я сказал ей, что твои оценки находятся в пределах допустимого, — продолжил он, и в его голосе вдруг прорезалась усталость, которую он не пытался скрыть. — Однако твоя мать настаивает на идеальности. Она пишет: «Элара должна быть лучшей. После всего, что случилось, Вэнсы не могут позволить себе посредственность. Профессор, вы понимаете, о чём я». Он произнёс эти слова чужим, высоким, женским голосом, и это было так точно и так жутко, что у Элары побежали мурашки по рукам. — Понимаю, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Моя мать всегда знает, чего хочет. Снейп посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то, что она не смогла прочитать — возможно, сочувствие, возможно, осуждение, а возможно, просто отражение её собственного страха. — Твоя мать, — сказал он медленно, — требует, чтобы ты была идеальной. Отец требует, чтобы ты была идеальной. Министерство требует, чтобы ты была идеальной. Но я, мисс Вэнс, требую только одного. Чтобы ты не сломалась. Потому что я видел, как ломаются лучшие из нас. И это зрелище не для слабонервных. Он выдержал паузу, и тишина между ними зазвенела, как струна, которую вот-вот перережут. — Твоё платье, — заметил он вдруг, и его бровь чуть приподнялась. — Оно не подходит для завтрака. И вообще... для Хогвартса. — Оно подходит для того, для чего я его надела, — ответила Элара, и в её голосе вдруг проснулось то самое слизеринское упрямство, которое так нравилось Снейпу, когда она была первокурсницей. Он долго смотрел на неё, а потом уголок его губ дрогнул — не улыбка, нет, но что-то близкое к уважению. — Я передам твоей матери, что ты отлично учишься, — сказал он. — И что ты ведёшь себя подобающе. Остальное... остальное я опущу. — Благодарю, профессор, — Элара склонила голову, и её волосы упали вперёд, закрывая лицо. — Иди, — он отвернулся первым, давая ей понять, что разговор окончен. — И, мисс Вэнс... будь осторожна. Не все, кто смотрит на тебя, желают тебе добра. И не все, кто желает добра, умеют это показывать. Она вернулась за стол, чувствуя, как её колени дрожат под платьем, как сетчатые чулки натирают кожу, как туфли вдруг становятся слишком тесными. Пенси посмотрела на неё вопросительно, но Элара только покачала головой — не сейчас, позже. Дафна подвинула к ней стакан с водой, и она выпила его залпом, обжигая горло. Драко сидел на другом конце стола, и она видела его затылок — светлые волосы, падающие на воротник, линию шеи, которую она помнила на ощупь. Он не обернулся. Ни разу. Но когда она поднесла ко рту новый тост, уже не так дрожащей рукой, она поклялась себе, что сегодня, после занятий, она подойдёт к нему. И не отведёт взгляд. Что бы ни случилось. Что бы ни сказали её родители. Что бы ни думал Снейп. Потому что она устала быть идеальной. Она хотела быть живой.