Вкус сладкой ваты с ржавчиной и кровью

Тьма пахла ржавчиной и сладкой ватой. Джек стоял босиком на холодной, липкой земле и не мог понять, когда именно его спальня перестала быть спальней. Только что за спиной была дверь с постером «The Cure», скрипучий паркет и мятая подушка. Он шагнул за порог, и босые ступни коснулись не дерева, а спекшейся земли, перемешанной с чем-то бурым. Обернувшись, Джек не увидел ничего, кроме ржавой сетки забора и черных стволов мертвых деревьев. Комната исчезла беззвучно, будто ее и не было. Парк аттракционов простирался перед ним гнилой пастью. Карусель с лошадьми, с которых слезла краска, застыла в вечном полуобороте. Гирлянды лампочек висели провисшими внутренностями, и ни одна не горела. Но хуже всего был цвет. Всё было в крови. Не алой, свежей, а бурой, запекшейся, старой. Она покрывала сиденья, сползала густыми потеками по столбам, пропитывала плюшевые головы игрушек в тире. Воздух был спертым, тяжелым, как в погребе, где слишком долго хранили мясо. Джек обхватил себя руками. Футболка, тонкая, застиранная, совсем не грела. Ему было девятнадцать, но сейчас он чувствовал себя ребенком, который потерял родителей в супермаркете. Только масштаб потери был другим. Он потерял реальность. — Эй? — голос сорвался, прозвучал жалко. — Есть кто? Тишина ответила ему шепотом ветра, пахнущего падалью. Джек пошел вперед, стараясь не смотреть на ржавые крюки, свисающие с механизмов аттракционов. Ему нужно найти выход. Это просто сон. Очень плохой, липкий, детальный сон. Нужно просто проснуться. Он ущипнул себя за руку — больно. Ударил по щеке — голова дернулась, но декорации не сменились. В горле поднялся комок тошноты. Джек ускорил шаг, переходящий в бег. Ноги скользили по засохшей грязи, подошва попала в лужу, и он с ужасом понял, что лужа теплая и густая. Кровь. Она еще не засохла здесь. Значит, она свежая. Его вырвало. Пустой желудок выплюнул лишь кислую слюну на ржавую решетку водостока. Джек вытер рот дрожащей рукой, и в этот момент он почувствовал это. Взгляд. Тяжелый, липкий, ползущий по загривку, как мокрая от пота ладонь. Он резко обернулся. Пусто. Только тени от неработающих прожекторов ползли по земле, как черви. Но ощущение никуда не делось. Оно давило на плечи, гладило по спине, заставляло волоски на руках вставать дыбом. Джек знал, что больше не один. И это знание было страшнее самой жуткой картины крови на детских качелях. За ним следили давно. Он помнил это. Недели, может, месяцы. Краем глаза — серебристый отблеск в толпе, тень под фонарем, которой не должно быть, чувство чужого дыхания в пустой комнате. А потом эти записки. Всего две. «Мой котёнок сегодня грустит» и «Скоро увидимся, сладкий». Он тогда посмеялся, скомкал бумагу, выкинул. Думал, глупая шутка. Теперь ему было не смешно. Совсем. Час тянулся, как резина. Джек прошел парк вдоль и поперек. Забора не было. Там, где он кончался, начинался густой белый туман, входить в который было страшно до дрожи в коленях. Он стучал по будкам, искал дверь, телефон, что угодно. Только ржавчина и бурая корка на всем. Однажды ему показалось, что плюшевый медведь в луже крови повернул к нему голову с оторванным глазом. Джек отшатнулся и упал, больно ударившись локтем. Слезы брызнули из глаз сами, беззвучно, горячими ручейками по щекам. Ноги больше не держали. Отчаяние — тяжелая, свинцовая штука — навалилось на плечи, пригибая к земле. Джек дотащился до остатков кованого забора, окружавшего колодец желаний, полный стоячей черной воды, и осел вниз, упершись спиной в холодные, шершавые прутья. Он прижал колени к груди, став маленьким, компактным. Таким, каким его хотели видеть. Влажные глаза бессмысленно смотрели в одну точку. Выхода не было. Сон не кончался. Он не услышал шагов. Только смех. Низкий, клокочущий, перекатывающийся, как тяжелые шары для боулинга по нервным окончаниям. И затем голос — тихий, почти интимный, ласкающий каждую букву: — Мой котёнок устал? Джек вздрогнул всем телом. Воздух вокруг сгустился в желе. Из тени, которую не замечал раньше, — огромной, несоразмерной — выступила фигура. Мужчина был мощным, неестественно большим для человека. Серебристый костюм с оранжевыми помпонами обтягивал широкие плечи, бугрился на предплечьях. Лицо — белое, с хищным разрезом красных губ, идущим далеко на щеки, лоб высокий, бровей почти нет. Глаза светились изнутри, желтым, звериным. Древним. Пеннивайз. Охотник, который наконец-то загнал дичь в угол. Джек замер, как мышь под змеиным взглядом. Он узнал его. Не лицо — его он видел впервые. Но взгляд. Тот самый взгляд с улицы. Душ Шарманщик. Тот, кто называл его котёнком с такой нежностью, от которой кровь стыла в жилах. Он сжался еще сильнее, вжимаясь в прутья так, что те впились в позвоночник. Попытался отодвинуться, ноги заскользили по грязи, не находя опоры. Бежать было некуда. — Т-ш-ш-ш, — клоун медленно опустился перед ним на корточки, и колени его хрустнули. Огромная белая перчатка с алыми полосами легла на лицо Джека, взяв его за подбородок. Хватка была стальной, но нежной. Так держат испуганного, дорогого котенка, чтобы не вырвался и не поцарапался. Пальцы были прохладными и неестественно гладкими. — Ну же, милый, куда же ты? Джек дернул головой, но рука держала крепко. Из глаз снова потекли слезы, смачивая перчатку. — Отпусти, — прошептал он онемевшими губами. — Отпустить? — клоун улыбнулся. Улыбка растянулась, открывая ряды зубов, слишком острых для человека. — Я так долго ждал. Так долго смотрел, как ты спишь, как ешь свои дурацкие хлопья, как плачешь в подушку от одиночества. Ты звал меня. Сам не зная. И я пришел на зов, глупый маленький котёнок. Пеннивайз склонил голову набок, разглядывая свою добычу. В его желтых глазах плескалось обожание. Голодное, страшное, нечеловеческое обожание коллекционера, получившего редчайший экспонат. Он наклонился ниже и поцеловал Джека. Мягко, почти целомудренно, но от него пахло землей, сырым подвалом и цирковым попкорном, пролежавшим в могиле сотню лет. Губы были прохладными. Из горла Джека вырвался скулеж — тонкий, звериный звук существа, попавшего в капкан. Он зажмурился, пытаясь исчезнуть, провалиться сквозь землю. Клоун отстранился и рассмеялся. Искренне, радостно, как ребенок, увидевший фокус. — Что, детка, не умеешь? — его голос стал ниже, интимнее, в нем появилась хрипотца. — Хочешь, еще покажу? Раздался треск ткани. Джек почувствовал, как холодный, спертый воздух коснулся груди. Футболка, разорванная в мгновение ока, упала грязными лоскутами. Пеннивайз отстранился-чуть, скользя желтыми глазами, горящими в полутьме, по беззащитному телу. Он осматривал его. Не с похотью. С голодом. С интересом гурмана, оценивающего подачу блюда. Его ухмылка стала шире, когда он заметил выступающие ребра, бледную, почти прозрачную кожу. Клоун цокнул языком. Звук был влажным. — Ох, малыш, — пропел он, проводя кончиками пальцев по худой груди, заставляя парня дрожать. — Тебя дома не кормят? Такой худенький… такой бледный. Ничего. Я позабочусь о своем котёнке. Он навалился всем своим мощным телом, вдавливая Джека спиной в ржавый металл забора. Пахло железом и его дыханием — сладким, гнилостным. Джек забился, как рыба на крючке, когда чужие руки, огромные и неумолимые, сжали его бедра, разводя их в стороны. — Тише… — прошептал клоун ему в ухо, когда Джек издал новый, полный ужаса и боли скулеж. Тело пронзило разрывающей болью, от которой потемнело в глазах. Пеннивайз вошел в него, и это было похоже на вторжение чего-то инородного, чужеродного самой природе. — Котёнок ты неугомонный, тише. Он двигался, и каждое движение заставляло спину Джека тереться о прутья забора. Клоун ловил его искусанные губы, целуя глубоко, забирая дыхание, крики, стоны — всё в себя. Это было не про секс. Это было про обладание. Про поглощение. Про то, как одно существо полностью стирает волю и тело другого. — Потерпи, — шептал он, убаюкивая, и его голос звучал почти ласково, почти по-отцовски. — Это скоро пройдет. Ты привыкнешь. Ты полюбишь. Ты мой теперь. Навсегда. Мой сладкий, маленький, уставший котёнок. Джек смотрел сквозь пелену слез в серое, равнодушное небо над мертвым парком. Аттракционы стояли немыми свидетелями. В луже черной воды в колодце желаний отражалось лишь белое, ухмыляющееся лицо склонившегося над ним. Своего отражения в воде Джек не увидел. Его там больше не было. Осталась только тень, поглощенная большим и вечно голодным хищником.