Море знает, кому посвящена песня

Юрмала в конце июля всегда выглядела так, будто собиралась на важный вечер и никак не могла решить, надеть ей солнце или оставить всё в лёгкой прибалтийской серости. С утра было тепло, но у моря держался ветер. Он ходил между соснами, цеплялся за вывески кафе, переворачивал рекламные листовки фестиваля и без всякого уважения к звёздам забирался под рукава. Туристы на Йомас гуляли в футболках, местные в тонких куртках, артисты кто во что успел переодеться между аэропортом, отелем и репетицией. В Юрмале вообще быстро становилось ясно, кто приехал отдыхать, а кто работать: отдыхающие смотрели по сторонам, работающие в телефон. Ирина Александровна как раз смотрела в экран. Машина остановилась у отеля, водитель вышел открывать багажник, а она ещё несколько секунд сидела на заднем сиденье, дочитывая сообщение. Светлый спортивный костюм почти сливался с обивкой салона, большие солнечные очки закрывали половину лица, волосы были заколоты крабиком на затылке. На запястье белели массивные часы. Кольца на пальцах вспыхивали в полутьме машины короткими бриллиантовыми искрами каждый раз, когда она прокручивала экран. Снаружи кто-то уже узнал её. Не подходил, не окликал, просто замедлил шаг, и этого было достаточно. Ирина убрала телефон в сумку, подняла глаза на дочь. — Пройдём быстро? Лала посмотрела через стекло на вход в отель, потом на двух девушек у клумбы, которые делали вид, что фотографируют цветы. — Быстро уже не получится, но получится спокойно, — Ирина усмехнулась и вышла из машины. Она не любила привлекать внимание в дороге. На сцене пожалуйста, там за это хотя бы платили и ставили свет. В холлах, аэропортах, лифтах и гостиничных завтраках чужое внимание становилось липким, как пролитый сок на столике в детском кафе. Люди смотрели с любовью, иногда с растерянным восторгом, иногда просто из любопытства, но после многих лет публичной жизни любовь посторонних начинала напоминать слишком яркую лампу над зеркалом: вроде полезно, а лицо от неё устаёт. Лала взяла из машины папку с расписанием, небольшой чёрный органайзер и косметичку, которую Ирина оставила на сиденье. Чемоданами занялся водитель вместе с портье. Портье был молодой, светловолосый, с латышским акцентом и старательной улыбкой человека, которому утром уже объяснили, кто сегодня заезжает. — Labdien, Ирина Александровна. Добро пожаловать! Ваш номер уже готовый, — сказал он и тут же смутился от собственной грамматики. В холле пахло свежими лилиями, кофе и дорогим средством для мытья пола. У стойки регистрации стояла женщина из оргкомитета с бейджем на шее. Он висел криво, но сама женщина держалась ровно. Фестивали вообще держались на таких людях: у них в сумке всегда находился запасной пропуск, ручка, пластырь, зарядка для телефона и ответ на вопрос, который никто ещё не задал. — Ирина Александровна, добрый день! Мы очень рады, что вы уже здесь. Машина на завтра подтверждена, проходки будут у Лалы, гримёрка у вас, как просили, с отдельным входом. — Отдельный вход — это прекрасно, — сказала Ирина. С каждым годом она начинала ценить отдельный вход больше цветов. Организаторша улыбнулась с лёгким запозданием. Лала взяла неё ключи, уточнила этаж, время подачи машины и попросила заменить в номере приветственное шампанское на воду и чай. Ирина повернула к ней голову. — Шампанское-то за что пострадало? — Оно не пострадало. Оно переедет в соседний номер. — Вот так и рушатся судьбы.. — Мам, у нас завтра плотный день. — У нас всегда плотный день. Лала ничего не ответила, только положила ключ-карту в органайзер. Она отвечала за плотные дни без лишнего героизма: записать, подтвердить, перепроверить, вовремя подать очки, забрать лишний букет, найти человека, который видел другого человека, у которого ключи от нужной двери. В её собранности не было нажима, она давно научилась раскладывать хаос по папкам, и хаос, надо отдать ему должное, часто с ней соглашался. В лифте Ирина сняла очки и потерла переносицу. Дорога не была долгой, но в дороге всегда было слишком много людей: водитель, встречающие, звонки, сообщения, чьи-то «мы вас очень ждём», «буквально на пять минут интервью». Иногда ей казалось, что настоящая тишина начинается только на высоте пятого этажа, когда лифт закрывается, а телефон на несколько секунд теряет сеть. — Завтра в двенадцать машина, — сказала Лала, сверяясь с расписанием. — В час площадка. В два технический прогон, а в четыре обещал быть Крутой. Ирина не подняла глаз. — Обещал? — Так написали, — Лала отметила что-то карандашом. — Он спрашивал, прилетела ли ты. — Когда? — Вчера вечером. Звонил мне, потому что ты не брала трубку. — Я спала. — Ты смотрела сериал. — Я отдыхала культурно. Лала улыбнулась, но не стала развивать. Имя Игоря Яковлевича в их расписаниях появлялось регулярно: звонки, поздравления, общие знакомые, песни, фестивальные разговоры, чьи-то юбилеи, чьи-то программы, чьи-то вечные «надо бы встретиться нормально». Нормально не получалось несколько лет, у всех были гастроли, самолёты, концерты, города, чужие дни рождения, семейные дела и странная взрослая привычка откладывать живые встречи, будто телефон способен заменить взгляд. Ирина относилась к нему хорошо. По-настоящему хорошо, без привычного светского сахара. Они могли долго говорить ни о чём и вдруг очень точно о главном, могли ругаться из-за тональности, смеяться над чужими пресс-релизами, обсуждать здоровье, музыку, погоду, артистов, которые «совсем уже», и артистов, которые «ещё ничего». Он был в её жизни человеком с постоянным номером в записной книжке и плавающим местом в расписании. Наверное, именно поэтому завтрашняя встреча немного мешала дышать. В номере на столе стояли фрукты, карточка от отеля, белые чашки, чайник и всё-таки бутылка шампанского в ведёрке со льдом. Переехать в соседний номер она явно не успела и выглядела от этого почти довольной. Ирина вошла первой, прошла к окну. Море лежало за стеклом широким серым листом, на котором ветер писал что-то мелкое и нервное. Пляж был виден сбоку: несколько людей шли вдоль воды, ребёнок в красной куртке копался в песке, чайка стояла у урны с видом собственника. — Нормально, — сказала Ирина. Для гостиничного номера это была высокая оценка. Лала поставила папку на стол и открыла шкаф. — Костюм на завтра повесить сразу? — Повесь. И позвони, чтобы к вечеру привезли отпариватель. — Уже попросила. — Умничка-девочка. — Мне почти пятьдесят, мам. — Для хорошей девочки возраст не помеха. Лала покачала головой, но улыбнулась. Она достала из чемодана вещи: ещё один светлый костюм, чёрные брюки, блузу, косметичку, коробочку с украшениями. Всё ложилось по местам быстро, без суеты. Ирина прошла к столику, взяла пачку сигарет, потом посмотрела на датчик дыма на потолке. — Они издеваются! — Есть балкон, — сказала Лала. — То есть счастье всё-таки предусмотрено! Балкон выходил на боковую сторону, где море было видно между соснами и крышей соседнего корпуса. Ирина вышла, прикрыла за собой дверь, закурила и сразу немного успокоилась. Сигарета была плохой привычкой, старой, верной и давно переставшей обещать что-то новое. Она не лечила нервы, просто давала рукам занятие. Внизу у служебного входа разгружали коробки с аппаратурой. Двое рабочих спорили на латышском, потом один перешёл на русский: — Нет, сюда нельзя, я тебе сказал. Там уже сцена схема другая. — Какая другая? Вчера была такая! — Вчера всё было такая. Сегодня всё другое. Ирина тихо рассмеялась. Фестиваль начался. За стеклом Лала говорила по телефону, спокойно уточняя, где будут пропуска, кому отдать список гостей, почему в гримёрке опять поставили сладкую газировку и кто решил, что чай с жасмином — универсальный ответ на все человеческие потребности. Ирина слушала её голос вполуха и смотрела на море. Через несколько часов город наполнится знакомыми лицами. Валера Леонтьев наверняка появится в коридоре так, будто вышел не из машины, а из музыкального номера. Пугачёва, если будет, соберёт вокруг себя отдельную погоду. Киркоров устроит маленькую премьеру даже в лифте. Агутин с Варум пройдут где-нибудь рядом, тихие и будто со своим внутренним метрономом. А Раймонд, если приедет на площадку, посмотрит на весь этот блестящий балаган с таким видом, с каким человек смотрит на младших родственников, опять устроивших праздник в его гостиной. Игорь тоже будет. Она затянулась, стряхнула пепел в маленькую стеклянную пепельницу, которую нашла на балконе с благодарностью, почти нежностью. Несколько лет без нормальной встречи — странная вещь. Человек остаётся привычным голосом в трубке, фразой «ну как ты там?», поздравлением в день рождения, сообщением с одной скобкой, отправленным в неподходящее время. А потом ты вдруг должна увидеть его целиком: руки, глаза, походку, паузы, возраст, который вы оба делаете вид, что не обсуждаете. Ирина докурила до половины, погасила сигарету и вернулась в номер. — На завтра что надеть? — спросила Лала. — Что-нибудь, в чём можно пережить искусство. — Светлый костюм? — Светлый костюм переживал и хуже.

***

На следующий день у «Дзинтари» было людно уже к полудню. Машины подъезжали одна за другой, кто-то доставал чехлы с костюмами, кто-то нёс цветы, кто-то ругался в рацию, кто-то искал режиссёра, который, судя по лицам окружающих, уже успел быть нужен всем одновременно. Возле служебного входа пахло кофе, влажным деревом, солнцезащитным кремом и прогретыми проводами. Над афишами хлопал ветер. На одной из растяжек Ирина увидела своё имя рядом с именами людей, с которыми жизнь то сводила, то разводила по разным самолётам. — Пропуска у меня, — сказала Лала. — Гримёрка готова. Леонтьев тоже уже на площадке. — Конечно, — ответила Ирина. — Валера всегда появляется там, где скоро начнут страдать костюмы и звук. — Он спрашивал, приехала ли ты. — И что ты сказала? — Что ты в пути. — Какая удобная формулировка. Я вообще всю жизнь в пути. У служебного входа их встретила девушка из команды, кажется, Лиене. Она говорила по-русски быстро, мягко проглатывая окончания. — Ирина Александровна, labdien. Вы можете пройти прямо на сцена, там сейчас Лайма репетирует, потом техническая пауза будет. Кофе хотите? У нас есть нормальный, не автомат. — Вот за это Латвию уже можно любить, — сказала Ирина. — Я принесу, да? С молоком? — Без. — Без молока, хорошо. Lūdzu², сюда. Коридоры «Дзинтари» жили своей фестивальной жизнью: кто-то смеялся за дверью гримёрки, где-то распевались, в открытом проходе промелькнул блестящий рукав пиджака, у стены стояли два букета в вёдрах. На стуле сидел мужчина с гитарой и ел яблоко, держа инструмент на коленях как ребёнка. Из дальнего угла донеслось знакомое: — Ирка приехала? Ирина обернулась. Леонтьев шёл навстречу в тренировочных штанах, яркой куртке и очках, с видом человека, который уже с утра успел сделать растяжку, поругать звук и простить человечество за недостаток вкуса. — Валера-а-а, — протянула она, и лицо у неё сразу стало теплее. Они обнялись по-настоящему, без камерного угла и без расчёта на фотографа. Леонтьев сильно пах парфюмом и кажется, он остался и на Ирине. — Ты чего такая спортивная? — спросил он, оглядывая её светлый костюм. — На репетицию или в санаторий сбежала? — Совмещаю. В нашем возрасте любое мероприятие должно иметь лечебный эффект. — Не начинай про возраст! Я сегодня уже слышал от костюмера, что мне надо беречь колени. Я ей сказал: милая, мои колени видели больше оваций, чем ты зарплат! Лала поздоровалась с ним, и он тут же взял её за руку. — Лалочка, ты мать береги. Тут все сумасшедшие. Особенно те, кто делает вид, что нормальные. — Я знаю, Валер. — Вот! А если Игорь будет умничать, скажи мне. Я его отвлеку. — Чем? — Собой. Это всегда работает. Ирина рассмеялась. Рядом кто-то попросил Леонтьева на площадку, он махнул рукой, сказал «иду, иду, без меня всё равно красиво не получится» и исчез в коридоре. Лала посмотрела ему вслед. — С ним сразу как-то легче. — С ним сразу громче, — сказала Ирина. — Но и да, легче. Обе они вышли к сцене. Зал был почти пустой, но на сцене уже кипела работа. Свет двигался по полу прямоугольниками, на пульте кто-то считал доли, техник на коленях закреплял кабель чёрной лентой. В центре стоял рояль, закрытый и важный, как чиновник на приёме. Настоящий микрофон ждал на стойке у края сцены, но Лайме до него пока не было дела. Она репетировала в стороне от стойки, вместе с двумя танцовщицами. На ней был чёрный шёлковый костюм, сверху джинсовка оверсайз, кепка и солнечные очки. В руке — обычная пластиковая бутылка воды. Лайма держала её у губ и пела в неё так спокойно, будто вся история эстрады только для этого и придумала микрофоны: чтобы на репетициях можно было обходиться без них. Две танцовщицы шли за ней по диагонали. Одна сбивалась на повороте, вторая раньше времени уходила в сторону, свет ловил их с запозданием. Лайма остановила музыку жестом. — Нет, девочки, смотрите. Здесь вы меня обгоняете, и получается, что я бегу за собственным номером. Это плохая идея. Я за мужчинами столько не бегала, сколько вы мне сейчас предлагаете за светом! Девушки засмеялись. — Ещё раз, — сказала Лайма. — Отсюда. Только не надо делать красиво раньше времени! Красиво будет потом, когда я разрешу. Режиссёр из зала поднял руку. — Лайма, если ты останешься ближе к центру, свет будет лучше. — Если я останусь ближе к центру, девочки будут танцевать у меня в спине! Это будет не номер, а очередь в паспортный стол. — Тогда давайте сдвинем их левее. — Вот. Уже теплее, — она отпила воды, снова подняла бутылочку к губам и пропела кусок. Голос прозвучал приглушённо, почти домашне, без сцены и аппаратуры. От этого в нём стало больше рабочего нерва: кухня номера, где всё ещё можно испортить, исправить, передвинуть, передумать. Ирина остановилась у края сцены. Лайма двигалась экономно, но точно. На развороте джинсовка сползала с одного плеча, шёлк ловил свет, танцовщицы подстраивались под её шаг, она будто проверяла номер телом, а не только голосом. Проверяла, где успеет вдохнуть, где сможет повернуться, где музыка даст ей полсекунды, где придётся украсть эту полсекунды у самой себя. Неподалёку от сцены стоял Андрей. Он разговаривал с администратором, держа в одной руке бутылку воды, в другой — чехол с очками. Потом поднялся на пару ступенек, оставил что-то у края сцены, сказал Лайме пару слов на ухо. Она коротко кивнула, не прекращая объяснять танцовщицам рисунок. Через минуту Андрей заметил Ирину и подошёл. — Добрый день. — Андрей, здравствуйте. — Как добрались? — Хорошо. Юрмала пока делает вид, что рада. — Она рада, просто по-своему, — он улыбнулся. В нём была редкая для фестиваля спокойная практичность. Андрей Латковский не создавал вокруг себя событий, зато умел сделать так, чтобы события не падали на голову близким людям слишком тяжёлым предметом. Взял у Лалы какие-то документы, передал администратору, уточнил про трансфер после репетиции, снова посмотрел на сцену. — Лайма с утра гоняет свет, — сказал он. — Все уже проснулись. — Это полезно, — ответила Ирина. — Некоторые только так и включаются. На сцене Лайма закончила проходку, сказала танцовщицам: «Пять минут, только не разбегайтесь далеко», и наконец посмотрела к входу. — Ир! — Ирина поднялась на сцену. Они обнялись легко и привычно, как обнимаются люди, которые много раз встречались на сборных концертах, юбилеях, фестивалях, в аэропортах, за кулисами и у гримёрных зеркал, но ни разу не сидели вдвоём достаточно долго, чтобы разговор стал личным. — Ты когда прилетела? — спросила Лайма. — Вчера. Успела посмотреть на море и понять, что оно выглядит лучше всех нас. — Оно просто не участвует в репетициях. — И правильно делает. Лайма рассмеялась, сняла очки и зацепила их за вырез топа. — Отлично выглядишь! — Это спортивный костюм. Он многое прощает. — Ну тогда надо брать два. — У тебя кроксы. Ты победила. — Я танцую, у меня алиби! — Удобное! — Очень. Рекомендую. Ирина окинула взглядом сцену, танцовщиц, бутылочку в руке Лаймы, рояль в центре. — Игоря ещё нет? — Он к четырём. — Понятно. Значит, есть время передумать. — Насчёт номера? — Насчёт всей жизни. Но начнём с номера, — Лайма усмехнулась этой реплике и отпила воды. — Ты с ним говорила? — С Игорем? По телефону - да, виделись давно. — У всех теперь такие графики, что проще родиться заново, чем встретиться. — Родиться заново тоже надо вписать в расписание! — Лала впишет. Ирина посмотрела на дочь, стоявшую внизу у первого ряда с папкой. — Она впишет, и ещё пришлёт напоминание за сутки. Лайма проследила за её взглядом. — Хорошо, когда есть кто-то с папкой. — Хорошо, когда есть кто-то, кто помнит, где у тебя вода, машина и здравый смысл, — сказала Ирина, кивнув в сторону Андрея. Лайма посмотрела туда же. Её мужчина как раз пытался объяснить латышскому технику, что кабель у входа лучше убрать до того, как о него кто-нибудь споткнётся и станет частью программы. — Да, — сказала она. — Он полезный человек. — Очень романтично звучит, — Они обе засмеялись. Ровно настолько, чтобы рядом это приняли за обычную светскую болтовню. Из коридора донёсся голос Леонтьева: — Кто-нибудь видел мой ремень? Не тот, который красивый, а тот, который держит штаны! — Валера уже в форме, — сказала Лайма. — Валера родился в форме, — ответила Ирина. — Он спрашивал про тебя. — Он всех спрашивает про всех, а потом всё равно знает первым. — Это талант. — Профессия! Внизу Лала что-то обсуждала с Лиене. Девушка из команды принесла кофе в картонном стакане и осторожно подняла его Ирине на сцену. — Без молока, как вы просили. Осторожно, горячий. — Paldies, — сказала Ирина. Лиене улыбнулась. — Очень хорошо сказали. — Я старалась. — У нас сегодня всё немного задерживается, но будет хорошо. — Это девиз любого фестиваля. — Да, — серьёзно сказала Лиене. — Но у нас правда будет. Она убежала к пульту. Ирина сделала глоток кофе. Кофе оказался нормальным, это уже выглядело почти подозрительно. Лайма снова подозвала танцовщиц. — Давайте ещё раз с поворота. Только теперь без паники. Паника у нас будет вечером, когда выяснится, что костюмы никто не отпарил! Музыка пошла с середины. Лайма начала движение чуть раньше счёта, на вдохе. Танцовщицы подхватили её с двух сторон, шагнули назад, развернулись, снова сошлись ближе к центру. Лайма пела в бутылку, иногда убирая её от губ, чтобы дать телу пройти движение свободнее. На одном месте она остановила музыку сама. — Вот здесь плохо. — Почему? — спросил режиссёр. — Потому что я хочу два движения, а успеваю одно. Второе оставим для молодости, она всё равно где-то должна пригодиться. Одна из танцовщиц прыснула. — Не смеяться, работать, — сказала Лайма, но сама улыбнулась. — Ещё раз. Ирина смотрела внимательно. — Здесь хорошо, — сказала она, когда музыка оборвалась. — Только на втором повороте свет тебя съедает. — Я тоже сказала. — Значит, ты тоже права. — Как неожиданно. С пульта донеслось: — Мы поправим! — Вот видишь, — сказала Ирина. — Люди ещё способны к развитию. Лайма посмотрела на неё поверх очков. — Ты сегодня добрая. — Я же в отпускном костюме. А он смягчает характер. — Надень его, пожалуйста, на ужин. — На ужин я надену выражение лица. — То самое? — У меня их несколько. — Береги лучшее для камер. — Для камер у меня отдельное. Они переглянулись, и в этом взгляде неожиданно оказалось больше общего, чем требовалось для простой коллегиальности. Сцена, возраст, усталость, привычка держать лицо, умение не показывать лишнего — всё это создавало между ними короткую понятную дорожку. Ни дружбы, ни доверия, ни откровенности, просто узнавание человека своей породы. Потом в зале кто-то сказал: — Игорь Яковлевич приехал. Фраза прошла по площадке быстро, как сквозняк. Режиссёр обернулся. Звукорежиссёр снял наушники с одного уха. Лиене выпрямилась у прохода. Андрей посмотрел на часы и слегка улыбнулся. Лала подняла глаза от папки. Ирина поставила стакан с кофе на край рояля. Лайма поправила кепку. — Кум явился, — подумала она. Игорь вошёл в зал со стороны бокового прохода. В одной руке стопка бумаг, в другой телефон. С ним шёл молодой помощник, что-то торопливо объясняя, но Игорь слушал вполуха, уже оглядывая сцену. Он выглядел уставшим, загорелым, занятым и довольным собой ровно настолько, чтобы это раздражало тех, кто его любил. — Labdien, — сказал он кому-то из местных, потом поднял взгляд на сцену. — Ну что, живые? — Пока ты ехал, успели состариться, — ответила Лайма. — Тебе не идёт жаловаться. — Я не жалуюсь, фиксирую ущерб. Игорь поднялся на сцену, поцеловал Лайму в щёку. — Здравствуй! — Здравствуй. Раймонд бы сказал, что ты опять приехал с лицом человека, который всё придумал по дороге. — Раймонд бы был как обычно прав. — Обычно? — Лайма прищурилась. — Всегда, когда слышит. Она махнула рукой, принимая ответ. Игорь повернулся к Ирине. На секунду между ними стало тихо. Вокруг ходили техники, кто-то двигал стойку, Леонтьев в коридоре всё ещё искал ремень, Лиене говорила в рацию: «jā, jā, сейчас». Но несколько лет телефонных разговоров не отменяли первой встречи лицом к лицу. — Ирина Александровна, — сказал Игорь. — Игорь Яковлевич. Он улыбнулся. — Всё официально? — Пока не решу. Он подошёл ближе и обнял её. Без долгой паузы, но теплее, чем требовал фестивальный этикет. Ирина почувствовала знакомый запах парфюма и табака, услышала короткое «ну наконец-то» почти в ухо и почему-то сразу вспомнила, как много раз за эти годы они заканчивали разговор фразой «увидимся скоро». Но скоро оказалось растяжимым понятием. — Хорошо выглядишь, — сказал он, отступая. — Ты мне это по телефону уже говорил. — По телефону я был уверен. Сейчас проверил. — И? — Не обманул. — Себя или меня? — Публику. — Тогда ладно. Игорь рассмеялся и поставил бумаги на рояль. — Валера здесь? — Ищет ремень, — сказала Лайма. — Значит, рабочий процесс идёт. Леонтьев, словно услышав собственное имя через стены, появился в боковом проходе. — Я всё слышу! И ремень нашёл! Игорь, ты опять приехал с нотами или с проблемами? — Это одно и то же, — сказал Игорь. — Вот поэтому я танцую, а не пишу. — Ты ещё и поёшь. — Это я для красоты. Леонтьев поднялся на сцену, обнял Игоря, потом Лайму, потом снова Ирину, как будто проверял, все ли на месте. После этого куда-то исчез, утащенный костюмером. Его присутствие оставило после себя запах ощущение, что площадка окончательно проснулась. Игорь сел за рояль. — Есть новая вещь, — сказал он, раскрывая папку. — Для кого? — спросила Лайма. — Для начала для рояля. — Умный ход, — сказала Ирина. — Рояль не спорит. — Ты позабыла рояли. Игорь пробежал глазами по листам. Помощник подтянул микрофон ближе, режиссёр спустился на несколько рядов вниз, да и вообще на площадке стало спокойнее. Даже те, кто делал вид, что занят, слушали уже заранее. — Текст пока черновой, — сказал Игорь. — Я хочу попробовать мелодию без лишних разговоров. — Тогда ты выбрал странную профессию, — заметила Лайма. — И странную компанию, — добавила Ирина. Он поднял руки. — Две минуты. Потом будете издеваться. — Мы можем совмещать, — сказала Лайма. — Я знаю. Он сыграл первые аккорды. Мелодия пошла негромко, без вступительного жеста, которым обычно требуют внимания. Она будто появилась уже в середине чьей-то мысли. Не просила любить себя, не старалась понравиться с первой ноты, а заполняла место в зале, как человек, которого давно ждали, хотя никто не признавался. Ирина слушала сначала рабочим слухом. Где будет куплет, где можно войти, где припеву нужен воздух, где текст обязан быть точнее. Она всегда так слушала новый материал: сначала ремеслом, потом уже всем остальным. Сердце могло подождать, оно всё равно редко спрашивало разрешения. В какой-то момент она перестала смотреть на руки Игоря и перевела взгляд на окно сбоку сцены. Там, за стеклом, шевелились сосны. Между ними блестел кусок моря. Свет от воды ложился на пол холодной полосой. Она вспомнила не событие, а ощущение: поздний звонок, включённый на громкую связь телефон, ночь за окном, собственный голос, который звучит спокойнее, чем внутри. Такие воспоминания не приходят картинкой, а температурой. Ирина сделала глоток остывшего кофе и поставила стакан обратно. Лайма стояла рядом с танцовщицами, всё ещё держа бутылочку. Обычно она слушала музыку телом сразу: плечами, шеей, пальцами, ступнями. Сейчас тело тоже слушало, но сдержаннее. На одной фразе она чуть подняла подбородок, словно хотела поймать мелодию раньше, чем та уйдёт в припев. Игорь играл с закрытым лицом. За роялем он становился другим: меньше слов, меньше обаяния, меньше этих привычных мужских попыток выехать на улыбке. Музыка делала с ним неприятно честную вещь — оставляла без защиты. Мелодия поднялась, задержалась, развернулась. Ирина поняла, что это будет хит, ещё до того, как Игорь дошёл до конца. У хитов есть своя наглая физиология: они сразу знают, как попасть в дыхание зала. Потом им приделают текст, аранжировку, свет, красивую историю для интервью. Но кость уже есть. Нерв уже есть, а стальное нарастёт. Игорь остановился. — Ну? — спросил он. Лайма открутила крышку бутылки, сделала глоток и закрутила обратно. — Ещё раз. — Сразу? — Ага. Он посмотрел на Ирину. — А ты? — Сыграй. Он сыграл снова. На втором разе стало хуже. В хорошем смысле. Мелодия перестала быть новой и начала вести себя как знакомая. Ирина уловила место, где голос мог чуть сорваться, если дать ему лишнюю правду. Лайма тихо пропела кусок, проверяя ход. Игорь подстроился под неё, почти незаметно замедлил две доли, потом вернул темп. — Здесь не надо давить, — сказала Лайма. — Она сама идёт. — Она идёт, если её держать, — ответил Игорь. — Если держать слишком сильно, она начнёт хромать. — Балетмейстер проснулся. — Я сегодня весь день балетмейстер, певица придёт вечером. Ирина подошла ближе к роялю. — Текст о чём? — Пока думаю. — Опасная стадия. — Почему? — Пока автор думает, песня уже кому-нибудь принадлежит. Игорь улыбнулся, но пальцы у него остались на клавишах. — Ты очень быстро делишь имущество. — Опыт. Лайма посмотрела на Ирину, потом на Игоря. — В программу ты её хочешь? — Хочу попробовать. — На ком? — спросила Лайма. — Посмотрим. Ирина взяла со рояля свои очки. — Вот это мужское «посмотрим» надо когда-нибудь записать и выпускать вместо ответа на все вопросы. — Будет хит, — сказал он. — Ты про песню или про «посмотрим»? — спросила Лайма. — Про всё. На этот раз они обе засмеялись. Лёгкий смех, рабочий, без опасной глубины. Режиссёр подошёл ближе, начал говорить о том, что песню можно поставить в середину программы, но нужно понять, кто берёт номер, какая будет пластика, какой свет, какой финал. Лиене записывала, путая русские падежи, но точно ловя смысл. Андрей стоял у края сцены и смотрел на Лайму так, как смотрят люди, привыкшие различать усталость по положению плеч. Лала подошла к Ирине. — Всё хорошо? — Да. — Точно? Ирина надела очки, хотя в зале было не так уж ярко. — Хорошая песня. — А я не про песню. Ирина посмотрела на дочь поверх очков. Спокойно, мягко, с лёгким предупреждением. — А я пока про неё. Лала кивнула и закрыла папку. Сцена снова зашевелилась. Игорь обсуждал с режиссёром вступление, Лайма пробовала пройти под мелодию несколько шагов, потом останавливалась, возвращалась, меняла поворот, Ирина слушала со стороны, иногда бросала короткие замечания. Леонтьев же опять появился в проходе, уже с ремнём, и сказал, что если эту песню никому не отдадут, он заберёт себе «и будет страдать красиво». Снаружи Юрмала продолжала заниматься июлем: пахла хвоей, кофе и морем, держала ветер наготове, грела деревянные скамейки у концертного зала. Внутри концертного зала новая песня ходила от рояля к импровизированному микрофону, от сцены к пустым рядам, от пустых рядов к тем, кто слишком хорошо умел слышать подтекст. К концу репетиции никто так и не понял, чья она. Это было неудобно. И довольно интересно.