blackberries and cream

Четыре года назад Ганнибал пробирался через эту тихую, забытую богом глухомань на конференцию, когда его машина приказала долго жить. Во всем городе оказался лишь один механик. Явился он на эвакуаторе с опозданием на несколько часов, возился с двигателем до неприличия долго, а цену заломил безбожно и без капли смущения. Ганнибал пропустил конференцию, зато его бумажник пополнился новой визиткой. Теперь Ганнибал здесь, чтобы вернуть этот долг сполна, и не единожды. Ветхий домишко, снятый его жертвой, жмется к опушке темного, дремучего леса. Ганнибал покидает свое укрытие глубокой ночью — монстр нового времени, шагнувший в реальность из леденящей современной сказки. Винил его смертоносного костюма переливается в резком, стылом сиянии луны. Сама луна — бессловесный, надменный зритель, замерший в исколотом звездами небе. Ветер стих, воздух напоен ожиданием. Из чащи доносится совиный крик. Восхитительная ночь для убийства. Он без усилий отпирает замок на задней двери, скользит внутрь и с легким щелчком притворяет ее за собой. На кухне глаз выколи — тишина и тьма, лишь прерывисто гудит старый холодильник в углу. Стены тонут в дешевых, провисших пузырями обоях, пустые полки похоронены под жирным слоем пыли. На кухонном столе сиротливо теснятся липкие пивные бутылки и недоеденная тарелка с раскисшими хлопьями, насквозь сахарными. Ничего похожего на его собственную кухню в Балтиморе. Ганнибал глубоко, с чувством вдыхает через нос. Под удушливым наслоением скисшего пива и горелого жира бьются два отчетливых аромата. Запах самца-беты — его мишени, мужчины в летах, провонявшего потом, машинным маслом и виски. И более юный, сливочно-сладкий дух омеги — девственного самца на пороге созревания, уже зацелованного первой течкой, но всё ещё слишком зеленого для полной фертильности. У Бо Грэма есть сын. Ганнибал учуял этот запах тогда, много лет назад — в мастерской витал молочно-подростковый аромат связанной с ним по крови омеги, источник которого остался неуловимым. Теперь молоко из аромата почти ушло, уступив место пьянящей густоте жирных сливок и пикантной терпкой ежевике, от которой у Ганнибала сладко тянет под ложечкой. Он движется по следу этого аромата темным коридором. Миновав закрытую дверь мистера Грэма, он на секунду застывает, вслушиваясь в звучный, мерный храп беспробудно спящего. Удовлетворенно кивнув, Ганнибал идет дальше и останавливается у следующей закрытой двери. На гвозде, вколоченном в дешевую фанеру, болтается табличка. Крупные синие печатные буквы выводят: «УИЛЛ», а вокруг них в беспорядке толпятся отпечатки собачьих лап, намалеванные коричневой краской. Ганнибалу до дрожи любопытно увидеть омегу, чей аромат так восхитителен. Он здесь ради убийства, но ничто не запрещает ему слегка отклониться от маршрута. Торопиться некуда. Ганнибал сжимает ручку и распахивает дверь; та отворяется без единого звука, на ухоженных, щедро смазанных петлях. Здесь запах ежевики, сливок и юного омеги перебивает всё. Стены залеплены плакатами с препарированными насекомыми. Рядом с книжным шкафом, до отказа набитым книгами в мягких обложках, притулился шаткий письменный стол, захламленный причиндалами для плетения мушек и брошенными на полпути школьными заданиями. Из распахнутого шкафа извергается одежда: почти сплошь фланель и потертый деним. Побитые молью занавески не в силах до конца затянуть единственное окно, и пронзительно-белое лунное сияние стекает на потертый ковер и высвечивает кровать, где раскинулся Уилл. Ганимед — вот что первым делом проносится в голове у Ганнибала. Прекрасные кудри цвета горького шоколада с каштаном разметаны в диком беспорядке по подушке и бледному лбу, на концах они уже почти сворачиваются в тугие локоны. Темные, густые брови насуплены над смеженными веками, а пушистые кончики ресниц подрагивают на разрумянившихся от сна щеках. Дерзкий, упрямый нос с кривоватой перегородкой. Сочные, малиново-розовые губы разомкнуты. В этих чертах читается классическая красота с полотен эпохи Возрождения — круглящаяся, смягченная юным расцветом. Бледную кожу слегка припудривают солнечные веснушки. Ганнибал гадает, какого цвета у него глаза. Бархатисто-карего? Изумрудно-зеленого? Или, быть может, оглушительно-синего? Ночь так тепла, что Уилл сбросил одеяло во сне. Теперь он весь, как на ладони: лежит на спине, в одних боксерах и просторной пижамной рубашке. Два крошечных холмика упираются в тонкую ткань, и грудь его поднимается и опускается мирно, едва заметно. Эти маленькие груди без труда уместились бы в ладони Ганнибала. Одна рука с изящными костяшками пальцев задрала рубашку, оголив живот, и теперь покоится над впадинкой пупка, подчеркивая тонкую, как стебель, талию. Из-под боксеров выглядывают стройные бедра, обтянутые темно-синей тканью, усеянной мультяшными собачьими костями. У него мускулистые икры, точеные изгибы стоп и красивые розовые пальцы. Уиллу явно не больше семнадцати и не меньше пятнадцати. В своем нежном возрасте он до боли прекрасен. Когда он созреет, его красота будет крушить сердца и вдохновлять на оды. Ганнибал не привык себе в чем-либо отказывать. Если ему выпадает шанс, он его не упускает. А это — слишком соблазнительный шанс. Он приближается к кровати. Уилл дышит медленно и глубоко, его аромат — ровный и мягкий, каким бывает только во сне. Веки не дрожат. Он внутри фазы медленного сна — разбудить его способен разве что внезапный громкий звук или резкая боль. Ганнибал не желает причинять ни того, ни другого. Протянув руку, он мысленно сетует на разделяющие их перчатки, и проводит подушечкой пальца по разрумянившейся от сна щеке Уилла. Останавливается на его пухлой розовой нижней губе, и живое тепло просачивается сквозь латекс, что лежит между их телами. Внутри него разливается еще более густое тепло, когда Ганнибал погружает пальцы в рот омеги, исследует жемчужную белизну зубов и пробует остроту маленьких, заостренных омежьих клыков. Сильный, верткий язык под пальцами Ганнибала оказывается мягким и податливым. Ему хочется протолкнуть пальцы глубже, чтобы Уилл подавился и увлажнил их слюной до самых костяшек, но он одергивает себя. Это уж точно вырвет его из сна. С пальцев Ганнибала в перчатках тянется ниточка слюны, пока он изучает подбородок Уилла, хрупкую линию его шеи, слегка надавливая на пахучие железы. Бледная кожа на его шее девственна и отчаянно манит. Ганнибал наклоняется и, почти касаясь носом кожи Уилла, тянет глубокий, жадный вдох. Веки Ганнибала трепещут и смыкаются. Уилл — это не просто лакомый кусочек, это нетронутый пир, вереница блюд декадентского наслаждения. Ганнибал еще никогда так яростно не боролся с оглушительным альфьим зудом вонзить клыки в нетронутую плоть, подмять, заявить свое право владения. Он заставляет себя отодвинуться, делает глубокий вдох и поправляет брюки, скрывая каменный стояк. Возбужденный член пульсирует, отчаянно желая погрузиться в распростертое перед ним нежное, уязвимое тело, наполнить его семенем до краев, пометить Уилла изнутри и снаружи, навеки сделать своим. Собственные клыки нестерпимо зудят. Ганнибал не может наброситься и спариться с этим юным омегой, как бы властно ни вопили об этом инстинкты. Но смотреть ему никто не запрещает. И трогать. Он садится на край узкой односпальной кровати, матрас податливо проминается под его тяжестью, и тянется к Уиллу. Он осторожно, дюйм за дюймом, задирает его пижамную рубашку, открывая все больше бледной, безукоризненной кожи. Мальчишеское тело худощаво, ребра выпирают — его определенно нужно кормить сытнее, особенно сейчас, когда он продолжает расти. В Ганнибале просыпаются альфа-самцовые инстинкты обеспечения, и он грубо давит их в зародыше. Грудки Уилла маленькие и бледные, размером едва ли больше яблока. Задрав рубашку и зафиксировав ее под мышками омеги, Ганнибал любуется тугими сосками оттенка сахарной ваты — невинными и порочными одновременно. Склонившись, он мягко дует на один из них и с ликованием смотрит, как тот мгновенно твердеет. До чего же чувствительный. Он накрывает обе груди ладонями, без спешки разминая мягкую, податливую плоть. На мгновение он застывает, когда Уилл издает тихий, сонный стон и возится на фланелевых простынях, но тут же продолжает. Взгляд Ганнибала мечется между милым личиком омеги и его прелестными грудями, пока он нежно оглаживает соски Уилла большими пальцами. Губы омеги распахиваются чуть шире, бедра вздрагивают. Сонный румянец разгорается на ангельских щеках еще ярче. Ганнибал продолжает пощипывать, перекатывать и теребить соски между указательным и большим пальцами в перчатках — игриво зажимает, оттягивает и отпускает, снова и снова. К его вящей радости, запах Уилла начинает звучать чувственнее. В воздухе распускается букет сладких, мускусных нот. И, о боже, устоять невозможно. Ганнибал ведет пальцами по торсу Уилла вниз, пересчитывая ребра, ныряя в углубление пупка и упиваясь тем, как омега сладко ежится. Его пальцы касаются острых тазовых косточек Уилла, подцепляют эластичный пояс его боксеров и стягивают их до колен. Крошечный клитор Уилла розовый и нежный. Ганнибал касается его над капюшоном и жадно глядит, как он подрагивает и наливается кровью. Маленькой бусинке почти не нужна помощь, чтобы налиться упрямой твердостью. Ох уж это нетерпеливое юношеское возбуждение. Но ищет Ганнибал другое — то, что спрятано между бедер спящего омеги. Затаив дыхание, он медленно разводит их и проводит латексными пальцами по упругой плоти под худощавыми мышцами. Перед ним раскрывается розовая, прелестная киска Уилла, блестящая от пахучей смазки. Ганнибал медленно выдыхает и облизывается. Лобковые завитки у омеги короткие, вьющиеся и жидкие, самые густые — ниже. Ганнибал перебирает их пальцами, а затем большими пальцами раздвигает мягкие, шелковистые складки. Смазка вытекает из киски Уилла, пока Ганнибал, завороженный, смотрит, как она собирается в капли и срывается на фланелевые простыни. Ганнибал проходится пальцем в латексе по влажным, скользким складкам и сыто улыбается, когда Уилл сквозь сон издает еще один тихий, сдавленный стон и дергает бедрами. Он ласкает роскошную киску Уилла, становясь все смелее с каждым движением, пьет каждый тихий звук, что издает омега, и не моргая смотрит, как его брови сходятся в хмурой складке, а дыхание становится тяжелым и прерывистым. Уилл теперь весь истекает смазкой. Его выделения пропитывают простыни под ним; проснувшись, он будет уверен, что ему просто приснился развратный, липкий сон. Ганнибал больше не может сдерживаться. Он прижимает палец к отверстию, сочащемуся влагой, пробуя, насколько оно тугое. Проводит по нему один раз, второй, а затем погружает палец внутрь по первую фалангу. Внутри Уилл невероятно теплый, бархатистый и влажный. Ганнибал размышляет, он ли первый, кто посягнул на это чудесное, жаркое местечко, или Уилл уже касался себя здесь. Судя по тому, как плотно его вагина обхватывает палец, — нет. Он слишком тугой. Ганнибалу вновь приходится поправить собственный член, истекающий смазкой на дорогой шелк белья, — тот налит до боли и пульсирует от желания. Ему никогда не было дела до девственности партнеров, но мысль о том, что он — первый, кто оказался внутри Уилла, пусть и без его ведома, пробуждает внутреннего альфа-самца. Его обычно дрессируемые инстинкты торжествующе вскидывают голову и утробно урчат от наслаждения. Омега стонет, задыхаясь, пока Ганнибал проникает глубже, погружая палец до конца в киску Уилла. Бледная кожа Уилла покрывается влажным блеском, на лбу выступают бисеринки пота. Маленький клитор конвульсивно дергается. Бедра ходят ходуном. Его прекрасные розовые соски остаются твердыми и торчат вверх на маленьких упругих грудях. Какое божественное зрелище. Будь Ганнибал хоть на йоту менее властным альфой, он бы уже оседлал Уилла и взял его без промедлений. Уилл проснулся бы, сбитый с толку и растерянный, а Ганнибал уже погрузился бы в его девственное лоно и вколачивался до тех пор, пока омега не сорвал бы голос. Интересно, гадал Ганнибал, стал бы Уилл отбиваться или же просто рыдал бы, дрожал и беспомощно скулил, распятый под крупным, сильным телом Ганнибала, задавленный мощью его альфа-феромонов и безжалостным толстым членом, раздирающим его неподготовленное нутро? У Уилла есть стержень, решает Ганнибал, начиная медленно и размеренно вводить и вынимать палец из его киски. Она такая тугая, что даже сквозь обилие смазки цепляется за латекс перчатки, пытаясь затянуть палец обратно. Омега будет царапаться, рычать и плеваться угрозами, думает Ганнибал. Он не сломается покорно. Он будет великолепен в своем ужасе и ярости. Прекрасная фантазия. Ганнибал не сомневается: Уилл все равно будет дрожать и рыдать под ним, как и любой омега, столкнувшийся лицом к лицу с властным, сильным альфой, который хочет взять и не слышит отказа. Довольно. Ганнибал одергивает себя, отрываясь от несбыточных гипотетических возможностей и возвращаясь в текущий момент. Он двигает пальцем быстрее, глубже, задевая и потирая то самое место, где, он знает, свернулась тугим узлом точка удовольствия омеги. Бедра Уилла извиваются, и он выдает новую порцию смазки. Его клитор пульсирует в лад с сердцем. Тихие стоны теперь полны страсти. Второй рукой Ганнибал снова накрывает грудь Уилла, сжимает и перекатывает розовый сосок между пальцами. Ему до ломоты в клыках хочется нагнуться и попробовать его на вкус, припасть губами к этому соблазнительному сосочку и втянуть его в рот, прокусить бледную, молочно-белую кожу на шее Уилла и расцветить ее синяками, развести в стороны его ноги и вылизать промежность, погрузиться языком в его влагалище, смакуя каждый оттенок вкуса омеги. Но нельзя — останутся следы. Поэтому он просто наблюдает. Его янтарные глаза хищно мерцают в темноте, пока стоны Уилла набирают высоту, пока его милое личико кривится в сладкой муке, пока его прекрасное тело выгибается, а малиново-красные губы распахиваются, втягивая тяжелое, рваное дыхание. Аромат Уилла сгущается в воздухе, становясь сладким и мускусным от возбуждения. Грудь вздымается, вжимаясь в ладонь Ганнибала. Бедра толкаются навстречу пальцу Ганнибала, требуя большего, но Ганнибал не может рискнуть и ввести второй, чтобы не сделать ему больно. Уилл выгибается дугой и издает последний, сдавленный вскрик. Влагалище сжимается вокруг пальца Ганнибала в перчатке — тот все так же неутомимо двигается внутри — и ритмично пульсирует. Смазка течет по руке Ганнибала. Струйка брызгает на простыни под ним. Его сосок каменеет под пальцами Ганнибала еще сильнее. Лицо и очаровательно оттопыренные уши залиты восхитительной краснотой, голова запрокинута, темные кудри в диком беспорядке рассыпаны по подушке. Лицо искажено неистовым наслаждением. Темные ресницы трепещут на пылающих щеках. Когда оргазм Уилла стихает, Ганнибал осторожно вынимает свой мокрый, блестящий от смазки палец из его влагалища. Он подносит руку к носу и медленно, глубоко тянет воздух. Рот мгновенно наполняется слюной. Он просто не может позволить нектару пропасть. Он слизывает смазку с перчатки, и даже резкий привкус латекса не в силах испортить эту сладость. Этого вкуса Ганнибал не забудет никогда. Он встает, аккуратно стягивает испачканную перчатку, выворачивая ее наизнанку, и прячет в карман винилового костюма. Из другого кармана достает свежую, натягивает ловкими движениями. Он долго, пристально осматривает плоды своих стараний. Уилл безмятежно лежит на спине, понятия не имея, что с ним только что случилось. Трусы спущены до колен, ночная рубашка задрана, открывая взгляду грудь. Внутренняя сторона бедер лоснится от смазки, которая расползается темными пятнами по простыням. Его промежность влажная, розовая и припухшая. Темные кудри в беспорядке разметались вокруг головы, а румянец на щеках уже сменился на более мягкий, приглушенный, сонный. Глаза закрыты, пухлые губы приоткрыты, дыхание замедленное и ровное. Одна рука безвольно покоится на боку, другая — на животе. Будь у Ганнибала с собой альбом, он бы сел и зарисовал в мучительных подробностях этот аппетитный пир, раскинувшийся перед ним. Вместо этого он впитывает каждый нюанс, чтобы сохранить его живой, дышащей картиной в одной из комнат своего мысленного дворца. Уилл поселится там до конца жизни Ганнибала — теплая, развратная спящая красавица, тихо ворочающаяся на шелковых королевских простынях, которые Ганнибал наколдовал для своего ложа в лунном свете. Теперь, когда в его сознании все разложено по полочкам, Ганнибал натягивает Уиллу боксеры обратно на бедра, прикрывая его прелестную киску. Дешевая ткань мигом пропитывается смазкой и спермой. Он одергивает вниз простую белую пижамную рубашку, прячет его красивые груди. Не может устоять — проводит пальцами в перчатках по локонам Уилла, аккуратно распутывая завитки. Омега тихо бормочет во сне, подставляя щеку под покрытую латексом ладонь, и Ганнибал в последний раз гладит его милое личико. Уилл затихает с тихим вздохом. Ганнибал делает вдох, позволяя аромату ежевики и сливок просочиться в каждую альвеолу. Затем поворачивается и выходит из комнаты. Сегодня ему нужно зарезать свинью.